чуть-чуть правдивые сплетни

      Васе очень не хотелось попадать обратно в полевой госпиталь, и на то было целых пять причин.       Первая — он вышел из него всего пару недель назад, когда они решили проэкспериментировать с лавово-флогистоновыми потоками, и Костя по его милости и вине заработал себе пару поверхностных ожогов — ну, а кто ж знал, что от кидания в магмовые волны объектов среднего масштаба пойдут такие брызги? Вот и он не знал — догадывался, но не знал, поэтому все обвинения следует считать снятыми.       Вторая — Любава с каждым разом успешно трансмутировала в свою более строгую и циничную версию. Если по приезде в Натлан она ограничивалась парой прикрикиваний и шебуршащим где-то в углу ворчанием, то на сей раз раздавала ему щелбаны заместо орденов — быстро и бесплатно. — Ещё один раз ты окажешься в госпитале — помяни мое слово, выйдешь только ногами вперёд, — пригрозила ему медсестра, угрожающе брызнув излишками лекарства в воздух — от него пахло чем-то ядрёно-прохладным, пробивающе-кислотным и вязким. — Я и так выхожу ногами вперёд, — недоумевающе ответил ей Вася. — Ну, а как-то по-другому можно?       Медсестра закатила глаза, дернув его руку на себя — жгут затянулся выше локтевого сгиба и продавливал мышцы; синеватый кончик болтался где-то под застёжкой, — и проспиртованная ватка оросила кожу пробирающим до дрожи холодком.       Ему не нравились уколы: Любава, разумеется, в этом деле поднаторела, но нагнетающе-нарастающее предвкушение боли не относилось к спектру его гастрономических интересов, а медсестра, напротив, будто растягивала это удовольствие гимнастической ленточкой, вертясь среди своих склянок и шприцов. — Любав, давай быстрее, пожалуйста, — попросил он, поерзав в кровати и прикрыв глаза. — Быстрее не получится, — парировала Октябрьская, обхватывая его предплечье. — У меня дети малые лучше терпят. — Так ты для них мягкие игрушки приготавливаешь, зуб даю. И ещё какие-нибудь мультики на фон ставишь. — Не надо мне ничего давать, — запротестовала Любава, прицеливаясь. — У тебя и так не полный боекомплект. — Ты же пальцы обратно пришила. — Пришить-то пришила, а мозги я тебе не вставлю — нет запасных на складе, уж прости, сама по этому поводу горюю.       Укол — и под кожей раздувается распирающее давление, будто бы сам организм сопротивляется лечению: как хлорид кальция, только заместо жара — колючие, рельефные льдинки вводятся внутривенно, как если бы не ты нырнул в прорубь — кстати, надо всё-таки прыгнуть в прорубь, — а прорубь нырнула в тебя.       Конечности ломит, как после затяжной болезни — в висках пропульсирует звонкой трелью несколько раз, а потом придёт головокружение и полудрёма, как от седации, — ему до жути не нравится это лекарство, название которого ему так и не сказали, но после жжения и боли приходят воздушные, как пуховая перина, сны — они обнимают его, подкладывая макушку на свои колени.       Все сны — от третьего лица, как кинолента, бери и записывай, яркие и живые настолько, что можно перепутать их с настоящими воспоминаниями.       Он — в коридоре родного дома; прямо у двери — обои на стене, ещё не переклеенные, говорят о том, что отец ещё жив.       Он подтверждает это своим появлением из-за угла: за ним семенят дети, и Вася узнаёт в одном из коротышек себя — лет восемь, наверное, может, чуть младше — но он совсем не помнит себя в эти годы. — Опять командировка? — полуспрашивает-полувздыхает мама, и головой прислоняется к стенке шифоньера — у неё в матово-голубых радужках ничего, кроме тени усталости и тоски, но она старается сохранять улыбку, хотя бы для них. — Не опять, а снова, — поправляет её отец, накидывая пальто. — Она очень короткая, Алёнка, три-четыре дня, и я обратно на базу. Мы в Заполярный, по одному делу.       Отец успокаивающе целует маму в лоб, ерошит ей чёлку, и мама фыркает, несильно тыкнув его указательным пальцем в живот.       Отец изображает смертельное ранение — он во сне сильно жмурится от того, как по пазухам пробивает глухой ожог, и в глазах начинает едко жечься. — Пап, пап, пап, — заливается тонким голосом трещотка, и он вначале не узнаёт, а потом узнаёт — серьезно, вот так звучал его голос, пока не сломался?       Кошмар какой-то. — А-а ты с командиром пойдёшь? Я его видел, — его версия из прошлого гордо задирает нос и дует щёки, уперев руки в боки. — Правда, только на фотографии. А хочу вживую.       Отец смеётся, легко отбрыкиваясь от расстрела «пап, ну, пап», приседает на корточки и невесомым щелчком проходится по носу снизу вверх, и его мелковерсия негодующе фырчит в ответ.       Отец поднимается, чтобы уйти, и Вася держит руки по швам, хотя ему все равно его не остановить — в этот день останавливать и не надо было, но в другой — — А какой он, Первый Предвестник? — раздаётся похожий, но ещё выше голос — ой, ну, Костя, какой ж ты нелепый был в детстве — даром, что они, что две капли воды. — О, капитан наш? — отец обернулся, задержавшись у входа ещё ненадолго. — Первый из Одиннадцати — мировой мужик, но если будут спрашивать — говорите «прекрасный командир».       (Во дворе он все равно всем повторял, что папа служит у «мирового мужика». Слава Царице, Капитано об этом не узнал).       Костя, всё ещё держа маму за руку, заинтересованно склонил голову набок, а он сам тогда, приметив подходящий момент, с разбегу сиганул папе в руки — тот быстро сориентировался и, поймав его, дважды несильно подбросил.       Было смешно — и было очень тепло, растекалось от отцовских ладоней по спине до загривка, и он громко смеялся — вначале просто так, а потом — потому что папа щекотать начал. — За ним — как за каменной стеной, — дополнил отец, чмокнув его в макушку. — Алёнка, ну мне тоже каменная стена нужна, а ты что думала? Тебе же лучше — двойная линия обороны.       Мама едва слышно прицокнула языком, и папа, спустив его на землю, подождал, пока супруга подойдёт, попутно потрепав детей по макушке, и крепко-крепко его обнимет.       Он смотрел на их объятия и учился — обнимать нужно всегда так, будто держишь человека в своих руках в последний раз —       потому что когда-нибудь последний раз настанет.       И он приучился близких людей чуть ли не до хруста позвонков заключать в кольцо объятий — Костя пытался выюркнуть, но быстро сдавался, издавая приглушённо-сдавленный, сдающийся стон; мама всё так же поглаживала по голове, хоть казалась уже и не такой высокой, как в детстве, и на лице у неё стали проступать веточки морщин и сизые полумесяцы под глазами; Коля говорил, что мал он ещё для того, чтобы людей так крепко тискать, периодически передавал ему свой специфичный привет легким ударом под коленную чашечку, чтобы выпустил — Левитан, на деле, был до жути нетактильный.       Вроде бы ничего против касаний не имел, сам к людям лез, как голодная до внимания кошка, а возьмешься его погладить — прогибается в спине и что-то ворчит недовольно: Коля говорил, всё потому, что мать гиперопекающая — он, честно говоря, не понял, причем тут мать, гиперопека и объятия, но понял другое: эмоции Левитан базарил направо и налево, по дешёвке, но самые искренние всегда оставлял самому себе.       Все чувства — ассорти мармеладных конфет в цветастой упаковке: каждая обвалялась в слое шипучего сахара и ядрёного конденсата, что аж на зубах скрипит; и иногда Вася путается: его старший друг всерьёз рад — или так, за компанию, или у него функция отображения печали на лице отключилась где-то в далёком детстве — или он просто напридумывал себе лишнего в очередном воображенческом порыве.       А как ему верить: у него и биография — сплошная полуправда: один раз рассказал, как где-то на границе с Нод-краем участвовал в баталии с самими Чтецами, и бой длился и день, и ночь — а потом ту же легенду рассказывали на паре по истории, и никакой фамилии «Левитан» там и боком не стояло.       Это было, блин, шестьдесят лет назад.       Он из семьи военных тоже, вот они и сдружились — точнее, Коля подобрал их у входа в Академию, занёс и поселил в чулан под лестницей. Где-то там, в закоулках, и вёл свою деятельность клуб юных и находчивых, и Левитан остался его куратором — официально волонтёрил как… Вася не помнит названия, но там что-то было связано со студенческим активизмом.       Вообще, Коля балду гонял, если по справедливости, и ему это прощалось. Он даже вначале думал — неужто товарища только за харизму в Фатуи взяли, с такими-то результатами: ан нет, оказалось, Левитан был ещё и весьма талантливым бойцом, как он узнал на одной из тренировок, где майор Леер, погружаясь в купальни воспоминаний, нахваливал своего бывшего студента, с промежутками на гневные покашливания.       Он не знает наверняка, но точно известно одно: когда Коля приобнимает его рукой за шею, улыбается, щурится и что-то там подсказывает на ухо, то ли дельное, то ли напротив, только усугубляющее ситуацию — он искренен, и этого Васе достаточно.       Сон канул в никуда, будто его и не было: по пробуждению он собирает его по кусочкам в памяти, но непоседливые обрывки ускользают меж пальцев.       Настёна прижимает ладонь к его предплечью, успокаивающе поглаживает и подталкивает к нему поднос, плавно скользнувший по боковым рукояткам койки — специально установленные железные конструкции, чтобы пациентам не приходилось класть хорошо прогретую пищу к себе на колени. — Сегодня у нас в меню «Дары богатого урожая», — Настёна ноготком постукивает по жестяному контейнеру, чуть морщась, — как по мне, просто мясная запеканка, зато назвали-то как. Твой дружочек рецепт притащил, кстати: сказал мне, что от этого блюда вы все были в восторге. Ишь, любители заморской кухни…       Вася вглядывается в золотистую корочку, от которой идёт сладковатый запах, как от запечённой на углях кукурузы — неторопливо берёт ложку и расковыривает верхний слой, обнаруживая под ним сочный пласт мяса и яичного рулета.       Кажется, когда забегали в Удел Благодатных земель, на столах именно такое и подавали — только в утроенном масштабе. И кажется, ему действительно зашло — и Коля даже обратил на это внимание.       Настёна ему чуть ли не в рот заглядывает, пока он ложку туда подносит: взирает со всей серьёзностью, будто тут дегустация уровня знаменитого «Народного выбора», а не обычный обед в палатке — он проглатывает порцию, и тёплое, почти обжигающее пюре скатывается по горлу. — Замечательно, Настён, — комментирует он чуть ослабшим голосом, — вкусно, очень. Спасибо тебе. — А ты всё ворчала, что из этих злакофруктов только настойки и делать, — раздаётся издалека голос Антона, скрывающегося где-то за ширмой. — И я до сих пор так и считаю! — восклицает Настёна, не оборачиваясь и приговаривая: — Пусть идёт дальше с этой колючкой спорить. А злакофруктам место одно — в банке.       Он улыбается: колючкой Настёна прозвала медсестру, наряду с бесчисленным рядом других прозвищ — птичка-ледышка, совунья, снежный пингвинчик, сестричка-сосулька — у Настёны странное воображение, ведь Любаву можно называть только ужасом на крыльях физраствора и заклятым врагом самолечения, тираном из госпиталя и далее по списку, но кухарка выбирает какие-то мягкие, полусказочные прозвища, хитро улыбаясь.       В ответ Любава просто выгоняет её из госпиталя — э, э, мы ещё не доели!       Настёна, поспешив, переходит к другим койкам: он слышит, как Алексей убеждает её не делать никаких настоек на злакофруктах, потому что ничем хорошим это не закончится, а Настя парирует, что он сам тот ещё фрукт и она сама его закрутит в банку на всеобщее обозрение, если он не перестанет оставлять половину порции недоеденной. Она настаивает: бери пример со своего соседа, Лёш, вот Вова у нас всю кашу кушает!       Вася старается не перегнуться пополам от смеха, представляя себе перекошенное лицо Разумовского. — Тут даже десерт есть, — намекает ему брат, пальцем указывая на маленькую коробочку, притаившуюся у самого края подноса.       Вася оглядывает свою порцию: признаки добавочной порции глюкозы на неё не фиксируются.       Он приготавливается громогласно возмущаться, как Костя, перевешиваясь через край койки, толкает его локтем и протягивает ему жестяной коробок, размером едва ли с половину ладони. — Я не очень люблю шоколад, — добавляет брат, почёсывая макушку. — Настёна старалась, а я доесть не смогу.       Он слабо улыбается в ответ и, приоткрыв крышечку, краем ложки берёт совсем немного, оставляя в желейной глади маленькую выемку.       Шоколад молочный, но отдаёт по нёбу горьковатым привкусом. — Не, я не буду, — фыркает он, подготавливая руку для броска. — Лови давай.       Во всех сладких подарках Костя первым делом всегда съедал маленькие, обернутые в хрустящую фольгу, плиточки. Самые любимые, он до сих пор помнит, были с изюмом и орешками, и он когда-то бухтел на брата, что ему самому ничего не доставалось.       Костя его излишне жалеет — подобного отношения он не заслуживает, потому что — а) пальцы на месте; б) его и так жизнь пожалела, подослав на выручку специфическую помощь в лице Володи и Лизы; в) несмотря ни на что, ему кажется, что брат пострадал посильнее его самого — по крайней мере, пока Вася кувыркался в своих ностальгичных видениях, Косте явно снились кошмары — судя по тому, как он просыпался посреди ночи и будил его интенсивным постукиванием стакана с водой.       Он бы поверил, что брат делал это нарочно, чтобы не давать ему выспаться — если бы смог.       Было… Жутковато.       Не только от вида монструозной твари, синюшно-венозной, перетекающей из одной формы в другую — нет, таких он уже видел, с такими он уже был обучен справляться — скорее, когда у него из рук выдрали винтовку, а вместе с ней — и куски мяса, оторванные едва ли не до пястно-фаланговых суставов — в голове промелькнуло неясно-туманное:       а что же мне теперь делать?       Оружие — верный друг и товарищ, которого он всегда берёт с собой на дежурства: он приучен и привык к нему, почти как к дополнительной конечности, и отдача в плечо, и замедляющееся дыхание, и вибрирующий в ушах воздух после выстрела — столь знакомая мелодия, что её отсутствие на поле боя погружает в вакуум и прострацию.       В тот момент он привычно нащупал спусковой крючок — только ни его, ни пальцев, чтобы его нащупать, не было.       Дальше он почти ничего не помнит.       Кроме того, что он провалился. Другим пришлось вызволять его, а это даже не война, а так, мелкая потасовка — чёрным вороном стыд закрадывается в аорту, устраивая там своё гнездовье.       Лиза почти не заглядывала, и расспрашивать её толком не удавалось, потому что зеркальная дева с каких-то пор стала ярой противницей посещения больных по графику и вне его; а Разумовский сказал ему только короткое и обрывистое «всё было в порядке». — А что мне нужно было сделать, как думаешь? — полюбопытствовал Вася после того, как Любава наконец отмучила его товарища, замуровав его в тонне пластырей, которых хватило бы на целую гвардию, и перевязав попутно бинтами — угрожала, что привяжет прямо к кровати, а Разумовский отвечал ей, что вообще-то для таких дел нужно согласие.       Любава парировала, сказав, что при поступлении на службу они его уже подписали — и отказ от органов впридачу, так что береги почки, Володя.       Прекратив перебранку, Разумовский повернулся к нему, пожал плечами и посоветовал: — Бежать. На твоём месте тебе нужно было бежать.       Бегут с поля боя только трусы, разве нет? Точнее, нет, конечно, стратегическое отступление, про которое ему прожужжали все уши на парах, верно, отвод войск, как наставлял его Алексей, обративший к нему обеспокоенно-встревоженный взгляд, да, да, конечно, верно, он знает.       Но отец никогда не бежал с поля боя. — Конечно, — быстро кивает он, расправляя складки на одеяле, — в следующий раз тогда я первый драпаю.       Октябрьская подходит к нему чаще других — убеждает, что ему нужна ещё одна доза, причём убеждает не столько его — его и не спрашивали, собственно говоря, — а себя.       От руки к горлу снова раскатом грома протекает жгучий холод.       Он обнаруживает себя на кухне — маленький телевизор притаился в углу, мигая своими мерцающими поперечными полосками по экрану; в плетёной корзинке на столе — глазурные пузырины, будто с гламурной обложки; в воздухе — их искрящийся, заманивающий цитрусовый аромат с кислинкой.       Мама хлопочет на кухне, шлёпнув полотенцем по ручке духовки — та томит в себе запечённую до глянцевой корочки курицу в яблоках, и всё стекло запотевает от дымкой разливающейся копоти. — Наливайте, — бросает мама мимоходом, спеша к раковине, — десять минуток осталось!       Костя сидит по правую руку на табуретке, держа спину чинно-ровно, тянет руки к бутылке — а, точно, им восемнадцать, и мама решила впервые дать испробовать шампанского — слава Царице, она не знает, что он успел испробовать до совершеннолетия — хлопок откупоренной пробки бьёт по ушам, и пенящееся, шипучее море выливается из горлышка, сбегая у брата по запястью и норовя вытечь на пол — он рефлекторно хватает полотенце и помогает Косте предотвратить катастрофу.       Шампанское заползает в нос и щекочется.       Вася ловит себя на мысли: стоп.       Он видит происходящее от первого лица, будто бы буквально перенесшись в прошлое — это раз; запахи чересчур реалистичны — это два; он помнит этот день, в отличие от всех остальных, увиденных ранее — это три.       Это день смерти отца — четыре. — Карандаши? Карандаши на месте. Бумага? Бумага, — торопится мама, и Костя эхом ей вторит «на месте» — клочок пергамента печально взирает на него со стола. — А зажигалка? Спички? — А давай мы сами, — предлагает ей Вася, точно так же, как и в прошлом — то ли осознанно, то ли следуя врезавшемуся в память сценарию. — Как раз потренируемся. — Никакого использования Глаза Порчи за пределами поля боевых действий, — пресекает его инициативу мама, наконец усаживаясь за краешком стола. — Признавайся, нарочно же попрятал! А ну давай сюда.       Он опускает руку в карман — и стальной корпус ложится в руку по-тоскливому знакомо. — Вот, теперь всё, — довольно заявляет мама, разворачивая обёртку пузырина меж пальцами. — У всех всё есть?       Начинают бить куранты — протяжно и глухо отбивают свои двенадцать раз, а Костя торопливо шуршит грифелем по бумаге: он поднимает взгляд на маму, и та, помусолив краешек карандаша меж губ, тоже приступает к написанию традиционных пожеланий.       Что он тогда загадал? Хочу дослужиться до полковника? Хочу найти себе классную девушку или встречаться с Машей из 11 «А»? Хочу себе миллион моры и путёвку в Мондштадт на лето? Хочу?..       Хочу, чтобы папа остался с нами.       Это бессмысленно — это всего лишь сон, но болезненно взвившаяся нелепая надежда толкает его под руку, и заставляет изменить своё пожелание — щелчок колёсика, искра, пергамент сгорает наполовину, и он бессильно наблюдает за тем, как обломок бумаги держится на поверхности шампанского миниатюрным, покошенным корабликом —       поздно,       слишком поздно —       куранты пробивают четвёртый счёт и прерываются сигналом экстренного вещания.       Грудная клетка мамы начинает нервно раскачиваться вверх-вниз, брат переводит взгляд на него, и в нём — напуганное непонимание; мама пронесётся в гостиную, к телефону — там будут только гудки, он знает, а потом экстренные службы несколько раз попросят их подождать, несколько часов будут просить их подождать — несколько самых длинных часов, капавших по минуте с циферблата —       невзирая на мольбы и протесты матери, он выбежит из дома и направится на Театральную площадь —       и увидит обломки Большого в центре расколотой поверху ледяной полусферы.       Он застывает на месте, и снежная буря, успокаиваясь, заметает ему ноги, оставляя на них свои цепкие хрустальные блёстки; вдали слышится звук проезжающих мимо сирен, и фонарный свет растрескивается на лице бликующим, ослепляющим спектром белого.       Он закрывает глаза, чтобы проснуться — метель не прекращается.       Метель не прекращается.       Метель не прекращается. — Тьфу ты, — доносится откуда-то издалека голос Любавы. — Немедленно просыпайся, иначе уколы буду в мягкие ткани ставить. — Не надо, — протестует Вася, но почему-то медсестра его призывы игнорирует, и он чувствует кольцо чьих-то пальцев у себя на предплечье. — Вот же ж… — шёпотом прибавляет голос Октябрьской, и он старается впитать его в уши и в голову, чтобы не открывать глаза.       Он чувствует ледяное касание у шеи, вздрагивает и просыпается.       Прошлое, ехидно скалясь клыками, отступает, отпуская его — на время. — Люба, блин, ты что творишь, — взахлёб начинает жаловать он, проводя пальцами по промерзшей шее. — Что за крематорий? — Крематорий — это про другое, — мягко поправляет его Костя, взирая на него испуганно расширенными глазами. — Я и крематорий вам устрою, если хорошо попросите, — Любава нагибается, ощупывает его лоб, внезапно слепит фонариком в зрачки, лишая зрения на несколько моментов — он шипит от возмущения, и медсестра, хлопнув себя по бёдрам, объявляет, что курс лечения окончен.       Он двигает пальцами туда-сюда, и они действительно двигаются: причём слушаются приказов так же усердно и успешно, как и раньше, хотя, по идее, так не должно быть? Или должно быть? А сколько должна занимать реабилитация? Ему раньше не пришивали пальцы, а заново их рубить, чтобы проверить — затея так себе, лучше приберечь её на потом: медсестра, не давая никаких дополнительных разъяснений, уходит, забирая с собой пару использованных склянок. — Ты видел, что она творила? — обращается он к брату, недовольно подёргивая носом. — Да это преступление против человечества и меня отдельно.       Костя вздыхает, проводя пятёрней от лба до затылка: чёлка смешно задирается наверх и повисает растрёпанными прядями, норовя залезть брату в глаза. — Лечила, — тихо откликается он, утыкаясь носом в фотографию, которую Катерина сделала недавно, когда забегала к ним с очередным визитом, вызывая быстро затихающую волну негодования у их малочисленного врачебного состава. — Я не разглядел, прости, но, кажется, ничего особенного.       Костя молчит, опускает карточку на колени и поворачивается к нему лицом, раздвигая губы в неловкую улыбку. — Ну, зато закончилось, правда?       Он усмехается ему в ответ, наигранно усиленно вздыхая. — Не то слово. Я сюда больше ни ногой, только двумя и тихонько.       Взгляд цепляется за матовый отблеск на фото: солнце зеркалит раствор, бултыхающийся в капельнице у брата — Любава решила пропустить через него какие-то витаминизирующие препараты для «успокоения нервов», как она выразилась — Костя и вправду стал спать чуть лучше, а выглядеть — подобрее, так что он ей вполне за это благодарен (в отличие от угроз поставить укол в задницу. не надо, Люб, спасибо).       Венки, которые принесла Наташа, Андрей строго-настрого наказал выбросить, а лучше — закопать в землю, и Любава — Любава! — послушала его совет и вышвырнула их сокровища за пределы госпиталя. — Андрей, это беспредел, — воспротивился подобному зверству Вася, пальцами вцепившись в плетённый обруч. — Стреляй — не отдам.       Замкомвзвода шумно выдохнул, чуть не сдув с постели его медицинскую карточку, невовремя оставленную Любавой не на своём месте. — Ещё сплетёте, посвежее. Поживее будете, — Андрей наставляюще погрозил ему указательным пальцем, и он сдался, попрощавшись с цветочной короной. — Погляди, уже вон загнулись лепесточки. Им обратно, в землю, чтоб новые проросли — разве ж так не лучше, чем в мусорку? — А если засушить? — неловко предложил Костя, очнувшись от ступора. — Оно вам надо? — фыркнул Бельской, бережно обхватывая венки ладонями. — Ещё сделаете — на победу.       Лавровый венец ему, кажется, не светит — да не, фигня. Светит, да ещё как — путеводным маяком Северного залива.       Венки остались только в памяти — и только на фотографии.       Костя, похоже, собирает очередную коллекцию — он перестал грабить их семью походами в лаборатории, когда обзавёлся своей, а потом и вовсе перешёл на моментальную съемку: нарочно перед глазами всплывает красная, в горошек, обёртка подарка.       Он так толком и не смог досмотреть тот фотоальбом — остановился на первой странице, засмотрелся в счастливо прищуренные смехом глаза, и осознание того, что он их больше не увидит, прорезало шрапнелью насквозь, застревало наискось через грудь пробитым гарпуном — отец на фотографии тормошил ему макушку, а другой рукой прижимал за плечо маму — и на нижнем веке едва-едва отпечатывалось влагой давление — он зажмурился и хлопнул обложкой.       Он так и не смог к нему вернуться. Фотокарточка, как от яркой вспышки, проявилась у него за сетчаткой и, когда он закрывал глаза, начинала всплывать в непроглядной темноте век — он поворачивался на другой бок, ждал, пока парализующий спазм отпустит лицевые мышцы и, сглатывая, засыпал.       С тех пор Костя почему-то щёлкал затвором всё чаще и чаще — не только в памятные, но и в самые бытовые моменты: вот мама достаёт бельё из стирки, вот они — в столовой, среди одногруппников, вообще в голову не взять, что за перемена и что в ней особенного — краешек его макушки в сени природной зелени, несколько бестолково смазанных кадров, — как-то раз Вася просунул макушку в кабинет, где обычно брат и проявлял плёнку — а вдруг в этой темноте он занимается какими непотребствами, и он его сейчас как поймает —       кабинет был непривычно, хирургически светел.       Вася вспомнил: мать устала от бесконечных непроницаемых судочков то с бромистым серебром, то с еще одним растворителем, который Коля раздобыл какими-то несусветными уговорами у профессора, с которым они сошлись по духу — и кто бы догадался, что майор Леер тяготеет к фотосъёмке, — та новая жидкость позволяла проявлять на когда-то чёрно-белых плёнках цветные пятна: получилось у брата не с первого раза, вначале всё уходило в насыщенно-синий, ненатуральный и неестественный, потом он долго пыхтел в ванной, обложившись лотками — мать, увидев непроглядные окна, застеленные решетчатыми по краям лентами снимков, ужаснулась и принесла Косте один из первых моментальных фотоаппаратов — с грубо налепленной козырьком вспышкой и прорезью рта на дне.       Брат был в восторге.       Мать сказала — на Новый год, заочно, улыбнулась и незаметно вздохнула.       Вася пожал плечами.       Ну нет бы чем-нибудь нормальным занялся! Спортом там. За девчонками побегал бы. Съездил бы с ним в Сумеру через Светлолесье — ну круто бы было, ну, гораздо круче обматывания кассетами и старательного разглаживания их с высунутым от напряжения языком.       А в тот день стерильно чистый свет его вначале заставил зажмуриться, а потом испугаться.       Неужели дошутился? Ну он совсем чуть-чуть намекал, что камера однажды ночью с лицом у Кости срастётся, и тогда с девушками у него больше срастаться не будет — но Костик, кажется, не обиделся; а когда он сказал, что он своими снимками всю квартиру завалит, и они будут пробираться на выход через снежно-бумажные завалы, и он использует это, чтобы прогуливать скучные пары, типа стратегической расстановки по утрам? Ну кто ставит стратегию на утро, помилуй, Царица — в общем, неужели брат забросил свое увлечение?       Миниатюрные коробочки с неясными цифрами — шершавые по краям от сползшей краски — пестрили выцветшими 32, 64 — что-то, связанное со светом, но Костя бормотал так неотчетливо и тихо, что он толком и не разобрал. И как-то одиноко и осуждающе они смотрели на него с высоток своих крепко сбитых отцовской рукой полок.       На столе распался лепестками огромный цветок — ромашка сбросила свои перья, отчего-то квадратные: десятки фотографий разложены в фантазийный коллаж: о, это они с Колей, после первого удачного выступления клуба! Они тогда такую шутку разогнали — до сих пор до колик, а это — это, кажется, с летнего лагеря, там и эта офигенная кураторша Ангелина — то есть та, с кем он толком не заговорил, потому что оказалось, что она старше лет так на восемь и видела в нём только первоклассника, — а вон они с мамой, это на день рождения тёти, готовят праздничный торт, руки у него все в наслоившейся на сливочное масло муке, а у мамы нос белый — он же в него тыкнул! — и       ни на одной из фотографий Кости нет — и верно, ведь фотограф всегда остаётся по ту сторону плёнки.       А все кадры — нежные-нежные, будто ранней весной пропитанные — и свет на них, будто нарочно, ложится так, будто изо всех сил старается только прекрасное подчёркивать, — а все кадры живые, будто сейчас моргнёшь, и начнут смеяться по ушам звонко — и по горлу царапается, шуршанием наждачной плёнки прокатывается до нёба спиртозно-стерильно-горькое, неразбавленное — одна щека у него отчего-то мокрая.       Вася торопливо и с нажимом проводит по ней ладонью, оттягивая до краёв челюсти — из носа не к месту начинает что-то катиться, и он достаёт кончиком языка и чувствует слегка-слегка солёное уголком рецепторов.       Дверь скрипнула за спиной нетерпеливо — он услышал короткое ойканье и обернулся к брату — только он в их доме ступал так тихо. — Жесть, Кость, — фыркнул Вася, размахивая в воздухе одним кадром. — Ты видел, какой тут у нашей Виталины Ивановны вырез? А можно как-нибудь приблизить?       Костя выдал ему своё шепчущее фырчание, взгляд повёл чуть в сторону и обратно и сузил: — Кыш. Я их только все обработал. — Они ж уже готовые, — возразил ему Вася, скашивая одну бровь кверху. — Ты просто делиться не хочешь. Скажи, ты ведь на них ночью на… — Тьфу, Вась, — обиженно воскликнул брат, выхватывая у него из рук фотографию — и почти любовно складывая её на стол, поспешно сгребая все снимки в ровную стопочку. — Я не для этого это делаю. — Ага-ага, — Вася усмехнулся, отсалютовал брату и удалился — да, не для этого.       Он знает.       Костя делает фотографии для того, чтобы близкие с ним остались навсегда, хотя бы на бумаге — когда он лежит на верхней полке кровати и притворяется спящим, брат медленно-медленно поднимается с постели, неспеша и осторожно ноги на пол ставит, будто боится спугнуть прилегшую у изголовья кошку — и Вася слышит знакомый скрип нижнего ящика стола. — Пап, слушай, — Костя прерывается на рваную выдохом паузу, — сегодня был хороший день. Мы наконец-то вовремя успели на пары.       Он не плачет. Ну, это бессмысленно и стыдно — он просто размазывает по лицу что-то мокрое.       Ему хочется подняться и дать брату подзатыльник — нет, не за то, что он разговаривает с давно мёртвым отцом — нет.       Костя, ну, блин, Костя — рассказывает только о нём. «А знаешь, пап, Вася сегодня так круто преподавательнице ответил — у нас вся группа чуть не упала со стульев, ты бы оценил — а ещё, представляешь, ему сегодня отлично за меткость поставили — ты бы видел, как он потом распетушился. А ещё к нему сегодня старшекурсница подходила, такая высокая и милая — у меня чуть челюсть не отвисла. Короче, у Васи всё хорошо, у мамы тоже. Не волнуйся за нас».       Костя — пожалуйста, скажи, добавь, пожалуйста, пожалуйста — что у тебя всё хорошо тоже.       Он очень-очень крепко заворачивает губы вовнутрь, сжимает челюсти и воздух выпускает через нос по миллиграмму — из-за этого в лёгких так всё стягивается, будто оказался за пределами атмосферы — из-за этого у него из солнечного сплетения прорастает чернильными разводами раковая опухоль, из-за этого там — так ноюще-тянуще — просто больно.       Ему стыдно быть таким братом.       Костя, наверное, заслуживает лучшего: понимающего, принимающего, доброго, тёплого — как отца, только отца он ему не заменит и себе тоже — а старшим братом пусть будет Коля — какая тогда для него вообще роль?       Игрока на скамейке запасных?       У Кости оценки были бы лучше, если бы он не заставлял его с собой шататься, он бы мог уже давно, наверняка, завести себе другую компанию, если бы его за шкирку не тащили в очередной переплёт, Костя бы, наверное, не прятал бы так свои увлечения, если бы в раннем-раннем детстве — ну, лет так пять-шесть назад — он не был бы таким придурком и таким плохим братом — тем, что любит на себя перетягивать всё внимание родителей.       Но всякий раз, когда он кривится и говорит ему искреннее, но такое неловкое «прости», Костя поднимает на него удивлённый взгляд и спрашивает: «а за что?».       Хочется сказать — за то, что я, наверное, для тебя — плохой брат; за то, что я иногда тебя, наверное, обидно поддеваю, за то, что я смеялся, за то, что я забрал у тебя время с отцом — клянусь, я думал, у тебя его будет больше — прости меня-прости-меня-прости-меня, но получается только «помнишь, я у тебя ту футболку одалживал? так вот, на неё голубь насрал. эксперимент прошёл удачно — на белый хлеб они клюют лучше, чем на чёрный, но воняет от неё теперь — жесть».       Костя сводит улыбку в плоскую ровную линию и глаза закатывает.       Кажется, как раз тогда он впервые ощутил в лёгких осадочный никотин.       Вася помнит, как он стрельнул у старшекурсников первую сигарету — для того, чтобы потренироваться за гаражами, а потом демонстрировать брату, какой он крутой — Костя попробовал и сразу болезненно закашлялся, даже толком не затянувшись — он же астматик, идиот, что ты творишь.       И курить ему тоже не нравится — выглядит красиво, конечно, но ему как-то не идёт, а табачный дым вязкий и липнет к языку, покрывая его копотью — Коля как-то раз завидел его с сигаретой и, взяв за плечи, сильно-сильно потряс — его почти стошнило. — Ты что творишь, — возмутился тогда Вася, оттряхивая закружившуюся голову и слегка толкнув друга в плечо. — В моё время за такое давали по шее, — поучительно закивал Коля, выцепив из его пальцев источник никотина. — Ты сам куришь, — возразил он ему тогда, прищуриваясь и пытаясь высверлить в Левитане пару дырок. — Я имею в виду — за такие марки, — фыркнул Коля, отходя к мусорке — прокрутил драгоценное сокровище о край мусорки и выкинул прямо в её зияющую дыру. — А если серьёзно, я для примера хоть сам брошу. — Да ну? — Спорим?       Левитан перестал курить — это было видно по его хмурой физиономии — и перешёл на кофеин — а это было видно по его чересчур бодрому виду. — Ты от одной зависимости к другой скачешь, — заметил тогда Алексей. — О да, — согласился Николай, активно кивая. — Знаешь, какая из них главная?       Лицо Короленко тогда выражало абсолютное «не знаю и знать не хочу». — Женщины.       Алексей тяжело вздохнул. — Расстроен, что не ты? — Безумно. Пойду повешусь, — мрачно ответил ему Короленко и удалился.       Левитан посмотрел на его спину со слабой улыбкой и покачал головой. — Только не завтра! Завтра мы с тобой в бар собирались. Смерть как уважительная причина не принимается!       Алексей, не оборачиваясь, помахал ему рукой на прощание и ничего не ответил.       О Короленко Вася знал тогда мало: это был первый курс, и он редко-редко появлялся в Академии, только по самым важным вопросам: правление из-за недавно произошедших событий пропустило выборы нового председателя, потому что оно выпало на национальный траур, а потом как-то отложилось, и Алексею пришлось надзирать за своей заменой, номинально сохранив должность даже после выпуска — Короленко выглядел очень деловым, занятым, серьёзным и взрослым.       Он уже носил погоны.       Совсем как его отец. — Это Вася, — кивнул в его сторону Коля при их первой встрече. — Василий Чехов, просим любить и жаловать, но жаловать несильно.       Отчего-то до этого непроницаемое лицо Алексея слегка изменилось — Васе показалось, что в его глазах промелькнуло удивление, узнавание и —       Ну не такой он уж и страшный, вообще-то!       Короленко представился — сухо и вычеканенно, будто делал это не в первый раз — имя, звание, кивнул и протянул руку — Вася аж преисполнился, но решил не трясти её слишком сильно.       С ним здоровался самый настоящий майор — почти как преподаватели!       Перетерпев стеснение, он завалил его нестройной очередью вопросов, и Короленко, спокойно выслушав его тираду, дал ему несколько практических рекомендаций, на какие-то вопросы сдержанно выдал традиционно принятые по уставу формулировки, а на какие-то и не ответил вовсе — точнее, Коля встревал в их беседу в самый неподходящий момент — в тот самый, когда ему бы досталось все самое пикантное! — и уводил беседу в другое русло.       Уже будучи офицером Первого отряда, он мельком спросил у Левитана, почему — почему Короленко в другом звании?       Коля повертел бутылку за горлышко, и хмельное яблочное золото перекатилось в нём, танцуя свой неровный вальс. — Убил человека, — сказал ему Левитан, и у Васи всё лицо покосилось. — Ну, не заливай мне тут, пожалуйста, — попросил он, недовольно поморщившись. — Во-первых, Алексей в жизни бы такого не сделал — во-вторых, он бы тогда сидел. — Мгм, раскусил, — протянул Коля, опуская взгляд — радужки окрасились в потемневшие аметисты, — убил сразу с десяток человек. — Коль, ну твою налево.       Левитан рассмеялся. — Не знаю. Хоть убей — не скажу, потому что не знаю, а если бы и знал — сказал бы, что не знаю, — он запрокинул голову, и сидр с сочным глотком прокатился по горлу. — Ничего плохого он не делал, можешь быть уверен. Может, кому-то не по душе пришелся.       В этот вариант тоже верилось с трудом — мало ли, какие сумерские джунгли таились в иерархических строях бюрократии, конечно, но чтобы Алексей да кому-то и не понравился?       Но Коля распространяться не стал, а Вася, хоть и не с первого, не со второго и даже не с третьего раза, но не самые комфортные темы для собеседника всё-таки нащупывал, сворачивал их в шутку, по примеру своего наставника, и не задавал лишних вопросов.       Правда, этот навык он как-то терял при разговоре с одной миловидной хозяйкой испуганно шуршащих крио-цицин.       При первой их встрече Василиса только нахмурилась, чуть поджала губы и не высказала никакого явного энтузиазма в связи со схожестью их имён: в её глазах, похоже, подобное совпадение вызывало только лишнюю путаницу, и поэтому в попытках её избежать она всячески избегала именно его.       Ну, дело было явно в этом, а не в том, что он её слегка достал.       Никак нет.       Он уточнял у Коли, и тот, продемонстрировав ему тёплую, но сдержанную улыбку, сказал именно это — «нет, ты её не достал», а словам Коли, конечно же, всегда можно было доверять. — Работала в Министерстве, — восхищённо заметил Вася, тыкнув Костю в плечо, когда краем уха заслышал разговор замкомвзвода с Василисой — тот, подбоченившись, заполнял какие-то данные в карточку, пока Крио-магесса, решительно отказываясь от предложения присесть рядом, застыла в вытоптанном кружке натлановской травы.       Это было любимейшее Андреем лобное место — он сам с неизменным кряхтением плюхался на поваленное им же бревно и начинал расспрашивать офицеров о делах, иногда выходящих за пределы его компетенций. В какой-то момент «ну как оно там?» начинало касаться уже не столько Натлана, сколько родни, планов на будущее и состояния коленных суставов, на которые Бельской периодически жаловался — Вася довольно вываливал на него собрание в трёх томах и в ответ получал назидательно-поучительные россказни, основанные на собственном опыте.       Василиса же, кажется, такой восторг от басней замкомвзвода не разделяла, отвечая на допрос кратко и сдержанно: это нисколько не мешало ему еще пару раз пихнуть брата под локоть и добавить удивлённо-восторженное «прикинь, родственники в Нашгороде!», «ого, археология!» и прочие замечания. — Целых три года разницы, — ахнул Вася, предполагавший, что новоприбывшая окажется их ровесницей, и дедовщина распылится на сей раз не на двоих, а на троих членов Отряда — увы, ахнул слишком громко, и Василиса мельком скосила на него взгляд. — А если посмотреть по-другому, то через две недели будет всего лишь два, — нарочито громко рассудил он, и Костя посмотрел на него обречённо-уставшим взором. — Она чуть-чуть улыбнулась, — шёпотом передал он брату. — Улыбнулась же, ну?       Костя почти незаметно кивнул и сам едва-едва, но улыбнулся.       Ему захотелось с ней подружиться: в первую очередь из-за того, что новеньких нужно вливать в коллектив, как лишние пятьдесят грамм водки — в кружку пива; в настоящую первую очередь потому, что она выглядела мило — «мило» было проклятым словом в Первом отряде, крепко-накрепко приклеившимся к Катерине, но он ничего не мог поделать с этим «мило».       Он сказал Коле, что она похожа на каких-нибудь милых котят с фотографии, как в том знаменитом мондштадском кафе — в столице тоже такое открылось, пойдём заглянем! — Коля попросил его ни в коем случае не говорить это Василисе в лицо, по крайней мере, не сейчас.       Он не стал его слушать — что-то как-то, по его скромному мнению, Коля в текущий момент не блистал успехами на романтическом поприще, и ценность его советов можно было сравнить с наставлениями Володи, если бы кто-нибудь удумал у того просить помощи в сфере дел любовных.       Он не стал его слушать — скорее всего, из чистого упрямства и желания показать, что он и сам может разобраться: Василиса отвела взгляд в сторону, сглотнула и выдала ему расплывчатое «э-эм, спасибо, наверное».       Она нечасто выходила из палатки, и Надьен, зачастившая к подруге-оперативнице в гости, закатывала глаза и давала ему от ворот поворот в буквальном смысле — на неё «дорогая Надежда, не отнимайте у меня надежду» не работали.       Как и на Василису, впрочем — хотя в последнее время вместо сдержанного молчания или формального диалога она стала оживать, выдавая ему притихшее «да прекрати, Чехов».       Он на время правда прекращал, а потом, поняв, что такие обращения Василису больше смущают, чем раздражают — продолжил. — А она точно не обижается? — уточнил он тогда у Коли на одном из совместных дежурств. — А я похож на Василису? — уточнил у него Коля, вскидывая одну бровь и ухмыляясь. — Спроси у неё прямо. Или косвенно. Как больше понравится.       Он так и сделал. — Василиса, дорогая, а мне прекратить тебя так называть? — прошептал он ей на ухо, пока Вавилова, присев в теньке, рассматривала свои заметки в аккуратном блокнотике — он сделал мысленную пометку в голове: на подарок можно было бы подготовить какие-нибудь канцелярские принадлежности или новый дневник, наподобие тех, что он видел в роскошных витринах главного универмага: с хорошей, крепкой кожаной обложкой, на которой золотом была выпечатана одна из известных цитат на ремурийском — надо будет только подобрать ту, что ей подходит.       Всем же по душе подарки, сделанные с вниманием?       Василиса встрепенулась, едва не съехав с насиженного места, вздрогнула плечами и посмотрела на него сердито, чуть поджав губы. — Да. Можно младший лейтенант Вавилова, — она чуть повела плечами, моргнув, — но лучше просто Василиса. — Хорошо, дорогая.       Василиса прикрыла глаза и издала сдавленный вздох. — Зачем спрашиваешь тогда, дорогой? — она поймала его взгляд и быстро отвернулась, уткнувшись лицом в свои записи.       Хоть и со слегка язвительной интонацией, а — приятно. Неожиданно-ступоряще приятно, согревающим касанием до сердца, взмахом крыльев бабочки, поднявшим летний ветерок. — Вежливости ради, — признаётся он, присаживаясь рядом, но так, чтобы её случайно не задеть плечом. — Я же джентльмен. — Ясно, — выдыхает Василиса, пряча от него лицо, — тот ещё джентльмен.       Краешком глаза он замечает, что Василиса не пишет, а что-то зарисовывает, и несколько минут усиленно сдерживает себя от того, чтобы бесцеремонно залезть в её блокнот носом, уткнуться туда и сидеть, пока Вавилова наконец не щелкнет его по лбу за такие выходки — только, чур, несильно. — А можно посмотреть? — вкрадчиво спрашивает он с большой осторожностью — Василиса резко захлопывает блокнот. — Н-нет, — быстро дополняет она, для большей убедительности покачав головой. — Ни в коем случае.       Он приподнимает руки, демонстрируя полное отступление. — Я потом покажу, ладно? — немного помолчав, смягчается Василиса. — Там просто доработать немного нужно… — Я буду ждать столько, сколько нужно, — искренне говорит он ей, и Василиса, помедлив, неуверенно улыбается и кивает ему с благодарностью.       Она приходила в госпиталь чаще, чем он того ожидал — два раза даже принесла — самостоятельно! самостоятельно! — приготовленную выпечку. Не только для него, скорее всего, но вообще-то, руки, пожалуйста, попридержите, ему нужна седьмая порция.       Даже перестала хмуриться на «дорогую» — привыкла, похоже — и правильно, пусть привыкает он ещё не раз и не сотню раз так скажет.       На «дорогую» хмурится только Костя, качая головой. — Ну ты и псих, — сообщает ему брат.       Он показывает ему верхние зубы в широкой улыбке, а на соседних койках, за ширмой, слышен сдержанный смешок.       Так-то — им есть, чему у него поучиться (если, конечно, он не облажается, а он скорее всего облажается: но зато узнал, что Василисе не нравятся медицинские темы и радость службы у Предвестников. Ещё ей не нравятся фальшивые баллады под гитару и инициативы укатить в Удел Благодатных земель ночной вылазкой).       День выписки Алексея с Владимиром наступил за неделю до его официального освобождения от гнёта: правда, днём ранее они выписались самостоятельно, сбежав от всевидящего ока на какую-то важную миссию — и даже не попросили его освободить.       Предатели.       Короленко в тот день вернулся очень поздно, обеспечив Разумовскому бесплатную лекцию на повышенных тонах без всякого прикрытия, отчего Володя ещё долго возмущался — но Алексей выглядел сосредоточенно-мрачным и тихо отнекивался до тех пор, пока в палатку не ворвалась Катерина, где-то нарвавшая свежих, ещё с поблескивающих росой, цветов: розовато-пудристые лепестки, напоминающие соловьиные крылья — вручила каждому по букетику, который Любава, не без ворчаний, рассовала по стаканчикам.       Ещё до неё явился Коля, правда, как обычно, вместо поздравлений принёс с собой только порцию залихватских историй о вчерашнем сражении, отчего ему оставалось только кусать ногти и, возможно, укусить Левитана. Авось тоже заразится.       Катюша, побывав и там, и сям, постоянно просовываясь Любаве под руку и закидывая её вопросами в стиле «а что им уже можно, а что ещё нельзя», получила лёгкий нагоняй и, успокоившись, наконец заняла своё почётное табуреточное место у его постели. — Вы уже в порядке? Я безумно рада, — Катерина облегчённо выдохнула, на секунду прикрывая глаза. — Я по всем вам безумно скучала. В неполном составе так одиноко — предлагаю после отпраздновать. И командира нужно позвать, обязательно.       Володя в ответ на выдвинутое предложение громко хмыкнул. — Ну не начинай! — требовательно попросила Спасская, хлопнув себя по коленям. — А я возьму и попытаюсь. Он, конечно, сейчас немного другим занят…       Электро-магесса прервалась на спонтанное хихиканье и, чуть покраснев, прикрыла щёки. — Это чем «другим»? — полюбопытствовал Коля, плюхаясь ему в ноги — ай, блин, аккуратнее! — в ответ на возмущённое пыхтение Левитан с самым неприкаянным успокаивающе видом погладил его по коленке, отчего пробрало до самых костей. — Фу, — выплюнул Вася, на что получил очередную коварную усмешку. — Иди Костю погладь. — Не надо, — испуганно взмолился брат, на всякий случай подтягивая ноги к груди.       Катерина, поперхнувшись стаканом воды, откашлялась, поправляя волосы. — Ну так что там, Катюш, — напомнил ей Коля, закидывая ногу на ногу. И как только не упал ещё с койки, ну матушка-Царица…       Спасская, загадочно улыбнувшись, прищурилась и, подперев подбородок руками, наклонилась к ним чуть ближе. — Ух-ух, — многозначительно выдала Катерина. — Там такое…       Он навострил уши.       Катя грустно выдохнула через нос и распрямилась. — Не могу сказать, — расстроенно продолжила она, надув щёки. — А если хорошо попрошу? — Коля сверкнул очаровательной улыбкой и подмигнул Крио-магессе. У него, блин, даже подмигивать получалось нормально — Вася тоже сам как-то раз пробовал, но выходило скорее похожим на игривое защемление лицевого нерва, чем на обаятельный намёк, поэтому попытки быть обаятельным нарочно он оставил.       У каждого, в конце концов, свой стиль. — Не могу, Коль, — удручённо повторила Катерина, подпирая подбородок ладонями. — Там очень интересно, но я не могу.       Из-за шторки раздалось многозначительное кашлянье. — О, Катерина, твой голос пробуждает даже мёртвых, — провозгласил Николай, чинно кивая. — Даже до смерти залеченных нашей доблестной служительницей врачебного порядка. — Никто меня не залечивал, — протестующе отозвался Короленко и, сделав паузу, добавил: — И отставить подобные высказывания, лейтенант Левитан. Проявите уважение. — Проявляю, — возразил ему Коля, оборачиваясь в сторону ширмы. — И уважение, и сочувствие, и сострадание, и эмпатию проявляю усиленно, на самого себя иногда не остаётся. Ибо давая, мы получаем — правда, от нашей достопочтенной медсестры я получаю только лю-       Любава, как раз вовремя проходившая рядом, хлопнула Левитана полотенцем по спине. — Ну а я о чём говорю, — уже тише пробормотал Коля, потирая затылок, по которому, видимо, случайно проехались волокнистым орудием труда. — Не лечат, а калечат. А я говорил — любовь я получаю, Любава, только любовь — под стать имени. — Левитан, — тихо-угрожающе позвал его Короленко, судя по звукам, приподнимаясь на постели.       Катя подавила смешок, забавно поведя носом в сторону, Костя молча улыбнулся, а полковая медсестра звучно цокнула языком, добавив к этой симфонии скрежет своей тележки. — Понял, — отозвался Левитан, на всякий случай пригибаясь. — Катерина, ты загляни в соседнюю палатку — видишь, как без тебя там скучают. Аж дошли до того, чтобы меня приглашать — редкий случай, Катерина, редкий, я в доме Короленко гость незваный, нежданно-негаданный и во всех отношениях противный. — Я такого никогда не говорил, — слабо запротестовал Короленко, отодвигая ширму. — Здравствуй, Катерина.       Катерина, озарив весь лазарет своей сияющей улыбкой, помахала ему рукой. — Так ты меня никогда и не звал, — наигранно обиженно возразил Коля, оборачиваясь на товарища. — Можно подумать, что мне поступали аналогичные приглашения. — У меня дома нет, я сирота казанская. Снесли при перестройке — сейчас там дворец культур и три детских садика. Был бы — первым тебя позвал, сразу после Вити, Васи, Кости, Володи…       Алексей не сдержал улыбки и отвёл взгляд в сторону. — Ну ладно, шутки шутками, а мы давайте либо ширму эту отодвинем, либо на одну койку все переедем, а то как-то одиноко вы там лежите, — внес коллективу предложение Коля, поозиравшись по сторонам. — Голосов против не вижу. — Я не хочу лежать с тобой на одной койке, Левитан. — Голоса Володи тоже не слышу, это всё галлюцинации. — Никто не хочет с тобой на одной койке лежать, Коль. — Вась, у тебя голоса изначально не было. Слушаю и повинуюсь только вышестоящим — а у нас тут только одна княгиня и один старший лейтенант на всю палату, пусть и решают. — Я, в целом, не против, — задумчиво пробормотала Катерина, и краем глаза Вася заметил секундно проигравшееся на лице Короленко замешательство. — Главное, чтобы мы все поместились. А как я вижу — поместимся, если постараемся.       Вася оглядел свою койку, где его ноги и так тулились возле чьей-то разговорчивой пятой точки.       Да уж, проблемы с глазомером у Катерины были явные — неясно, куда смотрела, но видела явно что-то другое, за пределами бытового человеческого понимания.       Кровать кинг-сайз, возможно. С фонтейнскими матрасами и подушками из лебединого пуха. — Добрый день, — осветил их место временного заточения голос Марины, неуверенно прокрадывающейся внутрь госпиталя и попутно оглядывающейся в поисках хозяйки этого пристанища заблудших душ. — Марина! А у нас тут Коля перестановки предлагает.       Левитан перевёл на него взгляд, чуть прищурившись, и уголки рта у него потянулись кверху. — Всем на одной койке спать. Только твоё мнение осталось услышать. Ты за?       Коля медленно и незаметно пару раз кивнул, растягивая губы в доброжелательной усмешке, предвещавшей ему только пинок под зад в ближайшем будущем.       Ха. Лох.       Марина, порядком озадаченная его предложением, помялась у входа. Обхватив себя за локти, она задумчиво оглядела замерший в ожидании её вердикта коллектив и постановила: — Боюсь, мы не поместимся, да и, стоит заметить, немного это нерационально — всё-таки транспортировка всего полевого госпиталя заняла немало усилий наших товарищей, и стоит почтить их по достоинству. — Видишь, она не будет с тобой спать, — шепнул другу Вася, ухмыляясь.       Левитан расплылся в безмятежной улыбке и беззвучно передал ему дружеское послание, безошибочно считываемое по губам.       Иди нахер — ага, как же. Бегу и спотыкаюсь. — Ой, — прервала его размышления Катерина, встрепенувшись и резко поднимая голову. — Мне бежать пора, мальчики, извините. — Куда, — послышалось мрачно-тяжеловесное, и Вася даже рефлекторно распрямился, — куда бежать, младший лейтенант Спасская?       Катерина обернулась, посмотрела Алексею прямо в глаза и очаровательно улыбнулась.       Короленко такой ход, очевидно, не слишком впечатлил, судя по призывающему к ответственности взгляду с чуть сдвинутыми книзу бровями. — Девичьи дела, — нашлась Катерина, чуть склоняя голову. — Хотите со мной, товарищ командир взвода? — Нет, спасибо, — поспешно отказался Короленко, отводя взгляд.       Он прочитал по губам у Левитана смешанное с усмешкой «уеди-» — Коля!       Встретившись с его рефлекторной, чуть испуганной, но заинтригованной улыбкой, Левитан хитро глянул ему в ответ и пожал плечами, дескать, он ничего и не говорил, отвернулся — и встретился с заинтересованно-расширившимся глазами Марины, лицо которой без всякого суфлирования выражало всемирное удивление.       Разворачивающуюся перед ним немую сцену точно стоило запечатать на фотокамеру. — Ты… — начала Марина, прикрывая рот рукой. — Абсолютно ничего не говорил! — поспешно завершил за неё Коля, повертев головой из стороны в сторону. — То есть они… — Увы, нет, Марина, ты меня неправильно поняла. Ни в коем случае. — Что они? Кто они? — встряла в их полунемой диалог Катерина, с любопытством переводя взгляд с одного на другого.       Коля посмотрел на него с сигналом о срочной помощи, мигавшем в зрачках.       Вася удивлённо вытянул лицо и отвернулся к брату.       Сам выкручивайся.       Левитан, как обычно, вылез сухим из воды, поспешно свернув линию беседы в другое русло, да и Катерине пора было бежать: а вот оперативницу пришлось переубеждать дольше, потому что дальнейшим разъяснениям Коли она в упор не верила. — Марина, ты всегда понимаешь меня превратно, — обречённо выдал Николай, закидывая руку за голову.       Оперативница посмотрела на него с недоумевающим видом, а потом озарённо приоткрыла рот. — А, неправильно то есть, — внесла ясность Марина, гордо кивая. — Прошу прощения, я подзабыла — у нас дома чаще говорят на фонтейнском. — А, так вот в чём проблема, — глухо заметил Коля. — А я её в себе искал. — Нашёл? — полюбопытствовал у него Вася, сдерживая смех. — Определённо, — вздохнул Коля. — Сразу десять.       Марина, в очередной раз не различив чужой самоиронии, нахмурилась, опустила взгляд и на всякий случай извинилась, вызвав очередной лицевой спазм у Коли, за потугами которого было до боли в животе забавно наблюдать.       Они вдвоём начали собираться, по пути только раскапывая глубже траншею трудностей перевода с левитановского на человеческий. — Удачи, — напоследок бросил ему он, сотрясаясь в беззвучных судорогах. — Удачи, — передразнил его Николай, закатывая глаза.       Лошара.       Следующим вечером он выполз из палатки госпиталя тайком, оборачиваясь в сторону кабинета — кажется, Любава в очередной раз зачиталась каким-то поэтическим сборников басен и поучений к детям и не собиралась вылазить из своего логова, поэтому путь на волю был свободен.       Закатное солнце не преминуло прыгнуть ему прямо в глаза, ослепив на пару секунд: как же на улице было свежо, свежо и раздольно. Багряные лучи убаюкивали кроны деревьев и верхушки палаток в своих румяных бликах, тишь да гладь, ни одного пролетающего кукузавра, с которым можно было бы пободаться: только шёпот ветерка на ухо, неприрученные, дико-природные просторы, чудный вид с вершины горы и Алексей, пилящий его взором.       Эх.       Видно не судьба, видно не судьба… — Младший лейтенант Чехов, — с подкрадывающимися нотациями начал Короленко, складывая руки на груди.       Ну так и тянется его отругать — ну с первого взгляда всё ясно, блин. Спасибо, Лёша. — Да, я, — вызывающе ответил Вася, щурясь вслед уходящему светилу, которое прокрашивало чёрно-золотыми нитями силуэт командира взвода на пунцово-пламенном небосводе.       Алексей едва-едва сдвинул бровь к переносице, но с лёгким вздохом расслабился и даже слабо ему улыбнулся. — Я не скажу Любаве, но и ты не засиживайся.       Вася сдержал свою радость вперемешку с удивлением, выдав её только сдавленным «ыа?», от которого Алексей беззвучно и почти неслышно посмеялся. — Что, правда можно? — Можно. — Правда-правда? — Правда. — Честно-честно? — Честно. — И даже не выгоните? — Ещё один вопрос — и выгоню обратно. Взашей.       Вместе с Алексеем он прогулялся вдоль палаток, вдоволь надышавшись чистым воздухом — они перебросились парой общих фраз, но для большего комвзвода выглядел смутно считываемо напряжённым.       Возможно, это напряжение было вызвано навязчивыми расспросами про удар током и тем, что он случайно во сне столкнул на него ширму, отчего на переносице у Алексея проступала красноватая полоска, совпадающая с диаметром верхней железной балки их больничной перегородки.       Вася попытался убедить его, что он сам ударился о капельницу, но легенда звучала чересчур мифологично, поэтому в ответ он получил только несколько сомневающихся хмыканий.       Короленко опустил голову, а потом повернул её в сторону склона — как-то печально усмехнулся загибающимся на его пике ветвям и, обтерев руками предплечья пару раз, сказал ему короткое «холодает».       «Да вроде в госпитале было ещё холоднее», — про себя заметил Вася, но постарался уловить нотки наступающей зимы — первый месяц осени закончился в Натлане, так и не начавшись, а последующий обдал лишь эхом лёгкого ветерка, так и не унеся за собой ворох листвы и не раскидав её по пути, где попало: да неужели на носу уже ноябрь?       Время — особенно хорошее время — пролетает в нашей жизни незаметно.       «Не успеешь оглянуться, как зима катит в глаза», — всплыла в голове цитата Андрея. Правда, он сказал её посередине весны, когда Вася отказывался готовиться к ежегодной проверке квалификации, выдвигая в качестве бесспорного аргумента то, что осталась ещё целая, как-никак, неделя, а это всяко лучше ночи перед экзаменом.       С горизонта к ним приближалась, потихоньку переходя на бег, невысокая персона — пальцы сами собой скользнули за спину, где раньше покоилась винтовка — но на лопатках не было ничего, кроме внезапно пробежавшей дрожи. — То-ва-а-арищ, — звучно выкрикнула фигура, и продолжение захлебнулось в разделяющем их расстоянии. — А он задержался, — хмыкнул Короленко, склонив голову. «Кто задержался?» — хотел было уточнить Вася, и тут его озарило: точно, Елисей. Елисея, беднягу, отправили в Снежную еще месяц назад, и бедолага попал в переплёт на границе с Нод-краем, не сумев выдать дельное объяснение таможенникам — по крайней мере, такое спутанное извинение содержала скорая весточка, посланная почтовым голубем. Голубя тут чуть не съели — ну, не однополчане, конечно, — выглядел он слегка покоцанным и подранным, будто попал под лапы какого-то когтистого хищника, но миссию свою всё-таки выполнил — а потом улетел, не обещав вернуться. — Товарищ старший лейтенант, товарищ Чехов, — поприветствовал их Елисей, восстанавливая дыхание и гулко ухая на каждом вдохе. — Товарищ младший лейтенант, — кивнул ему Алексей, принимая из рук агента посылку — перемотанную в несколько слоёв пленки коробку, по виду увесистую и мясистую. — Вы, вы не представляете, — запустил тараторящий двигатель Елисей, оттряхивая русую макушку от налетевшей на неё пыли, — я-я как встрял на границе, так они меня и стали по всем пунктам шмонать, Царица видит, не совру: часиков-то тридцать на одно общупывание потратили, слава Семеро, хоть не отмутузили, даж маленько. Я кто ж им, контрабандист какой-то — эдак меня трясти. Так нет же, давай все бумажки им на стол выкладывай, а я-то одну из них где-то посеял по пути, так и свинтить шанса не выпадало-то- — Елисей, — мягко остановил его Короленко. — Да-да, товарищ командир взвода, так всё и было! Вы погодите, я дорасскажу: там потом-то такая взбучка среди них началась, что я и прошмыгнуть успел, к их начальнику-то, с телефоном — там до высшего управления и дозвониться вышло, помиловала меня Всевышняя, я и- — Елисей. — Да-да, товарищ Короленко, я не повинен, дурная моя голова только, что в самое пекло полез — знал же, что южные-то пункты посвободней будут, а там очередь такая, шо битый час на одном месте стоять будешь и не сдвинешься — поговаривают, что тут скоро границы откроют и тогда как заживём, как- — Елисей. — Да-да, товарищ Короленко, — потупившись, Елисей утих.       Вася постарался прыснуть тихо, в кулак — вышло не слишком удачно, но под чих, возможно, он удачно замаскировался.       Лицо Алексея неутешительно свидетельствовало об обратном.       Короленко прикрыл глаза, шумно выдохнул и, неловко улыбнувшись, сказал: — Товарищ Дежнёв, у меня для вас задание.       Глаза у Елисея заинтересованно вспыхнули, но быстро потухли. — Ну нет, товарищ Короленко, ну вы же добрый человек, ну не поступите же так с- — Младший лейтенант Дежнёв.       Младший лейтенант Дежнёв притих. — Прошу вас, доставьте это по адресу.       Младший лейтенант Дежнёв, взяв протянутое ему письмо, быстро проглядел между строк и, присвистнув, спрятал его в нагрудный карман. — Я-т вижу, шо дело отлагательств не терпит, — завёл шарманку Елисей, напыжившись, — но я ж только что явился, товарищ старший лейтенант. Белого света не видывал. Ну хоть пару денёчков отдохнуть, друзей повидать.       Короленко открыл рот, прикрыл его, тяжело вздохнул, выпустил воздух через нос и, потерев переносицу, сказал: — Младший лейтенант Дежнёв. — Ну не по-человечески это, не по-божески… — Младший лейтенант Дежнёв, я понимаю, но… — Товарищ командир взвода, ну смилостивитесь над старым человеком! — Елисей, вам двадцать три, не начинайте. — Годы мои, годы… И даже посидеть на дорожку нельзя? — Посидеть, — Короленко кивнул на излюбленное Андреем бревно, — можно. Но только на дорожку.       Бревно, судя по всему, Дежнёва не сильно вдохновило.       Вася старался смеяться внутрь себя, но смех всё-таки пробивался наружу, и глуховатый на одно ухо Елисей, судя по всему, подобной провокации не замечал — а вот Короленко замечал ещё как, выражая свое осуждение быстрым косым взглядом. — Да понял я, понял, — зафырчал Елисей, почесав за ухом. — А где ж сменщик мой драгоценный? — На родине, — кратко проинформировал его Короленко, хрустнув шейными позвонками. — Прости, Елисей, дело и правда срочное. Вот я и подгоняю, иначе бы с радостью… — Да понял я, понял, — повторил агент, с шумом всосав окружающий его воздух. — Водички попью и отчаливаю. — Ни пуха, ни пера, — пожелал ему Короленко. — Пока-пока, — попрощался с ним Вася.       Посыльный поковылял в сторону их импровизированного склада, попутно что-то ворча. — Ругается на тебя, — как следует отдышавшись, сообщил Чехов. — А на кого ж он не ругается, — заметил Короленко, расправляя плечи. — Мне бы и самому так не хотелось, но…       Алексей чуть подтолкнул коробку коленом, чтобы получше уселась в руках, и, прикрыв глаза, добавил: — Так надо.       Дальше можно было не расспрашивать — Вася, конечно, попытался, но его усилия были пресечены уставше-строгим взором и беззвучным «младший лейтенант Чехов», «не ваше дело» — читалось в продолжении. — А что в коробке? — полюбопытствовал Вася, принимая максимально расслабленный вид и поспевая за шагом командира взвода. — В коробке? — переспросил его Короленко, слегка повернув к нему голову. — Да так, необходимые боеприпасы.       У них, кажется, не было дефицита в боеприпасах. По крайней мере, его собственного арсенала хватило бы на то, чтобы положить одно племя Натлана за раз в сырую землю — у них таких планов не было, но зато было достаточно амуниции, и за время редких стычек с Бездной закончится оно, очевидно, не успело.       Шаг непроизвольно замедлился — дело не в том, что что-то недоговаривают, а в том…       А в том, что не договаривают. Что такого, чтобы рассказать ему, что в этой несчастной коробке — что в коробке, Алексей?       Непроизвольно обида просыпается, зевает и проходится коготками по нутру — он морщится и не замечает, как начинает отставать от Короленко. Она царапается, цепляется и проводит длинные затяжки по солнечному сплетению, зависая где-то посередине — это вообще ужасно глупо, и нечего на Алексея обижаться, просто скрывает информацию он так себе — или он научен горьким левитановским опытом и уже натаскан различать оттенки вранья, что вернее; и вовсе не личностная обида, а детская какая-то, неприрученная — поднимает голову и пыхтит недовольно, заливаясь: а почему вы все мне так не доверяете? настолько ненадёжным оказался в итоге? но я старался, правда, старался — я знаю, что вам есть, за что меня винить, но всё же — и что, что так вышло, что они все старше него, но не настолько же, чтобы из себя совсем взрослых строить: ну пять лет, ну ладно; просто —       просто немного обидно. — Василий?       Короленко зовёт его не по званию и даже не по фамилии — удивительно; они, наверное, не такие уж и друзья с Алексеем, чтобы такой учести заслужить — — Ты в порядке?       Он поднимает на него глаза и понимает, что отстал метров так на пять, а еще и насупился сам как-то, наверняка, раз уж даже Короленко догадался — ой. Это вышло случайно. — Э-э, да, конечно, — быстро соображает Вася, натягивая улыбку. — В полном.       Алексей криво улыбается на одну сторону, кивает ему, и он поспешно сокращает дистанцию, нагоняя комвзода — ладно, ладно, ничего страшного, ему просто почудилось или причудилось, старые плохие мысли пришли без приглашения и невовремя. — Я просто хочу вас защитить, — тихо произносит Алексей, не поворачивая к нему лица.       Он едва не спотыкается, но справляется с равновесием и внимательно вглядывается в чужой затылок. — Да мы и сами себя защитить можем, Лё-, — Короленко слабо ему усмехается, — товарищ старший лейтенант. Вы сами-то под горячую руку Кати угодили и потом с нами отлеживались. Я не знаю ни одного человека, кто бы тут не справился.       Короленко издаёт лёгкий смешок, и говорит ему короткое —       Верно.