чуть-чуть правдивые сплетни

      Марина останавливается, осторожно выглядывая из-за извилистого ствола иссохшего дерева: впереди, прямо по неровной песчаной тропке, на которой кое-где проглядывают разрозненные деревянные дощечки, стоят трое — парень в смешной шапочке с шипами наверху, напоминающими проступающую драконью чешую на хребте, девушка в широкополой шляпе, размахивающая бумерангом, и их спутница, головной убор которой, судя по всему, уже был утерян в ожесточенной схватке.       Она высовывается чуть дальше и видит: тёмно-фиолетовый, переливающийся грязно-сизыми красками Бездны внутри юмказавр вертится вокруг своих бывших соплеменников, ловко подпрыгивая, прокручиваясь вокруг собственной оси и ударяя хвостом о землю.       Она не уверена, что стоит вмешиваться — кажется, они и сами справляются, да и разрешено ли ей помогать в столь мелких стычках — но когда лежащая на земле девушка морщится от боли и вскрикивает, а юмказавр тянется к чему-то пламенно-бугрящемуся своей пространственной магией захвата, Марина быстрым движением вызывает заострённую трость и расчерчивает запястьем угловатую звезду — под порождением Бездны возникает светящийся воздушным аквамарином круг, и через секунду лезвия анемо обрушиваются на несчастное животное в знакомом такте — раз; два-три — конец завершается нашпиговыванием юмказавра на трость, которая, послушно выполнив приказ хозяйки, возвращается обратно в руку.       Мальчик в смешной шапке оперативно добивает порождение Бездны своим игольчатым и тяжеловесным на вид клинком.       Ещё стоящая на ногах женщина из потомков Крон оборачивается и примечает её выглядывающую макушку в сени краснопёрого дерева, слегка нахмурившись.       Марина пожимает плечами и, отодвинув раскидистую ветвь ото лба, чуть пригибается и выходит к месту недавнего боя.       Тварь успевает рассыпаться на песчинки молекул, усеяв выцветшую траву пурпурным блеском, и вязкие, липкие разводы впитывает в себя из без того порочно больная земля.       Они молчат, глядя друг на друга, и лишь раненая девушка ожесточённо сопит в уголке — соплеменники поспешно кидаются к ней на помощь, и, проследив за ними взглядом, Марина фиксирует, что у пострадавшей, скорее всего, серьёзно повреждён голеностоп. — Спасибо, — неуверенно бросает в её сторону мальчишка, и оперативница коротко кивает. Без маски в боевых действиях участвовать немного непривычно, и она не уверена, выражает ли её лицо сейчас должную меру сострадания. — Можете идти, — наставляет её женщина, хлопочущая над переломом. — Вам нужно сделать ей шину и не дергать за сустав так резко, — не выдерживает Марина, поджимая губы и шумно выдыхая через нос. — Простите, правда не хочу вмешиваться в ваши дела, но, судя по лёгкой припухлости, пострадавшей крайне не рекомендуется двигаться без предварительного оказания помощи.       Женщина хмуро косится на неё из-под полей своей шляпы, но мальчик толкает её под локоть и принимается поспешно стягивать с себя майку, чтобы подложить её вместо ваты, тем самым хоть немного избавив свою соплеменницу от боли. — Возьмите какую-нибудь крепкую ветку, — Марина, поозиравшись, кивает в сторону раскиданных неподалёку ящиков с непонятным провиантом, — или отломайте дощечку оттуда. — Нужно будет чем-то это обвязать, — удручённо сообщает мальчишка, с каким-то налётом печали разглядывая свои пёстрые штаны.       Раненая девушка давится своим стоном и неловко дёргает ногой — удерживающая её женщина ещё крепче обхватывает её плечо.       Подобные периодические столкновения случались в Натлане в последнее время почти как по расписанию: как ей учтиво потрудился объяснить Валера, неведомо откуда доставший подобную информацию, Бездна словно бы снимала с нынешнего поколения воинов своеобразную пробу, открывая свои одиночные врата то там, то тут, без особого разбора, и сложно было с уверенностью заявить, усиливалась ли частота возникновения новых прорывов фронта.       Вздохнув, Марина снимает жёлтую, как сердцевину ромашки, ленту, и отросшие волосы тотчас же распадаются по плечам. — Возьмите. Этого должно хватить, — мальчишка, склонившись в поклоне, быстро хватает ленту и передаёт её, по-видимому, своей матери или попросту наставнице — та, что-то пробормотав себе под нос, начинает разматывать её вокруг коленного сустава раненого товарища. — Я Айо, — юный воин протягивает ей руку, и Марина мягко сжимает её в своей ладони. — Вы не подумайте, что мы не смогли с одним справиться. Их до этого было трое, а один и вовсе сбежал куда-то — мы хотели отправиться в погоню, но застряли тут из-за этого.       Он склоняет голову, указывая в сторону обломавшегося моста, связывающего переход между провалом в скалах — если сильно поднапрячься, можно будет перепрыгнуть, но с раненым на спине задача представляется почти самоубийственной.       Его общетейватский немного сбивчив, и мальчик порою делает паузы на месте трудных для запоминания слов, но коммуникация идёт гораздо охотнее в сравнении с тем, что она ожидала.       Получается, помогла не зря — и не нужно было так беспокоиться. — Не волнуйтесь, — оперативница слабо улыбается и ещё раз кивает в знак взаимного уважения, — я нисколько не недооценивала ваши силы и вмешалась не потому, что предполагала, что вы не справитесь. Мне просто хотелось помочь. — Враг моего врага — мой друг, — мудро роняет мальчишка и, ещё раз поклонившись, спешит на выручку к зычно подзывающей его соплеменнице.       Марина задерживается, опираясь на трость и разглядывая удаляющиеся в сторону поселения фигуры. Напоследок женщина, чуть приподняв свою шляпу, тоже снисходительно кивает ей, обронив напоследок многозначительную фразу: — Они лезут снизу. Будьте бдительны.       Воинственно зыркнув, леди больше не даёт ей никаких комментариев, и Марина разглядывает почву под ногами, для пущей проверки даже приподняв ногу так, чтобы была видна подошва — ничего, даже пятен нефтяного разлива нет, уже всосались в сухую почву, — и ловит себя на мысли: женщина сказала «бдительны», но не «осторожны».       Пожелание последнего кажется ей чуть более дружелюбным, но, в конце концов, их сюда никто не приглашал, и побрататься они не успели — все люди придерживаются своих взглядов, вздыхает она, — и разворачивается обратно в сторону лагеря.       Полученную информацию нужно будет сообщить. Не то, чтобы она до конца разобралась в том, что значит столь подозрительное «снизу» — никаких рытвин-проломов в земле не было, расходящихся трещин не фиксировалось, каких-либо встрясок не ощущалось, да и не сказать, что Натлан был особо сейсмически активным регионом, за исключением тех земель, в которых она сама не бывала — но, быть может, ей не хватало каких-либо данных.       Была бы рядом Надя — выдумала бы что-нибудь эдакое по такому поводу, да и не стала бы, приоткрыв рот, молчать в ответ на чужие косые взгляды — стала бы ёршиться, кусаться; более того, у подруги иногда получалось так хитро, что и не скажешь — всерьёз она ругается, или в шутку, и под слоем войлока и пакли из сарказма она ловко заворачивала совсем уж изощрённые намеки.       Она скучает.       Их всегда готовили работать в команде, потому что более пассивные и размеренные действия Анемо-оперативниц, дополняемые небольшим персональным щитом, складывающимся в трёхлистный клевер от лица до бедер, для сохранности всех жизненноважных органов, прекрасно дополнялись размашистыми и быстрыми атаками их Крио-сестер, отвечавших скорее за активное нападение, нежели чем за оборону.       Они должны были работать в парах — возможно, именно потому, что их союз сложился таким, каким он сложился, их и взяли в числе многих прочих кандидатов на стажировку к Четвертой из Одиннадцати: Марина тогда едва-едва успела познакомиться поближе со всем коллективом, только-только успела заучить и запомнить все имена и привычки, даже обзавестись более близкими связями, на что ушло больше трёх месяцев — как открылось столь заманчивое окошко возможностей.       Она скучала и по Фонтейну — так, будто бы он был её вторым домом: родители читали ей сказки в детстве именно на фонтейнском, а не на снежнайском; перебрасывались затейливыми шутками, отсылающими к своей родине, и периодически ностальгировали по тому месту, откуда приехали ещё Маринины бабушка с дедушкой.       Родители видели Фонтейн детьми, скорее, подростками — она видела его лишь пару раз, совсем непонимающим и неосознанным ребёнком, и постановка в знаменитом театре Эпиклез, столь нахваливаемом в их кругах, запомнилась только тем, что ей дали шоколадное яйцо в золотой гофрированной фольге, внутри которого лежала маленькая игрушка, с которой Марина и возилась до конца спектакля.       Но прозрачный, очень чистый и освежающий аромат прибрежных вод отличался от всего, что она когда-либо чувствовала: в Снежной, несмотря на всю свою грандиозность и пышность, реки пахли по-другому — нет, не плохо, просто — по-другому.       Ей понравилось там, на полях, укутанных в маркотовые одеяла, среди редких перелесков елей и грандиозных скал, с которых спадали струящимся шелком водопады, ей полюбилась плакучая ива у озера и чудеса Урании, взмывающие густыми и тяжелыми воздушными шарами пузырей в атмосферу, маленькие фонтанчики по бокам от лестницы к станции, ведущей ко Дворцу Мермония, девушки в красивых платьях с воротничками-жабо, хмурно-сосредоточенные жандармы и припрыгивающие по тротуару мелюзины.       Она чувствовала себя как дома.       Не дома — нет, домом были южные, пограничные к Фонтейну земли Снежной, перенявшие многое из культуры своих соседей, и подобная симфония и называлась её «родиной», ни в Лиффи, ни в зимней столице она бы не чувствовала себя лучше, чем дома.       Она ловила себя на постоянно вьющемся у уха, как назойливый писк комара, «скучаю», и прятала его в самые дальние углы, потому что — в принципе, ей всю жизнь, как и многим, нужно будет о чём-то скучать. Времена проходят и меняются, и они в равной степени забирают у каждого своё.             Натлан был по-своему чудным местом: во-первых, ну, он был немного пыльным! Дело не в том, что его жители как-то по-особенному пренебрегали гигиеной, но красновато-кирпичная глина то и дело норовила пустить пыль прямо в глаза, а редкие, но неугомонные ветра раскидывали её как можно дальше, пачкая обувь — было до изнеможения жарко, но прелестно — всю природу здесь точно раскрасили в пятна граффити, до того броской и вызывающей она была, словно вытягиваясь по струнке и показывая: да, я! Я, из региона непрекращающейся войны, я, из земель вечной борьбы, побед и поражений, я!              Дикая, по-своему неприрученная человеком, она скорее сосуществовала с местными племенами, нежели чем им подчинялась или же подчиняла их — на контрасте с царственно-холодной империей или механическим сердцем правосудия светло-голубых красок тут было не так много.       Натлан не любил стеснительности, как ей казалось — и она закусывала губу, вспоминая, что стеснительности не терпела и Надя.       Отмахнуться бы от ненужных мыслей, тебе же уже всё рассказали, но хитрый звонкий голос, разменивающий интонации, что золотые монеты, мягко напоминает ей снова не закрываться в себе и не гулять так долго в одиночку.       Каждый раз, когда она пыталась упрекнуть подругу в том, что она ведет себя несколько экстравагантно — ну, не то, чтобы упрекнуть! чуть-чуть намекнуть для её же блага! — Надя фыркала.       Фыркала и говорила одну и ту же фразу, которую она, кажется, услышала на первом-втором курсе обучения, ещё не будучи её близкой подругой. Они, кажется, тогда спускались с пар по гражданскому праву — одному из самых тяжелых, скучных и въедливых предметов, который требовал цитировать содержание лекций слово-в-слово, и Надя что-то там съязвила преподавателю, что едва-едва сошло ей с рук, и она ей тогда что-то тихо сказала не в упрек, а в назидание, и Фобуа отреагировала так, как и всегда — непредсказуемо. — Зай, — Надя издала сочный «тцк», звучащий почти как чмок в щёку, — я не мора, чтобы всем нравиться.       Она тогда, помнится, просто кивнула, прижимая учебники ближе к груди, и вежливо отступила в сторону, пропуская мимо часть галдящих первокурсников. — Но разве не лучше сохранять со всеми благожелательные отношения? — Благожелательные отношения? Больно странно ты говоришь, ma chérie, — взглядом её одногруппница скользнула по лицам проходящих по коридору студентов, словно выискивая золотую руду в прииске, — ну, будут у тебя благожелательные отношения, а толку? Они пусты, деточка, как и многое среди нас — пусты и несущественны. Думаешь, они помогут тебе в трудную минуту? — Я думаю, что да, — честно ответила Марина.       Надя хрипло посмеялась. Кажется, она рано начала курить, и голос у неё характерно осел, но каким-то магическим образом в нужный момент она его поправляла.       В нужные моменты Надя всегда могла всё для них поправить. — Значит, у тебя ещё не было трудных минут, конфетка.       Они доходят до лестницы, и Надьен вальяжно облокачивается на поручень, ограждающий свободную часть площадки от пропасти на этаж ниже. — Ну, не будем о грустном, — она вскользь пожимает плечами и продолжает рассматривать мелькающие внизу макушки. — Такой способ жизни тоже вполне приемлем — но то, что ты веришь в искренность всех подобных интеракций, пожалуй, меня огорчает. Не то, чтобы дохера огорчает, но но-о-отка печали присутствует.       Она приближается к Фобуа, всё так же держа близ сердца её и свои учебники, и наклоняется, чтобы поглядеть подруге в глаза.       Ей кажется, что люди, не доверяющие другим и их же обманывающие, возможно, очень-очень несчастны. Конечно, как заверяла матушка, мы в этом мире — одни, и главное — семья, но и без дружеского общения человеку бывает — наверное, тяжеловато. — Киса, — Надя лениво полуприкрывает глаза, — ты не святая дева, чтоб всех жалеть. И не феечка, чтоб проводить заблудших сынов человеческих к истинному пути. Ты же в курсе, да? — Я не занимаюсь подобным, — строго возражает Марина, чуть нахмурившись. — Я просто стараюсь быть доброй к людям. — Ну, — Надя кивает. — Я же так и говорю, золотце. Трудных минут у тебя ещё не было. — Нет человека без трудных минут. Например, когда я поступала в Академию, я очень долго и старательно готовилась к поступлению, но еле-еле нашкребла баллов на бюджет. Вдобавок, мои родители бы смогли заплатить за обучение, и порой я волнуюсь, что заняла чьё-то место — я слышала, как люди говорили, что состоятельным семьям нужно уступать тем, у кого нет средств, иначе это попросту аморально, и меня это, честно говоря, немного задело, а потом я задумалась — может, они правы? Но это ещё не всё, знаю, ты скажешь, что в мире есть сироты, больные, нищие, и мне повезло куда больше — и ты будешь абсолютно права. Но это не делает мою жизнь — безупречной, а судьбу — безоблачной. Дома у меня почти не было друзей, потому что мы жили в отдалении, а я толком даже не выучила государственный язык и постоянно говорила какие-то глупые вещи. Родители не очень одобряют моего стремления к службе, и, хоть я и хотела пойти в стрелки, зрение меня немного подкачало. Моя любимая кошка умерла, когда мне было девять, и я с трудом пережила потерю — знаешь, её сбил проезжающий экипаж, а родители говорили, что она потерялась, и…       Её остановила мягко приподнятая рука, и Марина, слегка покраснев, притихла.       Наверное, всё это не тянуло на какую-то трагедию, и убедить она пыталась больше себя, чем подругу. Список из мелких неурядиц и бытовых неудач в жизни: не стал тем, кем ты хотел, потерял того, кого любил, но в настолько мизерных и несравнимых масштабах, что её действительно нельзя было назвать несчастливым человеком. По большей части, все её проблемы были поправимы и несущественны.       Может, Надьен и была права. По истечении стольких дней, по прошествии многого времени, она до сих пор не может сказать, что в её жизни происходило что-то по-настоящему трагичное; то, что с трудом можно было пережить — слава Царице и Фокалорс (тсс, не говорите остальным!), что бабушка с дедушкой по отцовской линии были в порядке, а вот по материнской умерли ещё до её рождения, будучи в преклонном возрасте — мама была поздним ребёнком и была на шесть лет старше отца, из-за чего, приходя забирать её из школы, всегда как-то неловко жалась к стенке, удаляясь от более молодых родительниц.       Её мама была очень красива, и никто бы не догадался, что она старше, причём всего-навсего на каких-то шесть годиков! Это было несущественным. С отцом они смеялись, что ни разу не виделись в Фонтейне, но зато сблизились за рубежом, на одном из съездов эмигрантов — семья отца вела тут торговые дела, а дедушка мамы был дипломатом — из них вышел хороший союз, венчанный красным вином благотворительного вечера и двусмысленными политическими шутками, произнесёнными на фонтейнском и полушепотом.       Её семья, в принципе, жила достаточно не-трагично в целом: по материнской линии они получили дарственный титул, равный тому, что носили в Фонтейне, отец быстро разбогател и титул тоже перенял, с рождением ей положили в рот если не бриллиантовую, то золотую ложку — и, наверное, она действительно не имела морального права сравнивать себя с теми, кто изначально не имел всего того, что ей было даровано бесплатно.       Она была одета, обута и отогрета; её родители не были в разводе, а у неё не было младших братьев, за которыми нужно было ухаживать, или старших сестёр, до чьих достижений нужно было дотягиваться; порой ей бывало одиноко, и у неё почти до самой Академии не было каких-либо близких друзей, но в этом, пожалуй, была виновата только она сама, поэтому и упоминать того не стоило; родители не слишком рьяно одобряли службу в армии, рекламируя бизнес или, на худой конец, ту же самую дипломатию, но ей самовольно хотелось идти по дорожке, не протоптанной никем, чтобы, возможно, кому-то что-то доказать — или чтобы избежать сравнения, или чтобы не пользоваться связями, которые и без того дали ей слишком безоблачное небо над головой?       А можно ли было стыдиться того, что ты, в целом, был достаточно удачливым и благополучным человеком? Она никогда не жаловалась! На такое грех жаловаться, правда, но в разговорах подружек о разбитых сердцах или семейных ссорах она не могла сказать ничего, кроме слов сопереживания, потому что когда она начинала раздавать советы, все как-то странно косились и порой даже роняли фразы в духе «тебе не понять» —       наверное, ей и было не понять? Что, если мы можем по-настоящему сочувствовать, только если пережили подобное, а всё остальное — только выделанное, лицемерно-вышколенное, этико-морально-наставленно-выученное-показное сочувствие, чтобы в глазах других показаться «правильным человеком»?       Что, если на деле она никакая не добрая, а просто пытается расплатиться перед другими за те прегрешения, которые совершила ещё до своего рождения? Попытка показаться лучше, чем ты есть, потому что, как иногда вскользь и справедливо говорили родители: чего бы ты ни просила, тебе никогда не отказывали; как говорили школьные подруги — тебе очень повезло.       Но Надьен тогда не сказала ничего лишнего и ничего личного. В принципе, подобное для неё было характерно. — Лапуль, — Надя покрутила пальцем в воздухе и слегка прищурилась. — Жизнь — дерьмо, и она у всех порой такая. Слушать твою автобиографию было делом, разумеется, весьма занимательным, но вот уж незадача: следующая пара начнётся через пару минут, и нам лучше бы спуститься до того, как рой опоздавших пташек снесёт нас с лесницы ко всем ху… Кхм. Тотально. Да, тотально, окончательно и бесповоротно.       Фобуа распрямилась и, выцепив у неё требовательным жестом свои учебники, зашагала к спуску, остановившись перед самой первой ступенькой. — Приём, бедствующие нищие вызывают ликующих богатых, — Надьен коротко усмехнулась и протянула ей руку. — Пойдём. И не принижай свои неудачи — поверь, найдётся много тех, кто сделает это за тебя. Как я только что, например.       Марина вопросительно застыла на одном месте. — Я не обиделась, — честно призналась она, похлопав глазами. — Я знаю, — хмыкнула Надьен, похлопывая по перилам и тем самым напоминая о грозящем им опоздании, — ты вообще почти ни на что не обижаешься. — Мне хочется верить, что никто не желает мне зла. Скажешь, что я плохо разбираюсь в людях? — Ага. Ты действительно плохо разбираешься в людях, котенок. — Может быть, — Марина пожала плечами, размашисто переступив обе ступеньки за раз. — То, что мне хочется верить в лучшее, не говорит о том, что я игнорирую худшее. Я просто стараюсь на нём не фокусироваться и не ждать подвоха в каждом встречном. — Ну-у, — тянет Надьен, минуя первый пролёт, — пожалуй, с твоим бюджетом подвоха можно не так уж и бояться. Кстати, прости, ты упомянула про свою кошку — у меня тоже моя заболела.       Тон подруги замедлился и ощутимо грустнеет. — Говорят, остался один месяц, — Надьен глухо сглатывает, — или около того. Она совсем маленькая ещё, моё солнышко…       В солнечном сплетении липкими мыльными пузырями сворачивается сожаление. — Может, какая-нибудь операция? Или лекарства — у меня родители скоро поедут в Фонтейн, не то, чтобы там самая продвинутая ветеринарная наука, но разнообразие- — Зай, — унылым голосом добавила тогда Надьен, соскакивая с последней ступеньки. — При всём моём глубочайшем уважении — какая, мать твою, внезапно больная кошка? — Ты меня опять дуришь, — удручённо заявила Марина, помогая подруге приоткрыть тяжелую дверь в лекционный зал. — Не то слово, — хмыкнула Надя. — По теории вероятности предполагаю, что если я буду дурить тебя десять раз на дню, то другие клещи к тебе не прицепятся. — Так не работает. — Кто ж его знает…       Она всегда кладет учебники ровно, будто по линеечке; у неё удобные тетради, сделанные на заказ или купленные в редких канцелярских бутиках, которых один-два на улице; перьевые ручки, карандаши, песочница для просушки чернил, линейка и промокашки в кожаном чехле с застёжкой; Надьен часто забывает даже о самом замусоленном «Воинском деле», на который ссылаются на каждой второй паре в этом семестре; ни пенала, ни чего-то, его напоминающего, у неё нет, всё сброшено в бездонье сумки — только портсигар серебра 84-й пробы с гравировкой чьего-то мужского портфеля под эмалью, вензелями «Т.Р», Марина спрашивает у подруги — возлюбленный или друг?       Зевая, она прикрывает рот тыльной стороной ладони, щурится и неопределённо кивает.       Дополнительных вопросов Марина не задаёт — иголкой прошивается чужое лёгкое недоверие и недосказанность, но Надя всегда такая: послушать, как она к другим — и что имеем, тем и гордиться можно.       Их дуэт — странный, потому что — ну, его так называют несколько девочек из группы, которых Карина называет «расфуфыренными мамзелями». Карина Корнилова любит, как она сама же и выражается, «тусоваться с нормальными пацанами», и вот она — произведение воинского станка, дочь полка, не иначе: у неё служащих в роду больше, чем пальцев на обеих руках, и она часто пропадает с занятий, потому что её отправляют на всякие добровольческие акции и демонстрации: голос у Карины будь здоров, и горланит патриотические лозунги она не хуже профессиональных дикторов.       Они, наверное, тоже в какой-то мере подруги — до сих пор Карина нет-нет да и пришлёт ей весточку откуда-то с полей — даже удивительно, что она в итоге с самого пятого курса работает под Пятым Предвестником и чаще всего коротает дни в полицейских патрулях в столице.       Но, как выражается Карина, «дед кайфовый и хер с ним. Не при нём, возможно, но-».       Карина залихватски хохочет, но Марина не улавливает повода для смеха.       Она не объясняет шутки, хлопает её по спине и вскакивает с места, угрожающе следуя по коридору за командой хоккеистов до тех пор, пока один из них не подставится удобным образом для того, чтобы сигануть ему на шею и — попытаться опрокинуть. Карина постоянно пыталась их опрокинуть, а потом с гоготанием ловко улепетывала по коридорам, вызывая аханье молодых преподавательниц, чудом не сбитых с ног.       За одного из них она потом вышла замуж, и пару раз даже звала на семейные ужины, но у них всё как-то не складывалась: взрослая жизнь оказалась куда менее вольготной и терпимой, чем студенческая.       С Кариной они подружились на одном из волонтёрских мероприятий по сдаче крови ещё в самом начале обучения — у Марины была третья отрицательная, а у Карины — первая, а вот с Нади — вторая, кажется?       А вот с Надей они подружились совершенно случайно, и ни добровольческая деятельность, ни совместные доклады или проекты, которые чаще всего сводили Марину с новыми людьми, своей роли не сыграли.       В один из дней первого курса в Академию она прибывает с опозданием: вопреки родительским предпочтениям, ей по душе метрополитен — броский неоклассицизм в рамке имперского ампира, череда мозаик с высотками колонн, монументальные своды над головой, фрески с призывными лозунгами и родными «клеверами» и почти хирургический, но тлеющий свет на потолках — лестницы, лестницы, лестницы, бесчисленные перекрёстки линий и путей — в мыслях она забредает куда-то слишком далеко, заслушавшись лирично-печальным перебором гитарных струн через шуршащие волны вагонного радио, пропускает станцию и в толкучке не успевает на следующий поезд.       В Академию она тогда буквально влетела через кованые ворота, торопливо кивая караулу, роняя по пути обрывки разорванного билетика — оказался несчастливым, поэтому пусть достаётся ветру, хоть она и планировала по-граждански ответственно справить его в мусорку: в аудиторию она забегает за секунду до звонка, и рассадка в ней непривычная — парты сдвинуты в три ряда, оставляя студентов сидеть не в линеечку, как привычно, а по парам: Карина размашисто дергает рукой, призывая её поторопиться — она встречается с узким взглядом кошачьих серо-сиреневых глаз и в голове всплывает имя: Надьен Фобуа, их одногруппница, с которой они почти не пересекались. — Спасибо, — выдыхает Марина, сбрасывая свои вещи на парту и дерганными движениями приводя их в надлежащий порядок.       Отодвинувшая для неё стул Надьен хмыкает и кладёт голову обратно на парту, почти засыпая.       У неё нет времени обращать внимание на чужую безответственность, но краешком глаза она всё равно косится: а как же дисциплина? а как же — как же честь студентов? как же ответственность?       Надьен зевает и звонко клацает зубами, смыкая челюсти.       Как же!.. — Ты домашку сделала? — мурлычет Фобуа, не открывая глаз.       Марина кивает.       Надьен неодобрительно разлепляет веки, и Марина на всякий случай кивает ещё раз. — Ma louloute, поможешь бедняжке? — Прости? — Списать, — лениво бросает Надьен, требовательно, но как-то вяло-понуждающе вытягивая руку, будто это не она обращается к ней с просьбой, а повелительница всего сущего жеманно демонстрирует запястье для поцелуя кисти с высоты имперского трона. — Пожалуйста, — многозначительно отвечает Марина, роясь в своей сумке.       Её учили быть доброй, но не слишком — точнее, ну, доброй нельзя быть слишком, но всё-таки не — не как… Как там родители говорили? Не bonne poire, верно. Она не будет bonne poire, она не позволит ходить по себе, она просто будет доброй. И вежливой.       Рука скользит меж чистых и исписанных страниц и разделителей, нашаривает на дне резинку для волос и один квадратик лакричной жевательной резинки, но не — не домашку.       Она несколько раз хлопает корешками тетрадей в попытках вытряхнуть из них завалявшийся листок, но оттуда не падает ничего, кроме её самооценки.       Да нет же.       Allons donc.       Нет, точнее — как правильно говорить? Вот блин?       Резво хлопает дверь аудитории, и студенты синхронно поднимаются с мест, наполняя тишину визгом сдвигаемых стульев: у неё перехватывает дыхание, и она застывает на месте с бесполезным клочком тетрадей в руках, и Михаил Иванович Драгомилов входит в аудиторию таким же чётким, выбивающим всю спесь из дилетантов шагом, каким гоняют по плацу.       Голову носят не только для фуражки, говорил Михаил Иванович, и лепил в журнал жирные двойки, такие, что переползали на соседние строчки: он сразу же приступал к опросу того невинно убиенного, в кого чернила попали рикошетом, и распинал и его.       «Негоже, чтобы только равнение в затылок было математическое, интервалы и дистанции верны с точностью до шага», — диктовал профессор, чеканя пространство перед доской на выверенные квадраты. — «Равнение должно быть не в затылок, а в рассудок. Солдат не зеркало — он человек, и он должен понимать, что делает. Записали? Нет? Значит, запомнили. Дальше…».       Он поручил проанализировать им «Воинский устав» вековой давности, и выписать из него самые ключевые постулаты о тактике из каждой главы, количеством не менее семи штук от каждой, и Марина искренне и добросовестно выполнила всю работу, но воспроизвести душные фразы наизусть не представлялось возможным, а профессор уже начал расстрел первого по списку Абракуумова… — Я забыла, — растерянно пробормотала Марина куда-то в пустоту. — Прости, я не могу тебе помочь, я забыла домашку дома — и я не лгу, клянусь. Мне не жалко. — М, — голосом, в котором не слышалось разочарования, пробормотала Надьен, вновь укладывая голову на парту. — Ну ладно.       Марина виновато выдохнула и дрогнувшими пальцами развернула учебник, который не рискнула марать, чтобы не получить нотации от кобры-библиотекарши, которая впивалась в шею даже за загнутые уголки страниц — право, это была её работа, но всё же, подобная жестокость — и принялась выводить на листке аккуратные закорючки.       «Две роты левого фланга, когда ранжированы с права, надлежит ранжировать и с лева, среднюю роту ранжировать с права и с лева в средину; а оных никогда, кроме как для парада и церемониальных смотров, не ранжировать с права».       Мгхм. Мало-мальски может быть отнесено к тактике? Воинский устав прошлого столетия был написан ещё и на таком замудрённом снежнайском, что она порою и не понимала смысла прочитанного, обращаясь к словарям — а здесь ещё и надо было выписать что-то по смыслу.       Кто-то что-то тихим басом пробормотал профессору, и тот одобрительно хмыкнул, но ни она, ни оставшаяся аудитория, хотя бы напрягавшая уши, так ничего и не расслышала, и экзекуция торжественно продолжила набирать свой ход.       «Маршировать вытянувши колено, носки вон, ногу опускать не на каблук, не сгибая оной, а на носок, корпус держать прямо, а не назад, и не высовывая брюха, но вытянув грудь и спину; и если рекрут не так, как выше предписано, стоит под ружьем, то такового поправлять, показав ему неудобство».       Полный кошмар. От ещё одного слова «оный» ей скоро поплохеет. Но ведь где-то она находила что-то про тактику… Да, устав показался ей слишком дотошным и даже устаревшим, но раз задание было дано — значит, нужно было выполнять. Наверное, так принято в армии, как о ней и пишут — и даром, что сотню лет назад. Она наслышана о несгибаемыемых снежнайских порядках.       Под лепет Вали Клинаевой Марина сгрызгла кончик ручки, и почувствовала едкий привкус чернил.       Сбоку кто-то прыснул. — Курсант Фобуа, курсант де Сегюр, — звучно и громоподобно прокатился голос профессора, и тот начал приближаться к ним, как лавина — на неудачливых альпинистов. — Ваш ответ.       Марина закрыла руками своё произведение каллиграфического искусства в виде почти полностью пустого листа и ответственно открыла рот для того, чтобы признаться в своей безответственности. — Сколько ни искала, профессор, ни слова о тактике там не нашла, — лениво отозвалась Надьен, каким-то образом вовремя приподнявшая голову. — Товарищ майор, прошу простить меня за сию грубость — но, по-солдатски выражаясь — херь собачья ваш воинский устав какого-то там седого года.       Марина подавилась вдохом.       Её же сейчас убьют! Расстреляют прямо на месте! — Поясните, курсант Фобуа, — строго повторил профессор. — Выражаясь, как вы сказали, по-солдатски: отвечайте за свои слова. — А я думала, за базар пояснить, — тихо прошептала Надя, прекрасно зная о глуховатости Михаила Ивановича. — Ну, товарищ майор, там толку нет, одни буквы — так ружье держи, а так строй — мы уставу, будто все остальные — Селестии, поклоняться должны? Там одних разговоров-то про строевой шаг и муштру, а про настоящий бой — ни строчки. Он и вышел из потребления-то как раз поэтому, мне об этом Марина и подсказала. Вот мы вдвоем к такому ответу и пришли.       Марина издала сдавленное кряхтение в попытках оправдаться. «Херь собачья» о уставе она не говорила, но с остальными словами, только в более мягкой формулировке, пожалуй, могла согласиться.       Профессор хмыкнул. — За дисциплину — два, а за соображенье — пять, лейтенант Фобуа. И за ваш дух коллектива. Ещё раз услышу — вылетите из Академии. — Строевым шагом пойду, товарищ майор, — откликнулась Надьен, очаровательно улыбаясь.       Профессору она понравилась.       Марина поняла это по косой улыбке под седыми, чуть лысеющими усами, и по тому, как, хлопнув по парте одного из отвлекшихся курсантов, Михаил Иванович удалился к своему столу, продолжив объяснение столь расплывчатого предмета, как «воинское искусство» — Надьен довольно сверкнула зубами и положила голову обратно на парту. — Спасибо, — тайком прошептала Марина, всё ещё пребывая в смутном забытье. — Спасибо в карман не положишь и на хлеб не намажешь, дорогуша, — Надьен широко зевнула, и подложила руку под голову поудобнее. — Считай, за другую домашку авансом. А так — это один друг мне подсказал, он ж уже служилый у нас, только безграмотный был. Ну, как, без диплома в офицеры не так просто, а ему больно захотелось — можешь ему в ножки покланяться, но это без особой надобности.       Она не нашла ничего лучше, чем молча кивнуть. — Это было очень вдохновляюще, — помедлив, добавила Марина, не найдя подходящего слова для столь вопиющей наглости. — Смелость города берет, — соседка подавила смешок и перекатилась с уха на подбородок, чтобы ручкой намалевать что-то на спине сидящего спереди Никиты Хоменко, который, всё так же ничего не подозревая, продолжал болванчиком кивать в такт затянутому профессорскому монологу. — А так, моя милая, бери на заметку, отдаю задаром — он только про это и шебуршит, котёночек, что про офицерскую голову — говорит, соображать мы должны, но одновременно командира слушаться, за этого его на кафедре и ругают… А я так тебе скажу: ты поищи ещё авторитета, что тебе позволит плечики-то расправить в его присутствии. Наглость любят не все — только те, что и себе цену знают подходящую. Если задрать её слишком высоко, то придётся постоянно доказывать — наказаниями и выговорами за малейшую провинность, а если опустить ниже плинтуса — то же самое пойдет, потому что все распоясаются. Мне бы командира добренького, сладенького, но не сахарного — знаешь, есть такой типаж у мужчин, вроде мягонькие, что сдобная булочка, а внутри — стержень. Вот из таких, зайка, я и обожаю верёвки вить.       Марина, удивлённо раскрыв глаза, вопросительно уставилась на Надю, пропуская мимо ушей очередные высказывания о «не знающих сути дела офицерах». — Прости, если затрагиваю неприятную тему, но звучишь ты так, будто бы у тебя уже много командиров было. — О, командиров было много, а вот батюшка один, — неопределённо высказалась Надя, хихикнув. — Чтобы выжить, машери, нужно зреть в корень, в сердце — понимаешь, о чём я? Не слушай, что за чепуху тебе несут словами, чаще всего языком треплют не по делу, а лишь бы сказать — самое главное у человека всегда между строк читается.       Надя повертела между пальцев знакомую обёртку.       Стойте, разве это не её- — За ценные советы, — Фобуа широко ухмыльнулась и наконец подняла голову. — Заюш, только вот ты сумку-то свою закрой, пока всё не растащили.       Когда-то, спустя месяц после более тесного общения, когда она, возможно, попыталась последовать данным ей рекомендациям и «зреть в корень» (ну и когда до неё дошло, где искать этот самый корень и что такое «зреть»), она всё-таки поинтересовалась у Надежды, почему она приплела её в дуо «смелых и находчивых», когда, выступив самолично, ничего бы от этого не потеряла.       Надьен же никому не помогала за просто так. — Ma pauvre petite âme douce et naïve, я бы глазки твои выцарапала, чтоб ими на мир глядеть, — с хищной улыбкой ответила Надьен. — Ты знаешь, ты из таких людей, которых просто жалко — слишком добрых, я их называю. Ну и фонтейнский мой подтягиваешь, а то я так давно не бывала на родине, что уж подзабыла, как это правильно говорится: то там споткнусь, то здесь, а ты меня, лапочка, если что, подхватишь.       Надя говорила по-фонтейнски с легким, почти неуловимым, но для той, что выросла в семье чистокровных жителей Гидро-нации — заметным акцентом. Она не была уроженкой Фонтейна, как бы, возможно, ни хотела бы ей казаться, и Марина приняла этот факт без лишних расспросов.       Она не всегда угадывала сразу, да и, признаться, всё складывалось у неё перед глазами достаточно долго не то, чтобы от недостатка сообразительности, но от избытка веры: проще было сказать, что она сама себе накрутила лишнего, нежели чем взвалить ответственность на невиновного. У неё, в конце концов, была склонность к накручиванию себя, — по крайней мере, такую склонность ей приписывали, и Марина решила с ними не спорить.       Наде было проще: Надя высказывала все свои мысли с разбегу, и непросвещенным могло показаться, что они даже не проходят фильтрацию — однако ей самой было прекрасно известно, что подруга взвешивает каждое слово так, будто оно действительно стоит с десяток тысяч моры.       Но порой начинало казаться, что Фобуа по-своему, но чуть-чуть приоткрывается, показывает не только заострённые зубки, но и что-то, что она бы осмелилась назвать душой — в любом случае, устраивая её личную жизнь, Надьен не церемонилась. — Лошпед полнейший, — фыркает Надьен, провожая взглядом удаляющуюся спину Лёни Кральковского, их одногруппника. — Надьен, пожалуй, подобные выражения… — Да ты посмотри на него: очи свои ясные разуй, лапуля. Он перед тобой и двух слов связать не смог, я даже подумала — неужто на фонтейнском признаваться начал? — Он просто попросил порекомендовать ему хорошее место для ужина. Мои родители — настоящие гурманы, и посему… — «Маи радители настаящие гурманы», — передразнила её Надьен. — Сказала бы я, кто они, не будь они твоими родителями. Он место у тебя узнавал только для того, чтобы тебя туда позвать — по глазам вижу. — Брось, Надьен, — взмолилась Марина, укладывая вещи в сумку. — Человеку просто нужна была помощь. — «Чилавеку проста…».       Мама говорила, что самая прекрасная любовь начинается в университетские годы, потому что детство мы забываем, школьные отношения время разводит, что мосты в Свят-Софийске, а вот лета академические свободны, ярки и драматичны ровно до той степени, что и нужна, mon trésor.       Увы, лета академические были какими-то зимними, потому что не пророчили ей ничего, кроме удушающего количества домашнего задания и не менее удушающего солнца во время отработки строевого шага и муштры: помимо того, что кавалеры не особо-то и обращали на неё внимание, что было вполне разумно (за исключением всех тех случаев, что ей приписывала подруга); так и парочка-другая выпавших на её долю свиданий не была чем-то особенным — сердце трепетало ровно до того момента, пока они с молодым человеком не перекидывались десятком фраз — а потом наступало тихое спокойствие и бесцветное наслаждение чужой компанией.       Возможно, ей просто не повезло: иногда было немного неловко, и подступающее чувство неловкости перекрывало горло, отчего она начинала отвечать коротки и сдержанно, но и без романтических приключений ей было, чем заняться.       Саму Надьен, что подвергала бесцеремонной критике почти всех одногруппников, что приближались к их парте, она порою встречала в окружении каких-то студентов, всегда постарше, которым подруга очаровательно строила глазки и нежно улыбалась, но, стоило им удалиться, Фобуа закатывала глаза и высовывала язык, демонстрируя ей признаки подступающей рвоты. — Мне нужна жена, что будет содержать весь дом в порядке и следить за детьми, — ловко играясь с интонацией, даже самое невинное утверждение Надя превращала в отталкивающее. — Пожалуй, молодой человек ищет себе хозяйку.       Надьен расхохоталась в голос. — Нет, ma nenette, хозяйку ищут те, что говорят — хочу себе девушку уверенную и сильную, чтоб прям как я духом, а вот эти ищут себе горничную. Ну, и ещё кое-кого, но твои милые ушки завянут. — Как связана уверенная в себе девушка и хозяйка? — недоумевающе переспросила Марина, выглядывая в окно, где марширующие под дождём офицеры стойко переносили невзгоды жизни и погоды. — Для ведения хозяйства, разумеется, нужна сила, но я думаю, что и изящные леди могут управиться с домашними делами. Или ты имеешь в виду что-то из домашнего скота? — Забудь. Запомни лучше это: тоже из фонда золотых цитат, самое главное — ротик приоткрыть и внимательно слушать, пока тебе на уши навешивают — они раскрываются все, как цветочек, правда! Венерина мухоловка. Если начинают заводить разговор про количество — ой, как они там мило выражаются — различных знакомств тесного характера, знай, у них тут, — Надя показала куда-то вниз, а потом близко-близко свела между собой указательный и большой пальцы, — во-о-от столечко.       Марина похлопала глазами, поперхнувшись. — Кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду, если я правильно понимаю, что ты имеешь в виду, но как какие-либо дружеские отношения связаны… ну… с этим. — С этим, — повторила Надьен, хихикнув. — Прошу меня простить, мадмуазель, я совсем запамятовала, с кем веду речи. Бл- распутство от общительности отличить можно почти мгновенно, дорогуша, и показное распутство — тем более. Приличные молодые люди такими делами не интересуются, и я тебя об этом просто предостерегаю. Знаешь, среди них, — Фобуа кивнула в сторону окна, прищурившись, — конечно, есть самородки, которые тебе и нужны — но не позволяй какому-то дармоеду сесть тебе на шею. За титул и золото много кто и на уродство позарится, а ты ещё и красавица. — А ты? — робко переспросила Марина, пытаясь найти в строю офицеров тех самых самородков, о которых говорила подруга. По макушкам, видимо, с расстояния двадцати-тридцати метров, самородков не искали. — Ты ведь тоже красивая. — Я знаю, — мурлыкнула Надя, чуть улыбнувшись. — Просто я ещё и знаю, как такую же красоту в людях внутри отыскать, хоть крупицу, а ты хрен от редьки не отличишь. — У меня было пять по биологии, — обиженно откликнулась Марина. — Да я не- — Я знаю, — хихикнула она, подмигнув. — Не волнуйся, Надьен, всё будет хорошо.       Фобуа решительно пресекала наступление «всего хорошего», повторяя ту же самую фразу вслед почти всем парням, что оказывались в их радиусе. — Он рано полысеет, я его отца видела. — А этот только вчера с бывшей расстался. Балабол тот ещё. — Хм, пожалуй, вот этот ничего такой, но ниже тебя ростом — я бы взяла на заметку, ничего зазорного тут нет, но у него ещё и изо рта воняет. — О, Царица, ни в коем случае! По секрету, только тебе и ещё двадцати девочкам: рукоприкладство. Диктую по слогам: ру-ко-при-клад…       Марина упирала руки в боки и усиленно сопротивлялась. — Никто из них и не пытался инициировать никаких романтических отношений! — Да-да, солнышко, — послушно кивает Надьен. — Ни в коем случае. Я так, превентивно… — Надя, прошу!       Надя пожимает плечами и отворачивается. — Моя мать связалась с идиотом, да и сама тоже была хороша. И из этого, позволь сказать, не вышло ничего, чем можно было бы гордиться.       Она замолкает, но Марина знает, что в такие моменты нужно просто чуть-чуть подождать.       Дать человеку время, не лезть, не встревать со своими советами — ей, в конце концов, не понять, но сердце замирает, тяжелеет и неохотно начинать биться вновь. — Он был из тех, что много говорит, но нихера не делает, — хмыкает Надьен, привычно опуская руку в карман в поисках портсигара. — Мечтатель херов. Наплодить детей, чтоб их содержать не на что было. И друзья его, с которыми он в картишки всё проигрывал, такими же были, имбецилами полнейшими. А как начинал, Мариш, как заливался вначале — я хоть и не слышала толком, но от бабки своей знаю, ворчала, проклинала на чём свет стоит, пока не померла, Царствие ей Селестское, ничего, кроме своего бухтения, и не слышала, пока у неё погодки голодными бегали. Так же, как и твои кавалеры: ничего в мире не меняется — только детский гроб стоит на пару золотых дороже.       Надя смотрит на неё и осекается. — Эй, чего ты, — обычно она очень не тактильна, но в этот раз как-то неуверенно, но мягко берёт её за руку. — Да это так, к слову, чтоб ты не думала, что я их всех поголовно презираю — я и за девок тебе так же скажу, и там балаболок и бессовестных, что ромаринов у берегу. Я и сама далеко не святая, просто весь коллектив на равных птичьих правах недолюбливаю. Ну, не грусти, ладно?       Марина шмыгает носом и похлопывает себя по щекам, вытирая мокрые полосы.       Может, ей действительно никогда не понять в полной мере — но если ей так больно за подругу, то каково было самой Надьен?       Она говорит ей не убегать с последней пары и показывает ей крышу: вообще-то, подниматься туда нельзя, протестует Марина, по уставу нельзя, а если тебе хочется курить — то как раз на улице — Фобуа прикладывает палец к губам, шпилькой ковыряется в ненадёжном, видно, уже не раз поддавшемся студенческим насильственным уговорам замке, и от сухого, но звонкого «щёлк» подруга расплывается в жеманной улыбке.       Она ныряет на пыльную и тусклую площадку, и Марина, разглядывая углы в поисках пауков, случайно забредших туда старшекурсников и прочей живности, следует за ней.       На плоской крыше нет никого, кроме балюстрад и вентиляционных шахт: снизу, на пятом этаже, обсерватория, и люк их выхода наружу запаян покрепче, чем тот проход, через который они только что пробрались.       Зябкость приветствует её почти моментально, обнимая за предплечья, и по ним тотчас же волной взметаются мурашки — сквозь пиджак она гладит себя пальцами и ставит колени поближе.       Надьен делает оборот вокруг себя, на ста восьмидесяти градусах останавливаясь, раскидывая руки и подставляя лицо легкому, только начинающемуся снегопаду. — Я быстро, — обещает она, цепляя портсигар из кармана, — секунда, mon étoile.       Она щёлкает колесиком — раз, два — дрожащими пальцами держит сигарету, и Марина нехотя подставляет ладонь, чтобы огню было легче разгореться на кончике фильтра. — Мерси, — с хриплым смешком благодарит её Надьен и затягивается так, что у Марины возникают сомнения относительно реальной вместительности её легких. — Всё в порядке? — неуверенно спрашивает она, и Фобуа швыряет в неё пиджак. — Всё за…мечательно, кошечка моя, — отвечает Надя не сразу, отворачивая шею и выдыхая в противоположную от них сторону. — Всё просто замечательно, а разве может быть иначе, в наши-то прекрасные годы? Гляди — тут такое восхитительное, почти что неповторимое серое и унылое небо.       Марина слабо улыбается. — Ты уже определилась, куда будешь подаваться?       Надьен запрокидывает голову и задумчиво царапает ноготками шею. — К этой, профурсетке было бы мило… А, субретке. Оговорилась, простите, ваша честь, прошу учесть — мне мало лет, и не на что есть. Нет, пожалуй — в Четвёртый в этом году набор закрыт, поэтому, быть может, рассмотрим альтернативы — а что стесняться, правда? Первый? А как тебе идея, принцесса? — Смелая, — сдавленно комментирует Марина. — Если мы здраво оценим все квалификации, требуемые для вступления в три высших отряда, то я если и поступлю, то в Д-секцию, а это… — Не так уж и критично, мадам? — Не критично, конечно, — Марина слабо вздыхает и толкает подругу в плечо, и та отмахивается — вот, вот, почти докурила уже! — Но хотелось бы повыше. — Ты себя недооцениваешь — но это ладно, конфеточка. А вот то, что ты меня недооцениваешь… — Честно? — Давай. Обиду я никогда не держу, котёночек, слишком тяжёлая для моих хрупких ладоней ноша. — Ты везде пролезешь.       Надьен звонко смеётся, едва не подавившись табачным дымом. — Это комплимент, ma belle.       Марина морщит нос, и подруга, сбрасывая окурок под ноги, растирает его в припыленной насыпи. Уже на пути обратно она хлопает её по спине и говорит «прорвёмся». — Для этого совсем уж что-то из ряда вон должно случиться, — настаивает Марина, растирая замёрзшие ладони. — Значит, случится, — беззаботно утверждает Надя, оттряхивая пиджак от снежинок пепла.       По правде говоря, действительно случилось, но вспоминать об этом не хотелось.       Ей снова просто-напросто повезло, но за её удачу другие отплатили непомерную цену. Конечно, выражаться так — снова надумывать, но —       Неважно. Il faut tourner la page.       Надьен часто пропадала, и после выпуска, и на пятом курсе, когда их направили на разные плацдармы, могла писать редко-редко, так, то раз в месяц, а то по семь раз на неделе, да и что во время стажировки, что во время службы тяготела к миссиям одиночным и отдалённым, говорила, так лучше справляется.       Но её не было уже вторую неделю — точнее, вторая неделя перевалила за середину, и Марина начинала беспокоиться.       Она, признаться, на третий день пошла и спросила у замкомвзвода (Алексей где-то потерялся, как оказалось, в то время отчитывался перед командиром), не знает ли он что-то о подробностях, может, она тоже туда направится, пока время есть — но Андрей покачал головой и внимательно-внимательно на неё посмотрел, тяжело вздохнув. — Мариша, милая, не терзай себя пустыми думами. На задании она, на недельку, может, чуть задержится — там дело срочное было, неотложное, вот и не успела с тобой, видимо, словечком перекинуться. — Надьен часто о чём-то молчит, — неловко признаётся Марина, складывая носки сапог вместе. — Я не в том плане, что ей не доверяю, вы не подумайте: она хороший человек, просто немного замкнутый.       Андрей слабо усмехается и кивает. — Да, человек она, думаю, хороший, только докопаться до этого надо. Ты, Мариш, лучше перекуси немного — вся бледная такая, что я уж боюсь, что тебя удар хватит — толь сердешный, то ли солнешный. — Всё в порядке, — заверяет Крио-бомбардира Марина, но ей впихивают в руки прохладную стеклянную бутыль, видимо, купленную здесь же, в Натлане, и магией чуть остуженную, и какой-то свёрток. — Настёна этих наготовила, бутербродов ихних, — Андрей неодобрительно хмыкает, чуть поморщив носом. — Уж как по мне, ничего лучше хлеба с маслицем и не придумать, но ты ей не говори, а то меня допрациона лишат — и так ворчала, что на меня побольше других мороки надо, — а я ей сколько толкую, что хоть сырым куском мяса сыт буду, так смысла нет: всё равно в своей кулинарии изощряется. Талантлива девка, что скажешь — да ей так спину ломать смысла нет. — Она так заботу выражает, — неуверенно предполагает Марина, разворачивая маленький свёрток, в котором лежит треугольник хлеба, на который выдавили какую-то сочную на вид светло-зелёную намазку с рябящими кусочками томатов. — Нам — самое лучшее.       Андрей гортанно хохочет. — И то верно, Маришечка. Ты садись, садись, в ногах правды нет.       Она присаживается, и Андрей убаюкивающе рассказывает ей что-то про кухню в Мирске: говорят, самая популярная у них картошка, но уж такую историю вокруг этого раздули, что страх берёт — да, есть и колдуны (Марина в искреннем замешательстве: причём тут магические силы?), и цыбульники, и бабка (Марина вновь недоумевает, но в меньшей степени), и их всех да в мачанку — просто сказка, но и крупеня, и жур, а закваски у них ох какие! И надо бы Настёну на всё это переориентировать, и слово «переориентировать» в потоке других, немного незнакомых и непонятных, отдаёт служилым душком.       Когда она разыскала его сегодня, Андрей уже выглядел чуть более печальным.       Или ей показалось. Ну, она же часто надумывает, правда, не раз говорили — тревожится. С Надей всё в порядке, помнишь, на месяц так пропала, а потом возвращается с новой одёжкой, говорит, Спина-ди-Росула подарила? Как — как только проникла, это во-первых, а во-вторых: а госпожа Четвёртая? А госпожа Четвёртая разрешила, котеночек, всё на мази.       Зачем Предвестнице нужны были какие-то шпионы в этой организации, Марина узнала лишь позднее — когда катастрофа пророчества, довлеющая над Фонтейном, наконец была остановлена, а в руки Царицы попал ещё один Гнозис. — Прошу прощения, — Марина склоняет голову и чуть сглатывает, — я уже спрашивала, товарищ замкомвзвода, но меня тяготит та же мысль. А вдруг с ней что-то случилось? Позвольте, пожалуйста, я могу…       Андрей тяжело вздыхает и, глядя ей прямо в глаза, качает головой. — Мариша-Мариша, присядь, пожалуйста.       Нет.       Предложение не оставаться на ногах, да ещё и таким тоном, никогда не предвещает ничего, кроме беды.       Грудную клетку тревога стягивает стальным тугим корсетом.       Марина резко выдыхает, а потом выдыхает ещё раз и ещё раз. — Стой, стой ты, золотце, — Андрей обхватывает её за плечи и решительно усаживает на поваленное бревно. — Что одна, то другая, все нервы себе растрепали. — Нет-нет, я в порядке, — спокойно-отрешенным голосом повторяет Марина, проморгавшись. — Я просто подумала, что вы мне сразу о смерти объявите, тон такой был… Тревожный. — Прости меня, дурака, что напугал, — Андрей грубо почёсывает затылок и присаживается перед ней на корточки, покряхтывая. — Жива твоя Надька, живее всех живых будет, это я тебе обещаю. Дело вышло боком одно, но я о том говорить не могу, да и ты не спрашивай пока. — Пока? — повторяет Марина, с любопытством и беспокойством поднимая на Бельского глаза. — Пока, — вздыхает Андрей, качая головой. — Тебе Алексей лучше объяснит, я в таких делах не мастер: пока наворочу чего, дров наломаю так, что щепки разлетятся, уже то видно было — каяться мне надо будет перед тобой и другими, Маришечка, да ты о том не думай. Твоя товарка в полном порядке, руки-ноги целы, голова тоже, да вот только к нам она нескоро вернётся. — Не вернётся? Её куда-то далеко послали?       Андрей смотрит на неё из-под тяжело нависших, что грозовые тучи, бровей, и гулко охает. — Есть такое, Мариша, но говорю тебе прямо, без утаек — большего сказать не могу, приказ сверху. Ты не волнуйся, тут я тебе руку на сердце положу, не ранена она, здоровёхонька, если и поцарапали, — Бельской неодобрительно качает головой, — то не больше, чем у нас всяко бывает. — У нас по-разному бывает, — уточняет Марина, чуть успокоившись.       Такое один раз уже было — как раз в том же Фонтейне, в Четвертом Отряде, её тоже в известность не ставили, потому что миссия была под грифом «секретно» — вот и сейчас такое может быть. Надьен, в конце концов, как оперативница, разную работу выполняла, и порой некоторые рассказы заставляли Марину чуть вздрогнуть. — По-разному, — соглашается Бельской, поворачивая голову в сторону Стадиона, — но всё хорошо, Мариша. Обещаю, увидишься ещё со своей подругой. А пока погуляй, воздухом подыши — потом, думаю, Алексей тебе побольше моего расскажет, но только сейчас его не торкай: больно много навалилось на него.       Со вздохом Марина кивает, прикрывая глаза.       Видимо, действительно что-то секретное, раз замкомвзвода так расплывчато объясняет: но слову Андрея можно доверять, и раз он утверждает, что Надя в порядке, значит, так оно и есть.       В конце концов, большего она пока разузнать не может. — Здравия желаю, товарищ замкомвзвода, — прерывает её размышления бодрый голос с озорной ноткой. — И тебе не хворать, — хмуро отзывается Андрей, чуть отходя и грузно переваливаясь с ноги на ногу.       Марина задирает голову.       Это определённо Виктор, но… — И вам доброго утра, Мари- ой, простите, за такое меня дополнительно накажут. Здравия желаю, лейтенант де Сегюр?       Он в футболке. В чёрной футболке с весьма провокационной красной полоской, кричаще привлекающей внимание, и ещё более провокационной надписью на фонтейнском.       Насколько Марине известно, она явно содержит в себе нецензурную лексику, если не состоит из неё полностью. Таким словам её не учили, она сама училась, но, как говорят в Снежной, втихаря.       Она успешно подавляет в зародыше любые удивлённые звуки. — Во что ты вырядился? — мрачно вопрошает Андрей, складывая руки на груди. — У меня формы не было, меня отстранили, а это — единственное, что нашлось. Настёна ей тарелки думала мыть, но я вовремя отжал, — с улыбкой на лице признаётся Виктор. — Хоть брюки, слава Царице, нашлись приличные. — Отстранили? — любопытствует Марина, стараясь смягчить следующее высказывание Бельского, явно не содержащее в себе никаких свору неодобрительных сентенций. — О, благодарю за проявленный интерес и сострадание, лейтенант де Сегюр — случилась такая вот неурядица, — Виктор разводит руками и карикатурно опускает уголки губ. — Увы, язык мой — враг мой, и я ещё раз в этом убедился. Впрочем, не печальтесь — чувствую себя весьма комфортно. — Сейчас за мной тихим ходом кое-куда пройдёшь, лейтенант Литвиненко, — угрожающе начинает Бельской, но замолкает, что-то замечая на горизонте.       Марина поворачивает голову, и рот у неё непроизвольно приоткрывается.       Она даже старается прикинуть, не первое апреля ли сегодня — да нет же, вчера же была ещё осень, она не могла так быстро всё пропустить — но это зрелище впечатляет её ещё больше нецензурных лозунгов.       Это Наташа.       Наташа, но не в своей привычной закрытой форме, где виднеются только оголенные уголки плеч да немного шеи, не в меховом воротнике и длинной мантии, а в похожих чёрных брюках и…       И расстегнутой куртке-ветровке, чуть объемной и такой же чёрной, будто они с Виктором выбрались на Кур-де-Фонтейнский ежегодный показ мод.       Но критично не это.       Кроме расстёгнутой куртки и брюк, Наташа надела на себя только спортивный чёрный топ — как бы выразилась Марина по опыту, это скорее не топ, а прямо-таки бюстгальтер. То есть, как бы, это всё ещё на грани со словом «прилично», но на такой тонкой и невесомой, что вот-вот опрокинется.       Это всё. — Ну, — вызывающе бросает Милюкова, перенося вес на одну ногу и ставя руку на бедро. — Доброе утро?       Андрей угрожающе-удручённо сопит, как слегка подбитый бензиновый трактор и недовольно поджимает губы. — Доброе утро, — сглотнув, говорит Марина, стараясь не выдавать всего своего шока. — Очень красиво выглядишь.       Это, стоит заметить, чистейшей воды правда.       Наташа чуть хмурится, но потом её губы расслабленно подрагивают в сторону легкой улыбки. — Спасибо, — коротко бросает она и поворачивается к Литвиненко лицом. — Куда пялишься? — Я? — несколько отстранённо замечает Виктор, и даже с её полууглового ракурса Марине прекрасно виден ответ на только что заданный вопрос. — Я… Нет, прости.       Он смотрит Наташе прямо в глаза пару секунд, потом отворачивается, проходясь ладонью от лба до затылка, а потом обречённо выдыхает. — Прежде чем вы что-нибудь мне скажете — нет, я просто удивился. Твою ж мать, ну в том плане, что… — Я их перетягиваю, — спокойно откликается Наташа, и Марина восхищается её невозмутимостью. — В целом в форме достаточно неудобно, а если перебинтовать, чувствуешь себя в разы комфортней. — Ясно, — коротко комментирует Литвиненко поникшим тоном. — Извини. — Да забей, — Наташа пожимает плечами, равнодушно отводя взгляд. — Та же ситуация, Андрей, меня лишили формы. Все претензии к Короленко.       Кажется, догадывается Марина, именно об этом говорил Андрей, упоминая, что на долю командира взвода выпали новые испытания.       Она сглатывает неловкость. Эм. А что теперь нужно будет сказать?       От тщетных попыток разбавить напряжение её спасает резкое колебание Глаза Порчи, и Марина чуть вздрагивает плечами, по привычке вытягивая руку в сторону для призыва оружия — краем глаза она улавливает, как Наташа отставляет левую ногу чуть назад, принимая более боевую позицию, а Виктор почему-то мимолетно закатывает глаза. — Матушка-Царица, лица такие, будто вы мое убийство коллективно обсуждали, — объявляет Николай, когда тень чуть ли не преднамеренно выталкивает его почти на Литвиненко.       Лёгкое облегчение распускает все узлы в солнечном сплетении: слава Царице, ей не придётся больше самостоятельно искать метод для восстановления дружеского духа коллектива, и она весьма нагло перекинет эту ношу на Николая.       У него всё равно лучше получается.       Виктор недовольно бурчит что-то под нос, складывая руки на груди. — Я знаю, что ты больше всего рад меня видеть. — Заканчивай так перемещаться в невоенное время. — Кто бы говорил, честное слово.       Левитан чуть небрежно отдаёт честь, глядя ей прямо в глаза, а потом переводит взгляд на своеобразные одеяния, представленные их двумя специфическими моделями. — О, — мудро изрекает Коля, останавливаясь. — О, ясно: стоило мне отъехать на родину, как Катерина таки продвинула свою гражданскую инициативу, и теперь мы все носим летнюю несанкционированную униформу. А где мой комплектик? Я надеюсь, такой, как у Наташи — Вить, не тебе в обиду, но Наташа выглядит просто безупречно.       Уголки губ у Милюковой чуть-чуть дёргаются, но взгляд не теплеет — холодный и сосредоточенный, будто сканирующий прибывшего курьера на предмет контрабандных товаров.       Левитан хитро улыбается и, избегая колких взглядов сразу от двух его товарищей, поспешно раскрывает походную сумку. — Андрей, тебе первым делом, как-никак, семейное, — он протягивает замкомвзвода небольшую стопку конвертов, даже не глядя, будто уже заучив их наизусть. — Там ещё с прошлого месяца что-то дошло, но я им устроил настоящий разнос в отделении, мне даже одна старушка комплимент сделала по поводу аутентичности возмущений. Мы с ней вместе потом протестовали. В общем, дальше должны работать получше.       Бельской принимает конверты с довольной ухмылкой, и, аккуратно положив оставшиеся на бревнышко, принимается аккуратно вскрывать тот, что лежал в самом низу. — Тем временем, следующий лот у нас для Натальи, — Коля лезет рукой в сумку и, чуть выпотрошив её содержимое, достаёт оттуда маленькую яркую коробочку. — Это успокоительные. Тебе снова ничего не прислали, и я подумал, что ты расстроишься, поэтому-       Его речь прерывается ловким уворотом от пинка по ноге. — Ай-яй-яй, лейтенант Милюкова, ну как же так, — Коля искусно всхлипывает, будто бы удар и вправду пришёлся ему по голени. — Это всего лишь аскорбинки, а вы так сразу. Я буду стукачом и пойду плакаться Лёше о домашнем насилии, глядишь, и он меня тоже отп- кхм, прошу прощения, у нас же присутствуют дамы, аж в количестве трёх штук, — на этих словах Коле приходится уворачиваться ещё раз, на сей раз от атаки слева. — Муж и жена — одна сатана, — многозначительно бросает Коля, предварительно отдалившись от товарищей на расстояние полуметра. — Так вот, что у меня ещё с собой — часть уже по пути донёс, пока к вам на опушку добирался, и, хочу сказать, семья Раевских меня снова не разочаровала — ещё пару лет, и можно будет накопить на собственную квартиру. Да, Витюш, я хвастаюсь, завидуй, пожалуйста, молча, всё от моего внутреннего комплекса отсутствия двух старших сестёр, что не заваливают меня своей любовью и обожанием. — Спорим, они снова денег требуют? — со вздохом замечает Виктор, выжидающе протягивая руку для вручения конверта. — Меня приучили не вступать в битвы с гарантированным проигрышем, — откликается Коля, вылавливая из сумки вначале один, а потом ещё один — и ещё один, прям совсем пухлый и увесистый! — конверт. — На твоей улице капитальный праздник, почти поминки — ну, мне только на такой день столько напишут, — целых пять писем. Одно ещё по весу такое, будто я тайно проносил бомбу — поверь, на границе пришлось улыбаться шире, чем рот позволяет, а всё ради дорогого друга.       Виктор протягивает руку, и долгожданные письма уже покорно ложатся в раскрытую ладонь, но внезапно кто-то влетает в него со спины и громко ойкает.       Конверты разлетаются кто куда, будто с ними решил поиграться невовремя пробудившийся ветер, и один из них падает Марине прямо под ноги.       Пишет некоторая Кристина — в голове быстро щёлкает, и Марина вспоминает, что именно так звали одну из сестёр Литвиненко, кажется, среднюю, — она поспешно наклоняется и бережно подбирает потерянное послание, а потом поднимает голову для выяснения причин беспорядка.       Катерина Спасская своеобразным путём решила возвестить всех о своём прибытии. — Извините, — тянет Катя, потирая лоб, — я случайно! — Витя, ты просто слился с пейзажем, — радостно заявляет Коля, которому в который раз удалось вовремя увернуться от потенциальных физических повреждений. — Превосходный камуфляж, запоминаем, девочки — как мы только не додумались разгуливать по Натлану в сплошном чёрном, тут же полный нуар и ретро. — С радостью поменяюсь, — мрачно бурчит Виктор, присаживаясь на корточки и подбирая ближайшее к нему письмо.       Катерина, виновато поджав губы, отбегает чуть вдаль, за самым плотным и набитым доверху свёртком. — Анна Степановна, — извещает друга Коля, поймав ещё одну потеряшку. — Можно я себе заберу?       Литвиненко, одарив его тяжелым взглядом исподлобья, требовательно вытягивает руку, и Марина, воспользовавшись ситуацией, поспешно вкладывает туда свою находку, получая тихую благодарность взамен.       Андрей докидывает в стопку ещё один конверт, сопровождая свою подачку коротким «от бабули твоей, бессовестный». — Извини, пожалуйста, Витя, — лопочет Катя, прижимая к груди потерянный свёрток, — он, кажется, немного лопнул при падении, но всё на месте, там, вроде бы, только бумажки были… — Спасибо, Катя, — после небольшой паузы отвечает ей Литвиненко, сосредоточенно перебирая пальцами бумагу сквозь слегка треснувшуюся упаковку, и Марине он кажется слегка взволнованным.       Она огорчённо опускает взгляд. Да, и вправду обидно, когда с таким трудом и издалека довезённая посылка оказывается в столь плачевном состоянии. Хорошо, что там не было ничего хрупкого, иначе Катерина бы не отделалась простым испугом. — Я всё-всё проглядела, — заверяет его Катя, неловко топчась вокруг Литвиненко, как хлопотливая наседка. — Там ничего не было. — Почти ничего, — поправляет её спокойный мужской голос чуть издалека. — Виктор, похоже, это твоё.       Алексей Короленко протягивает Пиро-агенту какую-то маленькую карточку, размером с ладонь, и с тенью улыбки на лице кивает ему в знак приветствия.       Марина чуть ежится, поглаживая себя по предплечьям.       Взяли же себе за моду внезапно появляться из ниоткуда. Короленко, конечно, не виноват, и, судя по всему, она чересчур сосредоточилась на изучении почв Натлана в поисках рассыпавшихся посылок, но холодок всё равно пробирает.       Виктор смотрит ему прямо в глаза с секунду, а потом коротко выдыхает и выдает ему ответное: «Благодарю. Здравия желаю, товарищ старший лейтенант Короленко».       Атмосфера немножко сгущается, и, кажется, дело не только в надвигающемся дождике.       Короленко останавливается взглядом на надписи на футболке, и Виктор только сильнее расправляет плечи, чтобы ему, по-видимому, было, на что посмотреть.       А потом командир взвода разворачивается в сторону Наташи.       Минутное молчание — и Короленко уже мрачно распиливает землю под ногами тяжелым взглядом, видимо, набираясь сил для разгромного комментария. — О, Алексей, — радостно приветствует его Коля, поспешно обходя собравшуюся компанию и протягивая Короленко ладонь, — давно не виделись. — Полторы недели и один день, — чуть отвлекшись, кивает Короленко, пожимая ему руку.       Он смеряет Наташу многозначительным и тяжелым взглядом, и та недружелюбно скалится, вызывающе приподнимая бровь. — В этот раз ты как-то быстро. — У меня есть очень важные планы, — заговорщически подмигнув, Левитан выцепляет два конверта, причём на одном из них почти не видно белого из-за кучи хаотично разбросанных наклеек, — а ещё у меня для тебя подарок.       Пиро-агент вкладывает в протянутую ему ладонь что-то совсем крошечное. — Беруши, — поясняет Коля, широко улыбнувшись. — Мне из моей палатки слышно, как Андрей храпит. — Клевета, — возражает Бельской, не отрываясь от письма. — У вас палатки от нас через одну, быть такого не может. — Хочешь сказать, больше всех Елисей с Антоном страдают? То-то их и не видно, а первый вообще, как я понял, смотался. Вы на меня хотите всю работу свалить? — Как получится, — искренне отвечает Короленко с немного виноватой улыбкой. — Спасибо тебе за подарок, пригодится.       Андрей что-то глухо и неодобрительно бурчит себе под нос, а Коля издаёт короткий, но оптимистичный вздох. — Как меня в поезде в первый класс пустили, так я и понял, что какая-то подстава готовится. Ну не может же быть в жизни всё так гладко, верно? Катерина, вам я уже всё отдал, прошу прощения, осталась только моя рука, сердце и подаренная мне медвежатина. Рука мне ещё нужна, сердце занято, а медвежатина придётся вам не по вкусу, поэтому, — Коля скорбно улыбается, — извините.       Катерина довольно хихикает, и у неё на лице проступают довольные ямочки. — Мне большего и не надо, — Спасская изображает полуреверанс, в ответ получая шутливый полупоклон, — мне мама́ прислала новую записную книжку, а папа́ опять потратил третий лист бумаги. — Ах, княгиня, как тронула меня ваша благодеятель, — пафосно изрекает Коля, застёгивая сумку. — Честно признаться, не до конца понял эту фразу, но дама в соседнем купе повторяла её каждые полчаса, так что из головы она, кажется, ещё два дня выветриваться не будет.       Виктор издал сигналы подавленного недовольства. — Да ты в любом случае возмущаться будешь, — Коля чуть повёл плечами, а потом обернулся в её сторону. — Прошу прощения, господа и дамы, я слишком долго обделял — графиню? верно? — де Сегюр своим вниманием. Непростительно долго, прошу заметить.       Она ощущает на себе крайне пристальный, но доброжелательный взгляд Кати, которая почему-то улыбается во все тридцать два и совершенно этого не скрывает.       Катя, закивав в знак — в какой знак?.. — чуть сужает улыбку, отчего начинает казаться, что она что-то замышляет.       Или нет. Сложно сказать. — Всё в полном порядке, — заверяет Марина, успокаивающе помахав ладонями, — у меня нет никаких срочных дел. — Зато у меня есть, — парирует Николай, подходя к ней ближе и подавая руку. — Если вы не против, Марина, не могли бы мы покинуть это прекрасное собрание лучших мужей и госпожей мира сего и немного пройтись? Кажется, письмо к вам я случайно выбросил вместе со своим в палатку. — Конечно, — поспешно кивает Марина, забыв опереться на протянутую ей руку, и прощается со всеми присутствующими.       Андрей Бельской, добро хмыкнув, кивает ей на прощанье, Катя интенсивно размахивает ладонью, как победоносным флагом, и, получив от остальных короткие, но доброжелательные «ещё увидимся», «лучше с ним не ходи, у него кретинизм не только топографический» и «до свидания, лейтенант де Сегюр», она заинтересованно ступает вслед за Левитаном. — Прошу меня ещё раз простить, милая графиня, — Левитан виновато улыбается и чуть наклоняет голову, — нужно будет заглянуть на тренировочную площадку и впихнуть двум маленьким негодникам письмо. Иначе они будут громко жаловаться, что им я отдал последним и вообще их не уважаю — поэтому, пожалуйста, если спросят, убедите их, что я к ним со всех ног бежал, а вам письмо так ещё и не отдал, и вы меня с этой целью и преследуете.       Марина, улыбнувшись ему в ответ, кивает.       Они милые — все трое, у них достаточно занимательная динамика, которую она и вовсе вначале приняла за семейную: Вася так часто кликал Колю братом, что она уверовала в кровное родство, и чуть-чуть удивилась полному отсутствию схожести. Огненно-рыжие, правильнее сказать, даже алые волосы и характерная светлая кожа, чуть с веснушками, когда наступало лето или, например, тут, в Натлане, где солнце припекало, кажется, круглый год. У Левитана же и подтон кожи был чуть теплее, и волосы переливались приглушённо-пшенично-пастельным, неброским, в отличие от его названных родственников — она вовремя не стала уточнять, а выяснила их взаимоотношения, подслушав чьи-то разговоры ещё в самом начале совместной службы.       Но улыбались они удивительно одинаково очаровательно.       Двое близнецов действительно, как и сказал Коля, на тренировочной площадке — но вместо упражнений они, очевидно, расставили себе мишени, которые ей без прицела не разглядеть.       Вокруг солнечного сплетения пушистым хвостом проходится ностальгия, чуть щекоча сердце — когда-то она тоже мечтала быть снайпером, но в то время зрение стало снижаться, а хорошие линзы появились только тогда, когда она уже вышла из подготовительного возраста.       Что-то ложится ей на уши, и вдруг раздаётся приглушённый хлопок — ей кажется на секунду, что левое ухо заложило, а потом в нём раздаётся короткая звуковая волна, будто кто-то ударил металлической ложкой о другую, и этот звон растянули в пространстве и времени до полного затухания.       Левитан убирает ладони с её ушей, что-то резко выкрикивает, и, кажется, Костя? вздрагивает, снимает мягкие пуховые наушники и оборачивается, поспешно толкая брата в плечо. — Вы с чего решили отсюда пострелять? — с легким возмущением выдыхает Левитан, жмурясь и слегка двигая челюстью. — Вы думаете, что без барабанных перепонок я меньше болтать стану? Не дождётесь.       Он подходит к Васе и коротко и небольно дёргает его за ухо.       Вася что-то бурчит под нос, а потом крепко-крепко обнимает Пиро-агента, одновременно пытаясь приподнять его над собой.       У него даже немного получается.       Ну, пока его не стукают по голове.       Губы сами растягиваются в улыбке, и небольшое беспокойство, оставшееся от разговора с замкомвзвода, постепенно растворяется, будто в холодный чай с сахаром наконец добавили кипятка.       Всё будет в порядке.       У них не может чего-то быть не в порядке. — Привет, Марина, — Костя опускает винтовку на землю, не забыв о предохранителе, и кивает. — Прости, руки грязные. — Ничего страшного, — она мотает головой и с любопытством рассматривает оружие. — Это не обычные? — Немного модифицированные, вот и шумно так. Сказали, что и за километр перевалить может, но я не думаю, что это нам понадобится. — А вы на сколько поставили? — Семьсот, — отзывается Костя, поправляя налипшую на лоб чёлку. — Ну, мы поспорили, кто лучше будет. Вообще, всё-таки у нас обычно не на такие дистанции, да и эти монстры из Бездны и без прицела видны за сто метров, вот честно, но приписку снайпера в военном билете надо отрабатывать.       Он замолкает, а потом добавляет неуверенное: «надеюсь, только на тренировках».       Марина неловко улыбается, а потом вспоминает, что захватила с собой фляжку, надумав после зарядки устроить лёгкую пробежку, если бы всякие бездновские животные не попутали карты — и протягивает её Чехову, побудительно кивая. — Вам нужнее, — получив тёплые благодарности, она приподнимает голову только для того, чтобы заметить, как уже Васю приподняли в воздухе, и тот довольно смеётся, тоже отпинываясь от Левитана. — Кошмар, — заявляет Костя, прикрывая макушку от палящего солнца. — Я убегу, если они и меня попытаются поднять. — А они пытались? — любопытствует Марина. — Они не то, чтобы пытались, — удручённо сообщает Константин, помрачнев. — Они регулярно это делают, вдвоём ещё. — Иди смотреть уже, хватит флиртовать с Мариной, — вопит Вася, наконец соприкасаясь подошвой с землёй. — Он флиртует с Мариной? — чересчур удивлённо переспрашивает Левитан. — Я так и знал, кстати. Костя, тебя нельзя оставлять с девушками наедине.       Костя хмыкает с явным возмущением. — От кого, спрашивается, слышу, — посылает он в ответ, и Коля демонстративно закатывает глаза.       Вася чуть ли не выхватывает у гонца его сумку, получая щелбан по лбу, и обиженно дуется, отвечая тычком в плечо — когда ему в ладонь почти ложится долгожданное письмо, Левитан делает финт ушами и быстрым движением перебрасывает его бумерангом прямо Косте в руки. — Теперь разбирайтесь сами, — Николай приподнимает ладони в сдающемся жесте, когда двое близнецов устраивают свои классические драматические разборки за право разорвать конверт. — Ты нам опять последним, — недовольно тянет Вася, вовремя успев отодвинуть Костю от одиноко забытой на земле винтовки.       Настало её время.       Марина набирает в грудь воздуха, чтобы возразить, и причём возразить тоже же нужно как-то возмущённо, для правдоподобности! — Мне тоже ещё ничего не вручили, — вложив максимальное количество тоски и печали в голос, тянет она. — Честно, даже успела подумать, что семья про меня забыла или, может, Коля случайно потерял по пути… — Ну ты урод моральный, — тотчас же заявляет Вася, слегка нахмурившись. — Очень некрасиво с твоей стороны, — вторит ему Костя, даже оставив попытки выдрать конверт из рук брата. — Полный чмошник. — Отстой, да. — Как мы с ним вообще общаемся? — Согласен, пора прекращать. Если он с девушками так обращается… — …ничего удивительного, что у него давно ничего не было.       За последнюю фразу Вася получает подзатыльник. — А у вас с рождения что-нибудь было? — интересуется Левитан, за шкирку оттягивая Васю и наконец разрешая спор по поводу права первооткрывателя. — Кроме вот этого врождённого слабоумия и отваги? — Слабоумие было изначально, но отвагу я в процессе жизни приобрёл, — ничуть не омрачённый своим поражением, гордо заявляет Вася, вырываясь из хватки. — У Кости наоборот.       Они такие лапочки. Наверное, будь у неё младшие братья, были бы такие же неугомонные, но такие же непосредственные и жизнерадостные. Вначале она чуть пугается, но потом слышит взаимный насмешливо-игривый тон, и расслабленно-рассеянно улыбается, чуть отходя назад, чтобы не мешать их уютной перебранке.       Коля небрежно отдаёт им честь и, кивнув, указывает ей рукой в сторону склона. — Небольшой круг и возвращаемся к палаткам. Вы не против прогуляться? — Никаких проблем.       Стоит им только немного удалиться от лагеря, и, возможно, чтобы приподнять ей настроение, Левитан задаёт ей неожиданную загадку. — А вы заметили?       Он говорит негромко, будто выдает ей страшную военную тайну — прищуривается и хитро улыбается, ничего более не добавляя.       Марина прикидывает в голове все особенные детали, на которые она могла бы обратить внимание по пути или ещё в лагере, на стрельбище. Пройти они успели метров тридцать от силы, поэтому дело явно не в этом. И, э-эм, вряд ли мы сейчас хотим поговорить про немного… необычный выбор повседневного наряда у двух сослуживцев, да и она будет молчать, как рыба, если у неё запросят перевод той надписи, поэтому давайте даже не будем об этом — так что насчёт стрельбища? Модификации винтовок — нет, вряд ли, такое сложно было бы упустить из виду, и она будет выглядеть полной дурой, если скажет об этом — что-то изменилось в их причёсках? Царица, да просто волосы слегка отросли, как у тебя, дурёха, не надо — кажется, это было… — Костя специально прицел чуть опускает, — кивнув, спокойно констатирует Марина, складывая руки на груди и изображая полную невозмутимость и железобетонную убеждённость в собственной позиции. — Поразительная внимательность, — Левитан одобрительно кивает и изображает аплодисменты. — Я сам разглядел только с третьего раза.       Фух. Угадала. Выстрел был почти вслепую — ей и вправду показалось, что подобный маневр имел место быть, но какой спрос с человека, профессиональной снайперской позиции необученного? Ей могло просто померещиться. — Я немного успела поучиться владению винтовкой, — отводя взгляд, признаётся Марина, сцепляя пальцы рук между собой. — Потом зрение немного испортилось, но, впрочем, ничего страшного. Мне нравится быть тем, кем я есть. — Мне нравится ваша позиция, — Коля издаёт мягкий беззвучный смешок и опускает взгляд себе под ноги. — Костя так делает, потому что Вася расстраивается, когда проигрывает. Но сам Вася проигрывает специально, только более умело — ну, или он просто дурень и всё ещё не научился расслаблять плечи.       Глупыши, думает Марина. Милые, но глупыши. Можно же, наверное, как-то жеребьевкой решать, кто на сегодня будет самым лучшим? Хотя, наверное, весь азарт теряется — главное, чтобы последствия этого азарта не пришлось бинтовать Любаве.       Небо заливается цветом с самой верхушки своего купола, оставляя бледное рассветное сияние, и однотонный глинисто-охровый пейзаж сменяется на яркие всплески размашистых граффити и хаотичные гнездовья, откуда слышится непривычно тонкий птичий писк; горы Повелителей ночного ветра проступают в утреннем тумане, и в облачной дымке они кажутся почти что мистическим дворцом какого-нибудь дракона из сказки; в природном оркестре проступает партия бурного водопада, стекающего почти что к подножию главного поселения Потомков Крон.       Она почти не отходила так далеко от лагеря: спуски немного ухабисты, но Левитан, кажется, хорошо знает этот маршрут и вовремя предупреждает все её попытки заглянуть за край склона, под которым простирается минимум километр потенциального свободного падения.       До этого они перекидывались бытовыми фразами, среди которых была парочка не совсем понятных: Марина обвинила в своих сомнениях гипотетичное незнание древнего снежнайского и не стала вдаваться в подробности, чтобы не усложнять их беседу — Коля спрашивает про её самочувствие, и она моментально вспоминает, что забыла утром нанести на лицо увлажняющий крем, и выглядит сейчас, наверное, как скукоженная курага, оставленная на солнце на добрых три часа.       Мимоходом она упоминает про свой разговор с Бельским, и Левитан задумчиво рассматривает небосвод пару секунд, а потом качает головой и объявляет ей, что, к сожалению, никаких посланий Надьен к нему не поступало, но он уверен, что с ней всё в полном порядке.       Она немного грустно улыбается и кивает, и Коля рассказывает ей про какие-то страшно конфиденциальные миссии на которые его, разумеется, не посылали, потому что для них он слишком много болтает — но была у него парочка знакомых… «В целом, Марина, уверен, что Надьен не пропадёт и отпишется вам в течение недели — скорее всего, ещё не добралась до полностью безопасного места: не в плане жизни или здоровья, а защиты информации: не беспокойтесь зря, у нас никто ещё бесследно не пропадал, кроме моей совести». — Марина, а вы не против небольшой игры?       Левитан выжидательно молчит, мимолётно улыбаясь краешком рта, и Марина, чувствуя легкую заинтригованность, соглашается. — Если игра не включает в себя ничего, ставящего под угрозу жизнь, честь или достоинство, то я согласна. — За кого вы меня принимаете? — сдавленно интересуется Коля, сопроводив короткий смешок легким поднятием бровей. — За Николая Левитана, — честно отвечает она. — Вы либо хорошо меня знаете, либо плохого обо мне мнения, — Пиро-агент беззвучно смеётся, заводя руки за спину. — Скорее стандартная процедура, — Марина, расслабленно вытягивая шею, поправляет растрепавшиеся волосы, — безопасность всё-таки превыше всего. Это не что-то личное, я скорее перестрахуюсь. — Вас понял, — Коля кивает и, указывая ей в сторону ближайшего спуска, задаёт условия: — Чисто гипотетические ситуации — я представляю вам чисто гипотетические ситуации, а вы даёте мне честный — по возможности, конечно же, я и так поверю каждому вашему слову, — ответ.       Звучит как что-то, что приведёт к каким-то страшным последствиям. Нет, ну просто почти всё, что предлагает Левитан, в конечном счёте для остальных оборачивается плачевными последствиями — или претенденты на участие сами в том, возможно, виноваты, или она надумывает лишнего. — Хорошо, — чуть помолчав, отвечает Марина.       Хоть бы пронесло. Если её спросят, кого она любит больше — маму или папу, как на том ужасном утреннике, то она расплачется. Снова. Как на том ужасном утреннике. — Предположим, что вы знаете, что ваш друг затевает что-то нехорошее, но не можете полностью быть уверены в том, что его действия нанесут кому-то ущерб. Звучит расплывчато, согласен, однако, таковы правила, — Коля виновато пожимает плечами и мягко останавливает её рукой, не касаясь. — Осторожно, немного резкий спуск — если что, падайте прямо на меня и сбережёте кости. Так вот: будете ли вы как-либо препятствовать своему товарищу, поговорите с ним или же попросту понаблюдаете за происходящим?       Изучающе опустив взгляд на неровные ступеньки, больше напоминающие случайно обточенные ветрами камни, Марина осторожно спускает правую ногу вниз.       Товарищ, задумавший что-то плохое… Кажется, у неё был такой эпизод в детстве, и когда она чересчур громко сказала девочке, что красть — нехорошо, её назвали стукачкой.       Просто та девочка пыталась забрать фигурку снежной лисицы, которой другая девочка сильно дорожила, и было как-то неправильно… Она бы нашла другую такую же фигурку и подарила бы, чтобы никто не ругался, но не успела этого сказать: маленькая приятельница перестала таковою быть, более не приходя к ним в гости. — Я думаю, что я бы поговорила с ним, — чуть прикусив нижнюю губу изнутри, признаётся Марина, уже с большей уверенностью ступая вниз под чутким присмотром оборачивающегося на неё Николая. — Да, возможно, это немного испортит мои отношения, но я буду чувствовать себя хуже, если всё буду хранить в себе. — Берём на заметку: не посвящать вас в различные секреты…       Марина возмущённо останавливается, встречаясь с довольно смеющимся взглядом Пиро-агента. — У вас есть какие-то секреты? — вызывающе бросает она, складывая руки на груди и чуть задирая подбородок. — Ни одного от вас, миледи, — Левитан усмехается ещё шире и слегка наклоняет голову. — Если выразиться точнее: отвечу на любой ваш вопрос максимально честно, без утайки.       Он слишком хитрый.       Нет, не так — в нём есть какая-то своеобразная черта, которая, наверное, относится к группе социальных навыков и имеет своё специфическое название, но порой он говорит так, будто произнесённое значит многое, а на деле не значит ничего. И, разумеется, всякий раз он знает, что сказать.       Мысленно Марина вздыхает.       Ей бы так. — Ну, хорошо, — она поворачивает голову в сторону горизонта, где простираются блоки разноцветно окрашенных скал, кое-где прикрывающих свои пышные краски кронами маково-красных деревьев. — Допустим, вы… Вы.       Она начала до того, как успела придумать продолжение.       О чём можно спросить Левитана так, чтобы не получить в ответ очередную россыпь многозначительно запутанных слов? — Я, — с полной серьёзностью на лице отвечает Левитан. — Видите, правду говорю.       Марина дарит ему полный скептицизма «мгм», который никак не влияет на ширину его улыбки.       Что бы спросить… — Допустим, вы встречались с двумя девушками одновременно. — Марина, я всё ещё предполагаю, что у вас сложилось обо мне какое-то весьма предвзятое впечатление. — Вы же сами сказали: чисто гипотетические ситуации. — Разумеется. Хорошо, столь вопиющее, невообразимое, фантастическое событие в качестве предпосылки — — Чем больше вы говорите, тем больше мне кажется, что такое в вашей жизни случалось.       Левитан оборачивается, и смешливое удивление на его лице заменяется чуть опечаленной серьёзностью.       Он почти не улыбается. — Вы серьёзно такого обо мне мнения? — Нет, — честно признаётся она. — Просто вы со всеми общаетесь в таком тоне, и я подумала, что так вам будет привычней.       Левитан приподнимает брови, а потом отводит взгляд и с вернувшейся на лицо улыбкой качает головой.       Честно говоря, о нём она слышала разное: по собственному опыту можно сказать только то, что он достаточно оптимистичен, добр к окружающим, но не без килограммовой толики чуть насмешливого юмора, открыт к любым разговорам, но хорошо увиливает от конкретных ответов и создаёт ощущение человека достаточно беззаботного и не нагруженного проблемами — но Марина цепляется за собственную же формулировку о «создании впечатления».       В конце концов, она сама же и утверждала, что людей без трудностей в жизни в этом мире просто не бывает: значит, они просто ей неизвестны и хорошо скрываются.       В Академии даже после выпуска он сохранял руководство над… Над чем-то. Она была очень далека от студенческо-коммунной жизни, и всякий раз, когда ей задавали вопрос в стиле: «ой, виделся с имя-фамилиевчием… Ну, имя-фамильевич, знаешь же?», она терялась и, чуть выдерживая паузу, огорчённо кивала головой, начиная сомневаться в достаточной обширности своего круга знакомств. Она, кажется, слышала о Левитане от каких-то преподавателей, возможно, видела его — на каких-то мероприятиях, но чаще —       чаще слышала. Когда она приходила в университет, иногда воодушевляющий и весёлый голос рассказывал о каких-то новостях и готовящихся мероприятиях, желая всем студентам доброго утра и доброй ночи для тех, кто планирует поспать на лекциях: ей казалось, что будку вещания отдали кому-то чересчур легкомысленному для поддержания офицерского духа, но слушать редкие объявления перед первым звонком было по-своему приятно.       Левитан очень талантливо создавал впечатление, будто общается именно с тобой: и ей казалось, что в университете у неё есть ещё один друг.       Но на самом деле, честно говоря, не было — он же её в лицо ни разу не видел и нигде они так и не пересеклись: не совпали кругами деятельности. Когда она впервые услышала его голос уже в армии, она удивилась, но умудрилась не подать виду — порой в голову приходила мысль сказать «спасибо» за те дни, когда совсем не было сил учиться дальше, но в буквальном смысле сверху ей напоминали, что она трудится не одна — а по вечерам, видимо, несанкционированно, Левитан иногда рассказывал студентам какие-то байки из собственной жизни раз в месяц-другой, и за это ему, наверное, влетало — ей казалось, что она знала его до того, как познакомилась по-настоящему, но это, разумеется, было всего лишь иллюзией. Они были или стали… товарищами? друзьями?       Сложно сказать: он привлекателен, обаятелен и никогда не испытывал проблем во взаимоотношениях с другими — это она может утверждать точно, и она не сможет назвать ни одного человека, которому бы он здесь не стал другом — даже если таковые и есть, то ему просто требуется чуть больше времени на освоение особо сложного уровня.       Такие люди вызывают у неё искреннее восхищение.       Но ещё краешком уха она слышала кое-что интересное, правда, были ли то только сплетни, или в них таилась крупица истины — в общем, социально одарённых людей она очень уважала, а вот людей ветренных… — Ну, если быть полностью откровенной… — А я могу оставить продолжение за кадром?       Марина прыскает. — Если честно, мне говорили, что вы общительный.       Левитан какое-то время смотрит перед собой, и взгляд у него устремляется на тысячу миль вдаль. — Марина, а вы не могли бы распространить своё предложение? — Ну… — уклончиво тянет Марина, неловко облизывая губы. — Как вам сказать… — Ничего больше не говорите, я вас прекрасно понял, — Левитан вздыхает и поворачивается к ней лицом, поднимая руку и вытягивая мизинец. — Чисто для справки: таких ситуаций в моей жизни не было, и не хотелось бы, чтобы было — если вы не знаете, клятва на мизинцах в Снежной — самая страшная.       Марина коротко и тихо смеётся.       Она слышала про клятву на мизинчиках, но та чаще всего оставалась в детстве: была какая-то присказка… — А разве это не про ссоры? — озаряет её. — Ни в коем случае. Клятва почти что на крови, — заверяет её Левитан, кивая для убедительности. — А что будет, если нарушить? — Умру, — мрачно резюмирует он.       Она чувствует легкий укол совести — ну, как сказать, легкий.       Прямо в ярёмную вену. — Простите, пожалуйста. Я немного шутила, а немного говорила искренне: я не так хорошо вас знаю, чтобы утверждать наверняка, но мне было немного любопытно. — Присутствие вашего интереса меня, несомненно, очень радует, — Коля ловко спрыгивает с последней ступеньки и останавливается. — К слову, Марина, можно на «ты», не чужие всё-таки люди. — Простите, привычка, — Марина пожимает плечами и тоже замирает. — А разве не вы первые начали? — Так что там про двух девушек?       Левитан бесхитростно улыбается, как грабитель, прячущий за спиной сворованную сумку, и свободным, почти вальяжным жестом показывает ей в сторону. — Вы всё-таки дворянская леди, графиня, — он усмехается и слегка ведёт плечами, — от меня подобное обращение — всего лишь соответствующая дань безграничного уважения. — Можно на «ты», — настойчиво повторяет Марина, чуть нахмурившись. — И, кажется, у нас с вами уже был такой разговор. — Разве? Никак не могу припомнить.       Она тихо вздыхает, признавая за ним право поступать так, как ему заблагорассудится.       Время коротается незаметно — солнце, пока они прогуливались, уже успело съехать вниз по небосводу, знаменуя начало полудня, и монолитные глиняные гиганты, раскрашенные в бело-жёлтые ленты, перед ним расступаются, образуя полукруг, своеобразную вершину арки, в центре которой мягко течёт, как струящийся шёлк, бирюзовая, прозрачная река, неглубокая и спокойная, как самый тихий океан. Кое-где в ней мелькают островки проступающей земли, на которых виднеются пыльно-розовые, мягкие на вид крупные цветки с ярко-жёлтыми тычинками, вокруг которых снуют деловые бабочки. — Здесь очень красиво, — с нежностью в голосе делится Марина, подступая чуть ближе к ручью.       Она присаживается, набирает маленькое озерцо в ладошки, и умывает лицо, освежаясь — вода не ледяная, так, слегка прохладная, подогретая солнечными лучами для оптимальных летних температур. — Мне кажется, что вам нравится море, — неожиданно спокойным тоном сообщает ей Николай, мягко подходя за спину. — Правда, этот вывод я сделал исключительно из имени и происхождения, а, как гласит нам история, с этим я не раз ошибался.       Марина выдыхает, глядя на чуть подергивающееся озерцо в руках.       Так.       Кхм.       М-м.       Он всегда так разговаривает, Марина.       Он просто дружелюбный и внимательный. Ты же видела, как он общается с близнецами и специально подговаривает Настёну приготовить для них любимые яства.       Да и только сегодня вручил Наташе сувенир, чтобы та не расстраивалась.       Ничего особенного.       Убедив себя в ничегоособенности происходящего, Марина лучезарно улыбается и оборачивается. — Да, мне нравится море, ты не ошибся.       Коля чуть приподнимает бровь, а потом его взгляд сужается к привычному чуть насмешливому прищуру. — Приятно знать, Марина. Так что насчёт двух девушек? — Всё-таки они вас интересуют. — Нисколько, мне просто крайне любопытно задать следующий вопрос. Предвосхищая ваше предложение, давайте проверим мою интуицию: если бы я одновременно встречался с двумя девушками, и одна из них бы об этом узнала, я бы принял то наказание, которое она бы сочла нужным, и расстался бы с обеими. Я угадал?       Она старается воспроизвести на лице загадочность, но, кажется, та больше походит на легкий скептицизм.       В конце концов, там не было никакого продолжения — только чистое и неразбавленное любопытство. — Я слушаю следующий вопрос.       Коля присаживается рядом с ней, спуская ноги так, что речная вода почти лижет носки сапог, и задумчиво запрокидывает голову. — Раз уж зашла тема отношений, — его глаза чуть расширяются, будто бы от внезапного озарения, — точно! Давайте пойдём по усложнению моральных дилемм. Уровни в игре же должны отличаться, верно?       Она мягко кивает в ответ. — Тогда, допустим, вы встречаете человека — с ним всё хорошо, и он даже не встречается с двумя девушками одновременно, не то, что некоторые, — Коля вертит пальцем у виска и ухмыляется, — но он — смертельно болен. Допустим, умрёт в течение… Пяти лет? Около того. Стали бы вы начинать отношения? — Где вы берёте сюжеты для своих вопросов? — с лёгким смешком любопытствует Марина, кладя голову на скрещенные предплечья, а их — на колени.       Левитан пожимает плечами. — Там же, где и вы взяли сюжет про преступные измены?       Уголки рта слегка подрагивают, но Марина прикрывает глаза, пряча взгляд.       Встречаться с человеком, который тебя гарантированно покинет раньше предполагаемого «долго и счастливо». С одной стороны, все мы смертны, и смертны, увы, внезапно, поэтому никто не может обещать вечного семейного уюта, с другой стороны — одно дело — внезапность, а другое — предопределенность.       Наверное, в каждый совместно прожитый день всё равно неизменно будет вплетаться тягостная нить тревоги — пять лет — тоже не гарантированный срок. Смерть наступит в течение этих пяти лет, но никто не давал ей чёткого назначения: сегодня, завтра, через месяц.       Она старается представить, как стоит на похоронах близкого ей человека.       Любимого человека. — Я не знаю, — воображение оказалось слишком услужливым, и подкинуло ей яркие картины, от которых она морщится и немного жмурится, — честно, я не знаю. Если я полюблю человека, а полюбить я могу любого, он тоже может внезапно заболеть. Конечно, я его не брошу, и я буду любить его дальше, но… — Вам будет тяжело, — подсказывает ей Николай, слабо улыбнувшись.       Огорчённо сдвинув брови, Марина кивает. — А вы — то есть, прости — ты бы начинал подобные отношения? — Да, — коротко отвечает Левитан, отводя взгляд. — Ужасная серьёзность, прошу прощения — думаю, мне нужно было спросить что-то про то, выбрали ли вы харизматичного, но безответственного человека или же того, на кого можно положиться, но без чувства юмора — что-то в этом духе.       Он выглядит немного… Печальным?       Ну, смотря что назвать печальным для Левитана, у которого улыбка с лица не сползает, как хронический загар — она беспокойно ищет ответ в реке, но воды остаются такими же немыми, как и раньше.       Его положительный ответ почти моментальный и несколько категоричный — просто да?.. Звучит, по правде говоря, либо немного идеалистично — даже для неё, либо немного безалаберно, и рефлекторно тянет нахмуриться, перекручивая в голове расплывчатые гипотезы — всё же, она никогда не была способна с точностью прочесть чужие мысли, а если бы и могла, то, скорее всего, отказалась бы от такой возможности.       Люди имеют право на свои секреты, и она не должна засовывать в них свой нос.       Когда они возвращаются, Николай рассказывает ей про какие-то забавные моменты, которые произошли за время её стажировки: кажется, такой диалог уже происходил, но истории не закончились — то Катерина, решив, что им всем нужна путёвка в Огнегорье, перепутала даты, и купила билеты на послеследующий год, причем ещё и невозвратные; то Андрея потеряли в одном из баров, а тот и не торопился возвращаться, найдя себе уютную компанию в лице недопитой бутылки водки — все истории согревают, как весеннее солнце, но где-то в воздухе она чувствует лёгкую недосказанность.       Проводив её до палатки, Левитан нащупывает что-то в сумке, а потом активно удивляется. — Извините, Марина, я полный идиот — я сложил ваше письмо не в тот карман. Обычно туда я кладу только взятки, но, видимо, всё из вашего дома выглядит слишком роскошным, чтобы попросту носить его вместе со всем остальным барахлом. Есть ещё письма Лизе, но, мне кажется, вместе с ними мне проклятия подсовывают — похоже, её матери я ужасно не приглянулся, и виной тому — неаккуратно заправленная рубашка. — Ничего страшного, — Марина кивает и протягивает руку для того, чтобы забрать конверт, но его почему-то возвращать не торопятся. — Я уже начала думать, что вы позвали меня на свидание.       Левитан смотрит на неё пару секунд, а потом прикрывает рот кулаком и сдержанно, едва, но слышно! смеётся.       Дурочка.       Ну ты же знала, что у тебя плоховато с чувством юмора. — Извините, выглядело ужасно, — восстановив дыхание, Николай вытирает вымышленную слезу с лица и опускает голову. — Если честно — а мы договорились сегодня честно, — меня всегда удивляло то, как откровенно и прямо вы говорите некоторые вещи. В хорошем ключе, конечно же. — Простите, — мямлит Марина, стыдливо пряча глаза.       Ужасно. Просто ужасно.       Марина, если ты недолго побудешь с человеком, у которого с чувством юмора всё в порядке, это не значит, что ты заражаешься от него какими-то феромонами! Такие качества не передаются воздушно-капельным.       Ужас.       Остаётся уповать только на легкомысленность Николая, который спустит ей с рук такие инсинуации. — А ещё меня, признаться, удивляет ваша интуиция.

      ?..       ?!..       А как… Как — как? То есть, в плане — нет, это о чём-то другом, пожалуйста, дыши, ты же знаешь, как это обычно бывает: сейчас будет разговор про то, что ты где-то что-то угадала, пока вы болтали про служебные будни!       Глаза подняла.       Марина, на полу ничего интересного.       Глаза подняла!       Ну какое свидание!       Это по всем критериям не походит на свидания.       «Ужас», — думает Марина. — «А какие вообще критерии для свидания? Ну, разумеется, кроме моего там отсутствия — ужас-то какой. Позор. Ужас!»       Пальцы начинают немного подрагивать, а голос отказывается подчиняться и выдавливать из себя тот самый естественный, жемчужный и переливчатый смех в духе «ха-ха-ха, да вы что», потому что максимум, который у неё получится — нервное хихиканье пациента психдиспансера. — Прошу прощения, — и зачем он только голос такой тихо-виноватый строит, она же сейчас на месте умрёт от неловкости, — но меня искренне поражает то, как вы можете поверить в какую-то чепуху вроде того, что я за всю дорогу не заметил, что сложил конверт не в то место, да ещё и так откровенно в этом признался, не сделав вид, что вернулся к себе в палатку, хотя этого мне ничего не стоило — а потом выдаёте что-то такое. — Я-я привыкла верить людям, — откликается она, продолжая сверлить свои сапоги взглядом. — Это очень достойное качество. А что насчёт привычки смотреть в глаза собеседнику? — Ужасная привычка, — сдавленно признаётся Марина. — Не буду я вам в глаза смотреть. Я умру от смущения или стыда. — А от чего зависят эти опции? — с почти смеющейся иронией в голосе любопытствует Николай. — От того, говорите ли вы правду или опять шутите, — помрачневшим голосом разъясняет оперативница, выпрямляясь, шумно выдыхая через нос и наконец открывая глаза.       Главное — потерпеть первые три секунды.       Первые пять секунд.       Первые десять секунд.       «Ужас-кошмар какой», — про себя заявляет Марина, нацепив на лицо кривую усмешку. — «Есть два стула…».       Как! Он! Может! Всё так же беззаботно улыбаться! В подобной! Ситуации!       Вот же ж. — Я чувствую себя ужасно неловко, — абсолютно спокойным и даже весёлым голосом оповещает её Левитан. — У вас восхитительная способность заставлять всё идти наперекосяк. — А у вас был план, — выдавливает из себя она с нервно подрагивающей на лице улыбкой. — Нет, чего же: у тебя был план.       Так-то.       Ей тоже нельзя отказать в смелости.       (Она сейчас умрёт прямо тут, на месте. Подобные ситуации в сегодняшний распорядок дня не входили, но каким-то образом втиснулись между утренней зарядкой, неосуществившейся пробежкой и обедом. Это всё, что она расписывала для себя на сегодня. Самовоспламенения от стыда в плане не было). — План-капкан, — соглашается с ней Николай, чуть прищуриваясь и кивая. — Я планировал сделать вид, что вернулся в палатку, скорее всего — нет, я бы так и сделал и вернул бы вам ваше письмо. Кстати, держите, а то я его сейчас из первозданного вида превращу во что-то менее презентабельное.       Марина молча берёт письмо и с трудом выдаёт что-то более или менее напоминающее «спасибо». — А почему тогда т- вы не последовали своему плану?       И! Он ответит на вопрос — то есть, она не задавала вопрос, но он ведь подразумевался — то есть…       Да шутит он, в конце концов, или серьёзно?       «Ну конечно шутит», — успокаивает себя Марина, мысленно кивая самой себе. Вот так правильно, да, успокаивайся — что развела на пустом месте? Из-за тебя человеку неловко.       Целый скрытый талант! Она не припомнит ни одного момента, когда Левитан всерьёз смущался. — Я не смог.       Кхм-       В смысле.       В каком таком —       (Дышать. Пожалуйста, вспомни, как дышать).       Она встречается с ним взглядом, и у Левитана и зрачки, и глаза чуть-чуть расширены.       Он прикрывает рот тыльной стороной ладони, но за ней видно, как на его лице обратно расползается улыбка — правда, чуть непривычная и слегка менее расслабленная, чем обычно. — Мне вы очень интересны, Марина. А ещё с вами всё всегда идёт не так, — он на секунду отводит взгляд в сторону, но возвращает его обратно (лучше бы не возвращал, это только стимулирует приток крови к лицу), — и ещё ваша искренность побуждает на всякие глупые поступки — наподобие этого. Честно говоря, я солгу, если скажу, что я пошутил. К вашему сведению, я много где ещё не шутил. Помните, тот случай, когда вы — — Ничего не помню и сейчас вспоминать не хочу, — она прикрывает глаза и предупреждающе выставляет руки перед собой. — Ужасно. Я примерно представляю. — Точно не нужно дополнительных комментариев? — Прошу, — Марина активно качает головой влево-вправо, зажмурившись. — Как-нибудь в другой раз.       Левитан, улыбаясь, опускает взгляд в землю, а потом обратно ей в глаза.       Это одновременно и слишком неловко, и слишком внезапно, и слишком — просто слишком!       Сегодня явно день, когда судьба решила не щадить её бедное сердце.       То есть — ну, в плане — то есть?.. Её когнитивные способности стремительно пробивают очередное дно, и все сказанные слова слепляются в неразличимый комок, из которого вытягиваются странные и нелогичные по своему содержанию нитки.       Ну, кхм, ну — он с ней общался, да, но он со всеми общается — и регулярно, и на разные темы, и везде один и тот же тон, и комплименты он раздаёт направо и налево, и серьёзным он не выглядел — до этого момента.       Ему даже серьёзность к лицу.       Ужасно.       И рождаются же такие люди.       Её с нынешним глупым выражением лица можно отправить прямиком в отделение дефектологии и патологических нарушений развития организма. — Я слишком сильно нервничаю в сравнении с тем, как это представлял.       Он перестанет кидаться в неё такими откровенными фразочками. или как.       И он совсем! совсем не походит на нервничающего человека. Он выглядит абсолютно так же, как и обычно, разве что, возможно, немного прячет от неё руки, да и только —       очередная шутка.       Просто очередная шутка.       Если кто в этой ситуации и нервничает, то это она, потому что нужно сказать, а что говорить-то, а почему без предупреждения, а как так-то:       Вот, вот — или как? Нельзя сказать, что он ей несимпатичен: нет, но просто ведь — ведь — ведь он со всеми так общается. Это какая-то новая грань дружбы?       «Какая новая грань дружбы, дура», — мрачно замечает про себя Марина. — «У тебя сердце колотится, как ненормальное».       Ей одновременно знакомо и не слишком близко разливающееся внутри тепло, немного тянущее и трепещущее, почти пульсирующее — как оно поселится в грудной клетке, так его оттуда не выгонишь, и ещё у него есть имя, которое пахнет весной и цветами ландышей.       Ужасно.       Пусть только попробует сейчас сказать, что пошутил. — Но я всё-таки должен сказать вам, что я вполне соответствую тем представлениям, что вы- — Вы пойдёте со мной на свидание?       Это она.       Она это сказала.       У-жас.       Царственного размаха стыд.       Мысленно — а, нет, прямо тут, в действительности, — она прикрывает лицо ладонями, пугливо раздвигая указательный и средний на обеих руках, чтобы тайком подглядывать за на сей раз действительно! удивлённой! реакцией, и сразу после этого смыкает руки на лице ещё плотнее.       Ну, на св…       Ещё раз, на свид-       НА СВИДАНИЯ же ходят, чтобы узнать друг друга поближе, правильно? То есть она не сделала ничего неправильного. Вполне разумное предложение.       Почему в этом Натлане так жарко?       Наверное, у неё всё лицо красное. Ужасно, в плане, ужасно: сердце бьется быстро и глухо, будто его запихнули не в рёберную коробку, а куда-то совсем далеко, и иголочками ей проходятся по предплечьям, сползая на кисти: она ляпнула первое, что пришло в голову, лишь бы не слышать никаких продолжений, потому что она понятия не имеет, как вести себя в подобных ситуациях — она раньше бывала на свиданиях, но о том, что это были они, узнавала только от Нади и впоследствии. От Нади же она получала их разгромную критику. — Вы крадёте у меня слова, Марина, это некрасиво, — Левитан чуть удивляется, но потом расслабленно смеётся, — давайте переиграем? — Нет, — резко отвечает Марина и поспешно ныряет в палатку, застёгивая её так быстро, как будто бы участвует в соревновании на скоростные прятки.       Она встречается взглядом с Василисой, нервно улыбается и идёт падать лицом в подушку. — Кхм, — сдержанно произносит соседка, подтягивая к себе колени. — Прости, пожалуйста, Марина, но, кажется, тебя зовут.       Она бурчит что-то неопределённое в подушку.       Пора уходить в отставку.       Во-первых, она сказала что-то несуразное вместо того, чтобы — а что делать-то надо было? Получается, надо было давать какой-то ответ, какую-то реакцию, а что давать-то, если нет ни «да», ни «нет»? Получается, что половина ей воспринятого в качестве шутки, возможно, правда, а половина, которую она называла истиной, возможно, ложь — и вообще это непростительно неожиданно! — но она не может его винить, во-первых, потому что не может, а во-вторых: возможно, никакого пути, кроме настолько вызывающе-откровенного, не оставалось, потому что все остальные попытки она успешно игнорировала.       Кажется. Ну, если верить его словам.       Проверять их на истинность очень не хочется.       Но это была не её вина!       Люди говорят важные вещи серьёзным и спокойным тоном, а не так, будто это очередной случайный анекдот из сборника.       И вообще.       А-а.       По шуршанию ткани она догадывается, что Василиса решила облегчить её мучения, и Марина старается скрыться под одеялом и стереть из истории Тейвата своё существование, надеясь, что подобная маскировка проведет опытного офицера.       Мысленно она подаёт сигналы Василисе рассказать Левитану о том, что она исчезла. Растворилась. Ушла искать Надю, в конце концов!       Она возьмёт и всерьёз уйдет в такое паломничество.       Она не может давать не взвешенные ответы: а по тому, как охладилась атмосфера в их академке после того, как Маша с Кириллом разошлись, она прекрасно помнит, что все конфликты на романтической почве негативно сказываются не только на двух людях, в них задействованных, но и на коллективе в целом.       Если она откажет, наверное, будет — плохо? и неправда, но если она согласится, это будет неловко, тоже плохо и тоже неправда. Точнее, никакого вопроса ей ещё не задавали, но если зададут в теории, то что нужно будет ответить? Она не умеет ловко и двусмысленно уходить от неприятных тем, и этой способности сейчас очень не хватает: если она как-либо разочаруется в нём, то, наверное, и не страшно, потому что она не сильно и очаровывалась — хотя, тут, опять же, как посмотреть, а если будет наоборот?       Если он узнаёт её поближе, может оказаться так, что ничего особенного в ней нет. Ни особенного, ни интересного — а боль утраты чего-либо гораздо сильнее боли изначального отсутствия. — Марина, — её мягко трясут за плечи, — у меня есть две новости. — Мгмхм, — откликается Марина, зарываясь носом в подушку. — Во-первых, тебе передали, что «очень согласны и приглашают вас…»       Внутренний крик души заглушает продолжение фразы, и Марина, собравшись с силами, резко выныривает из своего пухового укрытия, нервным взмахом убирая с лица растрепавшиеся волосы.       Василиса чуть испуганно отскакивает. — А во-вторых, нас всех собирают на какое-то важное объявление.       Она пялится на соседку удручённо-пустым взглядом, вздыхая.       Получается, никакого временного карантина. И почему жизнь стала к ней так жестока…       «Карма», — констатирует оперативница, буравя взглядом ни в чём не повинную соседку. — «Определённо карма». — Ладно, — мрачно соглашается она, вслепую поправляя причёску и нащупывая отсутствие ленты, которая помогла бы чуть сбавить градус кошмара на голове, — пойдём, пожалуй. И что это только что было…       Она замолкает и нервно хихикает.       Василиса смотрит на неё, со всей серьёзностью чуть сдвинув брови. — Прости, а ты спрашиваешь моё мнение?       В ответ она издаёт сдавленное мычание.       Неизвестно. Она правда не знает — а как — как дальше-то себя вести нужно? Что-то нужно делать? А если делать, что нужно делать? А если он к ней подойдёт, она врастёт ногами в землю или поспешно убежит, прикрываясь какими-то делами?       А что ответить-то?       А её о чём-то спрашивали — да нет же, она какую-то глупость спросила, вообще, зачем только спросила, из вежливости какой-то, что ли? Марина, если тебе делают предложение, то ответное не обязательно делать таким же, ну, пойми, ужас, Царица, да что ж это такое-то — — Похоже, ты ему действительно нравишься, — Василиса пожимает плечами, накидывая на плечи мантию. — Насколько я могу судить. Но я могу ошибаться! Но всё-таки… я думаю, что да, нравишься. Прости.       Подобная констатация делает всё только хуже.       Нравится.       Да нет, чепуха какая-то.       Было бы странно выбирать именно её.       Марина поспешно кивает, собирает отросшие волосы в небольшой хвостик, снимая резинку с руки, потом распускает их обратно, облизнув губы — у них нет в палатке зеркала, обычно нужно было спускаться к прозрачной реке или же навещать Лизавету, но — точно, у неё же с собой была небольшая пудреница!       Из маленького кружочка на неё пялится раскрасневшееся растрёпанное отражение.       Кошмар.       И с каких пор?       Краем глаза Марина улавливает легкий вздох Василисы и, хлопнув компактной пудреницей, подскакивает на месте. — Прости, пожалуйста. — Нет-нет, ты меня прости, я не по этому поводу!       Василиса поспешно взмахивает руками, словно веером, и они наконец вываливаются из палатки, причём она всерьёз раздумывает над тем, как использовать Василису, что ниже её сантиметров на тринадцать, в качестве живого щита.       Нравится?..       Слава Царице, что его ещё нет в общей палатке — точнее, никакая она не общая, а принадлежит Алексею, ну, как, Алексею — вообще-то она для официальных приёмов, так в Натлане и не случившихся, и в неё натащили раскладных стульев и ящиков для тех, кому не хватило: Короленко кивает в знак приветствия и быстро отводит взгляд, изучая что-то на полу, сидящая справа от него Катерина о чём-то увлечённо вещает Лизе, вовремя отвлекаясь и одобрительно сверкая в их сторону своей улыбкой; Наташа перекидывается с Андреем косыми взглядами и всё ещё не застегивает свою куртку, и ей моментально вешают на плечи ещё одну, размера на три больше. — Это вообще какой-то беспредел, Наташа, — возмущается Разумовский, угрожающе нависая над ней со спины. — Тебя что-то не устраивает? Иди, давай, пожалуйся Короленко, — Наташа вызывающе задирает голову и смело смотрит Владимиру прямо в глаза.       Разумовский вздыхает. — Да нет, ходи в чём хочешь, дело твоё, правда, но… — Волнуешься, что я замёрзну? — Иди лесом, Наташ, — он присаживается рядом и скрещивает руки на груди. — Я просто подумал, что у тебя совсем не было сменной одежды.       Наташа, чуть расслабившись, хмыкает. — Нет, я специально, только не говори Алексею, — громко говорит она, демонстративно расправляя плечи. — Ясно, — сдержанно комментирует Владимир, чуть приподнимая бровь.       Милюкова поворачивает голову к Короленко, и, считав что-то по губам, хищно улыбается.       Марина, растянув губы в неловкой плоской улыбке, присаживается на самый крайний стул, чтобы Василиса смогла защитить её с фланга, но справа от неё громко шмякается ещё один ящик, замыкая круг. — Вася, — укоризненно взывает Короленко к чьему-то благоразумию. — Там же могут быть хрупкие вещи. — Там нет хрупких вещей, я проверил, — ободрительно убеждает того Чехов, непринуждённо отмахиваясь и все-таки присаживаясь рядом. — О, Марина, а можно будет поменяться с вами местами?       Марина медленно качает головой.       «Нравится».       Да хватит уже!       Палатка постепенно заполняется новоприбывшими, и когда там появляется Левитан, она поспешно наклоняется, чтобы завязать шнурки на высоких сапогах — но он, как ни в чём ни бывало, продолжает совершенно безоблачно и бесхитростно разговаривать с Валерой о каких-то особенностях местных празднований.       Он абсолютно правильно заявлял про свою совесть. Её нет.       Её просто нет. Почему она одна волнуется? Ей что, показалось? Этого не было?       Поймав её взгляд, Левитан тепло улыбается, и Марина предпринимает попытку смотреть куда-угодно-только-не-туда-вот-потолок-красивый-о-как-здорово.       Когда все наконец занимают свои места, а содержимое ящиков с провиантом всё-таки оказывается неповреждённым, Короленко, не поднимаясь, обводит их взглядом и вновь опускает его в пол. — Товарищи, попрошу вас выслушать сказанное внимательно, непредвзято и сохраняя все эмоциональные реакции, по возможности, при себе. Я не сомневаюсь, что подобная новость для вас будет, своего рода, шокирующей, но, повторюсь, я настоятельно советую вам выслушать меня до конца и сохранять дисциплину.       В груди сердце замирает и вновь толкается, тяжело и неповоротливо.       О хороших новостях так и с таким выражением лица не говорят.       «Я надумываю», — повторяет Марина про себя, рефлекторно криво улыбнувшись. — «Наверное, что-то про… Про важный инструктаж? Но его бы провели на открытой местности, так было бы удобнее и привычней; может, какая-то секретная операция? Может быть, но какова секретность, если в ней все задействованы?»       Всё хорошо.       Всё не может быть не хорошо: Надя скоро вернётся, они скоро завершат миссию с успехом, всё будет хорошо.       Всё будет хорошо. — Некоторым из вас, — Короленко переводит взгляд на Виктора и неодобрительно прищуривается, — детали происходящего уже известны. Держать их в секрете от всех остальных я не нахожу более разумным. В моём представлении, наилучшим из всех вариантов в подобной затруднительной ситуации будет именно разглашение информации, к какой бы реакции она не привела.       Алексей прерывается, размеренно выдыхает и продолжает всё таким же спокойным, но не предвещающим ничего хорошего голосом: — В свою очередь, я буду с вами честным и признаюсь, что эта информация была известна мне задолго до того, как я решил ей с вами поделиться. На то были свои причины, и я искренне надеюсь, что, выслушав меня полностью, вы поймете меня в той мере, в которой сможете. Любую вашу реакцию я приму, и я хочу, чтобы вы знали: я буду говорить с вами сейчас не как старший лейтенант и командир взвода, а как ваш товарищ. Возможно, это сгладит ситуацию.       Марина искренне понимает важность всех предупредительных вступлений, и обнадеживающе кивает, глядя на то, как Литвиненко показательно зевает, картинно и неспешно прикрывая рот рукой.       Валера тихо журит его, неободрительно смыкая губы, и Виктор безразлично пожимает плечами.       «Кажется, они с Алексеем поругались», — мимолётом проносится в голове. — «Или нет».       Она не понаслышке знает, каково это — говорить то, что выразить словами трудно, поэтому в качестве меры дополнительной поддержки распрямляет спину и принимает наиболее внимательный и вслушивающийся вид. — Мне жаль, что подобная ситуация сложилась, но, боюсь, я искренне не мог на неё повлиять, как и все, здесь собравшиеся, поэтому… — Алексей осекается и переводит взгляд себе на колени.       Катерина, кажется, единственная, которая выражает не тревогу, деланную отстранённость или учтивость, а находится в полном восторге от происходящего и, сама того не замечая, успевает положить руку на бедро к Короленко и даже в него слегка вцепиться.       Алексей пытается невербальными методами намекнуть на причиняемый дискомфорт, но до Кати доходит не сразу. — Ой, — она поспешно отдёргивает руку и складывает её уже к себе на колени, как скромная благородная девица из пансионата. — Извини, пожалуйста.       Кажется, по губам Короленко пытается подсказать Кате, что в случаях таких официальных мероприятий правильнее говорить «извините».       Катя всплескивает руками, прикрывает рот, привлекает к себе всё то внимание, которое Алексей так усиленно сосредотачивал всё это время, и складывает ладони в молитвенный жест. — Прости- простите, пожалуйста, старший лейтенант. Я не специально! Я просто очень, очень, очень рада, что мы все теперь будем об этом знать.       Алексей смотрит на неё, слегка нахмурившись, а потом переводит взгляд куда-то в угол. — Младший лейтенант Спасская, я боюсь, что я буду вынужден вас огорчить.       Катя хлопает ресницами. — А… — она перебирает ткань мантии пальцами, слегка встряхнув головой. — Но разве вы не хотели рассказать всем о том, что у нашего командира кое-что намечается с Пиро Архонтом?       Пожалуй, она не так уж и хорошо разбирается в снежнайском, чтобы подобрать правильное слово для того, чтобы описать внешний вид Короленко после этой фразы, но что-то подсказывает ей, что все её потуги закончатся кратким, ёмким и нецензурным.       Она готова поклясться, что не видела человека, который так красноречиво и одновременно незаметно олицетворяет именно такое состояние. — Что-то намечается с Пиро Архонтом? — переспрашивает Вася, наклоняясь чуть вперёд. — В смысле? — Это такое своеобразное приглашение на свадьбу? Алексей, я всё понимаю, но я готов порекомендовать тебе пару уроков ораторского… — Нет, погодите: что значит намечается?! — Ёшки-матрёшки, — ахает Настёна, хлопнув себя по коленям. — У нас невестка будет?       Антон коротко хмыкает, чуть осаживая почти вскочившую со своего места кухарку за плечо.       Короленко не реагирует — никак не реагирует, он опирается на сжатый кулак и задумчиво рассматривает что-то на земле, и Марине кажется, что, будь вместо плоской поверхности под ними пропасть, Алексей бы глядел на неё крайне заинтересованно.       Она прикрывает лицо рукой, исподтишка замечая, как Литвиненко беззвучно смеётся, чуть раскачиваясь на стуле, Валера грустно вздыхает и опускает взгляд в пол, складывая руки перед собой и качая головой, а Любава шумно фыркает и осуждающе цокает языком. — Нет, подождите, — спокойно, но достаточно громко для того, чтобы перебить лёгкий гомон, объявляет Разумовский, чуть наклоняясь вперёд. — При всём уважении, но Кате свойственно преувеличивать. Я ни в жизнь не поверю, что под словами «что-то намечается» скрывается что-то большее, чем простой диалог в духе «мы пришли за Сердцем Бога» и «ой, не отдам». — Пожалуй, я был бы рад с тобой согласиться, — откликается Валера, останавливаясь после этой реплики и задумчиво сдвигая брови. — Это весь комментарий? — Пока да.       Литвиненко смеётся в голос, и стул под ним вторит своей скрипучей мелодией. — Абсурд в том, что Короленко — ой, старший лейтенант Короленко — ни за что не стал бы докладывать нам о таких вещах, да ещё и с таким пафосным введением вначале. Ни за что на свете никакого «намечается» там нет. Там есть несколько интересных деталей, но… — Виктор цокает языком и перекрещивает руки на груди. — Это ещё не ничего не значит: точнее, не значит того, что утверждает Катерина. Ну какая, ко всем бездновским тварям, Пиро Архонт сможет- — Пара интересных деталей? — мигом влезает Вася, заинтересованно повернув к Вите голову. — Нет, вы достали, честное слово: хватит говорить загадками! — Пожалуй, коли «а» сказано, придётся и «б» говорить, — хмуро добавляет Андрей, с сочувствием поглядывая на Короленко. — Раз уж начала, Катерина, то договаривай, ничего тут уже не попишешь.       Катерина, опустив голову, прикусывает нижнюю губу и продолжает разминать собственные пальцы. — Извините, пожалуйста, — на выдохе выдавливает она, не поднимая взгляда. — Получается, правда не в том было дело.       Она молчит ещё несколько секунд, и Марина облизывает губы и пытается приткнуть руки на какое-то пристойное место, чтобы прекратить чуть напряженный и спонтанный массаж предплечий, который она сама же себе и устроила. Она полностью понимает и всю неловкость ситуации, ту самую неловкость, которая, пожалуй, до конца дня её не отпустит, и огорчение Катерины, которая ляпнула что-то невпопад, что тоже она понимает до глубины души, и помочь им хочется, и сказать что-то хочется, только вот — что?       Ситуация не выглядит легко разрешаемой.       Катя поднимает голову и широко открытыми, почти молящими глазами смотрит на Короленко до тех пор, пока он не оборачивается и не качает головой, почти беззвучно давая ей разрешение. — В общем, — понуро говорит Спасская, предварительно коротко вздохнув. — Тут такое дело. В общем, есть одна такая штучка тут, в Натлане, я не знаю, как конкретно работает, но работает: что-то по типу телепатии? — Телепатии? — недоверчиво переспрашивает Володя, приподнимая бровь. — Не перебивай, пожалуйста, мне и так страшно! Так вот: да, телепатии. Чтения мыслей, то есть. Получается, она складывается…ну, скажем, особым способом. Я вот уверена, что ради неё нужно глубокое взаимопонимание, взаимная симпатия и- — Случайным образом, — тяжело и мрачно констатирует Короленко. — Ой. Да, то есть случайным образом. И вот этим случайным образом она между нашим командиром и Пиро Архонтом и сложилась. И вот так вышло, что благодаря этой связи их отношения немного… — Наладились. — Да, наладились! Э-э, до степени… — Союзничества, — вновь подсказывает ей Короленко. — Союзничества, — тихо повторяет Катя и замолкает.       Все молча хлопают глазами, ожидая продолжения. Вася заинтересованно втягивает носом воздух, Костя, сглотнув, пытается свернуться на ящике так, чтобы его можно было воспринять за дополнительную крышку, а Левитан с очень внимательным и располагающим к себе выражением лица кивает, приглашая Катю продолжить.       Марина уже слышала эту историю, тоже случайным — ну, почти случайным образом, когда застала Катерину за разговорами с шаманкой Повелителей Ночного Ветра и откровенно поинтересовалась, зачем этот разговор, собственно говоря, и был: помявшись, вздохнув и назвав это секретом за семью печатями, Катерина пересказала ей практически то же самое, что и сегодня. Судя по мрачной реакции Наташи, которая выслушивала эту своеобразную лекцию с плотно сжатыми челюстями, Лизы, которая немного печально разглядывала нервничающую подругу, на которую были обращены сейчас были многочисленные то ли призывающие, то ли осуждающие взгляды, и Виктора, который все так же продолжал не сдерживать легкие смешки, они тоже были в курсе ситуации.       Виктор, хотя, мог смеяться просто от того, что ему было весело. — Кхм, — Катерина прокашлялась и немного воспряла духом, расправив плечи. — И так вышло, что из-за этого… — Сближения интересов. — Сближения интересов, — с некоторым сомнением повторила Катерина, чуть нахмурившись, — из-за этого им пришлось чаще… — Вести коммуникацию.       Катерина шумно вздохнула.       Короленко, не глядя на неё, повёл плечами и сложил руки в замок, поставив предплечья на голени. — Знаешь, что, Лёша? Да хватит меня поправлять уже! — Катя вскочила с места и, топнув ногой, поставила руки в боки. — Да, да, да, я дурочка, я знаю, но просто какая разница уже? Я и так всё разболтала. Вот, да, получается, я не умею хранить секреты. Правда. Я виновата.       Катерина шумно шмыгнула носом. — Но вот правда: а что потом будет, когда это закончится? Мы все сделаем вид, что ничего и не было? А мне не кажется, что так будет правильно — делать вид, — потому что я уверена, что мы можем помочь в этом… — Мы не будем помогать в этом деле, — холодно прервала её Наташа, скрестив ноги. — Нет никакого дела, Катя.       Катерина быстро посмотрела на Крио-магессу, надув щеки. — Ну и не помогай, если не хочешь! — Спасская слегка задрала подбородок в знак весомости своего аргумента. — То есть, Наташ, я не хочу никого принуждать и вообще ни на чём не настаиваю, но мы должны знать, что между ними что-то есть. Хорошо, не любовь, не соглашайтесь со мной, пожалуйста, я не против! Но… — Не любовь, — действительно согласилась Лизавета, наконец подав голос. — Не любовь, Катерина, правда. Я понимаю и разделяю твои беспокойства, но я не думаю, что что-то, помимо редких диалогов, могло между ними происходить. Так любовь не строится, и более того, если какие-то её зачатки и присутствуют, они могут быть уничтожены в зародыше. — Зачем? — несколько негодующе переспросила Катерина, чуть поведя плечами. — Зачем сразу уничтожать, если можно что-то придумать? — Что придумывать, а самое главное — зачем? — парировала Лизавета, осуждающе покачав головой. — Если не было ничего, кроме слов, то они позабудутся, и если не было ничего, кроме симпатии, то и оно пройдёт. — А если были касания? И не только симпатия? Если было, не знаю, сочувствие, сопереживание? — с вызовом переспросила Катерина, понуждающе кивнув в сторону зеркальной девы. — А у нас касания что-то значат? И сочувствие, и сопереживание — туда же, — с привкусом иронии в голосе полюбопытствовал Разумовский, бросая косой взгляд на Милорадович. — Честно, на мнение Лизы я бы не опирался: для неё, верно, наилучший признаком любви будет карета какого-нибудь вель- — А мы тут говорим обо мне? — резко прерывала его Лизавета чуть повысившимся тоном. — Простите, господин Разумовский, но что вы вообще знаете обо мне, чтобы так выражаться? — Тише-тише-тише, — успокаивающим голосом перебил начинающуюся ссору Николай, для убедительности выставив перед собой раскрытые ладони. — Я начинаю чувствовать себя почти как дома — нельзя сказать, что до этого подобное ощущение не присутствовало, но вот этот аромат семейной перебранки… М-м, великолепно, но давайте отложим на десерт: всё-таки сейчас мы слушаем исповедь Катерины о запретных связях. — Нет никаких запретных связей, — резко перебивает его Наташа, чуть привстав, — и ничего нет, хорошо? Нет смысла это обсуждать, потому что никакой концовки, кроме той, за которой мы и пришли, не будет. Я понимаю, что всем хочется послушать романтических сказок, да ещё и такого толку — но, прости, Кать, в этот раз я не буду с тобой соглашаться. — Не руби с плеча, Наташа, — отзывается Андрей, чуть сдвинув брови в переносице. — Пусть девочка говорит, что знает, а выводы мы сами сделаем. — Я согласна, — наконец выдавливает из себя Марина, глубоко вздохнув и попутно выпрямив спину еще больше. — В конце концов, я могу говорить только за себя, и не буду утверждать, что Катерина лжёт. В какой-то мере её точка зрения субъективна, но, позвольте, мы все не лишены собственных взглядов. И, я думаю, чтобы понять всю картину полностью, мы должны её дослушать.       Она переводит взгляд на Короленко: он слабо улыбается и пожимает плечами. — Извините, старший лейтенант. Если та новость, что вы хотели доложить, более срочная, мы можем начать с неё, а потом вернуться к этой теме?..       Короленко, усмехнувшись, качает головой. — Нет смысла. Продолжайте обсуждение, — он слегка прищуривается, — в конце концов, я сам в этом виноват. — Нет, вы не виноваты, — Катя разворачивается к нему и для пущей уверенности шумно выдыхает через нос, прежде чем продолжить, — и ничего критичного не произошло. Я готова объяснить всё остальным, если вы меня, наконец, послушаете! — Я очень внимательно тебя слушаю, — подтверждает Коля, кивая. — Можно только мне лично. — Ни за что, — противится Вася, разыскивая в карманах что-то, что можно будет швырнуть в Левитана. — Ну пипец интересно же. Катя, давай. — Неугомонная гвардия, — прыскает Любава, стряхивая волосы с плеч. — Вам бы только на чужие страдания поглядеть. Да что там: мысленная связь, коли таковая присутствует, и правда тяготит — но это его дело, и что толку будет от того, что мы это обмусолим? — Вот именно, — вторит ей Наташа, приосанившись.       Валера, почему-то посмотрев как бы на неё, но сквозь неё, пытается подать Кате какой-то знак, а потом обречённо обхватывает голову.       Что такое?.. — Ну да, конечно! — Катерина с силой разворачивается на каблуках и грозит подруге указательным пальцем. — Ведь ничего страшного не случится же, если два человека, которые неизбежно окажутся по разные стороны баррикад, будут проявлять друг к другу какие-то глубокие чувства? Ладно, тьфу, не глубокие, хорошо, просто симпатию, но вы-то мне ответьте: а что будет, если мы вернёмся без Сердца Бога? Вас это никак не смущает? — Вас не должно это смущать, младший лейтенант Спасская.       Она знает этот голос.       Она. знает. этот. голос.       Она — знает — этот — голос.       Марина прерывисто вдыхает, чувствуя, как кислород ломается прямо в горле, застревая; она видит, как расширяются глаза Спасской и как она проглатывает следующие слова; она видит, как Короленко просто молча, не поднимая головы, кивает самому себе, будто и предвосхищал подобный исход; она замечает, как впервые за весь вечер на лице Литвиненко отображается смесь страха и вины, а не насмешка, как Любава закрывает глаза и отворачивается, а Андрей тяжело и хрипло вздыхает, словно бы готовясь встать со своего места.       Даже Вася, сидящий по правую руку, выпрямляется по струнке, а Василиса, хранившая абсолютное молчание на протяжении всей встречи, кажется, пытается просочится сквозь пол. — Младший лейтенант Спасская, повторите предмет своего беспокойства.       У неё руки мокрые. Все руки мокрые, но не подчиняются, и она не может даже вытереть их о штанину; он не злится, нет, кажется, нет, голос спокойный и размеренный, как и всегда, но так только кажется. Только кажется.       Им всем конец.       Шутки кончились.       Катя приоткрывает рот, но слышен только оборванный вздох, и она сглатывает, делает пару шумных вдохов и выдохов, опуская глаза в пол, а потом её грудь приподнимается, будто она готова дать свой ответ — но он так и не звучит в полной, пронзительной тишине, которая режет виски получше любой дроби. — Товарищ командир, — Короленко встаёт с места, чуть отводит плечи, поднимает взгляд и голову, сохраняя выдержанную офицерскую стойку. — Я- Я понимаю, — несмотря на то, что каждое слово требует чуть большей паузы, чем на то отведено, Алексей, по её мнению, справляется самым что ни на есть достойнейшим образом, — тяжесть совершенного. Я никого не выгораживаю, но я в самом деле несу ответственность за эти недопустимые обсуждения, поскольку именно моей задачей было пресечь их на корню, и, более того, будучи прекрасно осведомленным о последствиях…       Алексей делает паузу, сглатывает, кивает самому себе, и вновь поднимает взгляд на Капитано. — Именно я дал Катерине повод, и именно я дал ей возможность для подобного разговора, — голос подчиняется ему с трудом и нехотя, но Марине остаётся только аплодировать подобной смелости.       Ей… Ей тоже нужно что-то сказать.       Ей тоже нужно что-то сказать, иначе это молчание раздавит её полностью. — Нет, товарищ командир, не слушайте! — врывается Катерина, начиная активно размахивать руками, привлекая к себе внимание. — Это я! Я всё сделала. Вы же меня знаете, вы же сами меня, наверное, слышали, правда — ну я просто не могла удержаться! И вообще, вы же правда…       После толчка в плечо Катерина осекается и слегка дуется, поджав губы. — Прошу меня простить, — раздаётся тихий голос Лизаветы, и она, склонив голову, оборачивается в сторону Капитано. — Я благодарна своим товарищам за проявленную смелость и доброту, но я должна признаться: в распространении подобных сведений виновата я. Если мы будем опираться именно на первоочередность высказываний.       Зеркальная дева вновь опускает взгляд и замолкает, искусно имитируя виноватый взгляд в пол.       Марина бросает на неё непонимающий взгляд, и Лизавета, напряженно скосив глаза в сторону командира, диктует ей по губам:       подыгрывай.       Подыгрывать?! То есть, они хотят- — Вообще-то, — Разумовский делает паузу, косится на Милорадович, но всё-таки со вздохом продолжает: — Не нужно приписывать себе чужие заслуги, Лизавета. Я искренне сожалею, командир, но я первым поделился с товарищами неподтверждёнными сведениями. Лейтенант Милорадович, видимо, что-то перепутала, как в-       Он обрывается на полуслове и с невыражаемой искренностью глядит на Первого из Одиннадцати. Переведя взгляд, Марина замечает, что Наташа зачем-то наступила Владимиру на ногу — судя по промелькнувшим на его лице морщинкам, ощутимо. — Я, — громко и коротко объявляет Наташа. — Хватит уже меня выгораживать, я облажалась и я виновата, товарищ командир. Я готова понести ответственность за свои ошибки. — Ох, ну и молодёжь пошла, товарищ командир, не обессудьте, на сей раз я в хорошем смысле: и куда все за старого толпой побежали? Потянуло меня вечерком поболтать, вот и ляпнул лишнего, товарищ командир — с годами челюсти всё хуже закрываются. — Куда полез, Андрей, — Антон недовольно прищурился и помотал головой. — Вечно он за нас в ответе, и всем присутствующим это прекрасно известно. Товарищ командир, позвольте отчитаться… — Ой, ой, куда, куда! Товарищ командир, ну я, я опять напортачила. Вы же простите, верно? Я им всем пообещала ту сладость приготовить, ну, шоколадную всю, сахарную аж до отказа печени! Любава-то подлатает, в любом случае, а я всех молодцев подкупила, они оголодавшие тут, бедолажки. Вот так и завелась у вас змея подколодная, саму ужас берет. — П-простите, товарищ командир! Я-я неправильно истолковала один момент — я нисколько не следила, я просто случайно увидела, извините, пожалуйста, м-мне захотелось обсудить это с другими, потому что я очень запуталась и подумала что-то не то, а меня т-тоже не так поняли! Извините, пожалуйста, я исправлюсь, обязательно, я больше… — Ка- Товарищ командир! Честно и откровенно: это я. Мы просто грибов объелись, а у них эффект был…       Коля поспешно пнул Васю по голени, и младший лейтенант осёкся, почесал макушку и виновато улыбнулся. — Вась, ну не надо меня опять защищать! Товарищ командир, я — я ошибся. Мне очень жаль, правда… — Куда коней запряг, юноша! — фыркнула Любава, поднимаясь со своего места. — Не ждали, товарищ командир? Я тоже — оказалось, решили проявить мне такую благодарность за годы трудов! Что же, слушаю, чуть ли не в ноги кланяться вам теперь — но всё же откажусь, нечего хулу возводить почём зря. Я, товарищ командир, заболталась с пациентами, а потом и между ними перетолки пошли. Уж и подзабыли, кто им первый рассказал — все ко мне пойдут проверяться, как только наказание отбуду, и только попробуйте отлынивать. — Негоже так, товарищи, — покачал головой Валера. — Я-то понимаю, отчего всё, но лгать командиру нехорошо: раз повинен, то буду каяться, товарищ командир. Моя вина в том, что я до конца не разобрался в… — Да что вы их слушаете, товарищ командир! Сказала же — я виновата! Замолкните уже! — Угомонись, Наташа. Сядь на место, куда лезешь поперёк паровоза: сказано было, я… — Товарищ командир, я понесу ответственность как и за проявленную мною халатность в отношении распространения порочащих вашу репутацию сведений, так и за дезинформирующие сведения, которые в данный момент… — Лёша душнит! Короче, командир, честно говорю… — Простите меня, товарищ командир, простите, пожалуйста, я… — Да я это! Товарищ командир, посмотрите, ну кто, если не я! Вы думаете, они бы смогли такое придумать — а вот и нет! Это стопроцентно я. — Катя, замолчи: я сказала и скажу ещё раз — я всем проболталась. Хватит уже об этом. — Вот именно, Наташ, здравая мысль. Я не понимаю, с чего вы все взялись меня защищать — не надо никому голову морочить, я вполне способен… — Да ни на что он не способен, товарищ командир! Приношу извинения за подобные выражения, но вы представляете себе, чтобы он смог… — А ты будто бы смогла, да? Товарищ командир, если рассудите серьёзно… — Абсолютно верная мысль, Володя — нужно судить серьёзно. А с таким подходом мы приходим к выводу, что я-то и язык не придержал вовремя: воспользовался полученными знаниями и… — Валера, да в жизнь тебе никто не поверит! Это у него помешательство от дефицита белка, товарищ капитан, а я говорила… — Товарищ командир, вы же знаете, нас с Васей все всегда защищают, но…       Из глубины круга раздался глубокий, чуть приглушённый смех.       Она машинально обернулась. — Товарищ командир, вы просто поглядите на них — признаюсь, не ожидал такой всеобщей поддержки. Могу назвать себя любимцем публики? Признаюсь: хотелось немного посмотреть на то, как мои друзья будут реагировать — и, должен быть откровенным, вы превзошли все мои ожидания.       Виктор, прищурившись, чуть откинулся назад и, склонив голову набок, усмехнулся. — Пакуйте, товарищ командир — я искренне каюсь. Я не хотел причинить вам никакого зла, клянусь, я просто — да что тут говорить, я просто много болтаю, и вы меня прекрасно знаете, так что чего дальше слушать? Простите меня, командир.       На последних, почему-то весьма успешно искренне сыгранных словах, Литвиненко поднялся, опираясь на руку, и, распрямившись, свёл запястья перед собой так, будто на них уже сейчас должны были надевать наручники. — Время героизма, — присвистнул Коля, широко улыбаясь и тоже поднимаясь с места. — Я знаю, вы все меня любите — Витя, честно, не ожидал, покорён и сражён, всем остальным спасибо за участие — но правда, товарищ командир, разве кто-то, кроме меня, смог бы устроить такой балаган? Вот и я так не думаю. — На самом деле это я. Простите, пожалуйста.       Марина вначале не поняла, кто это сказал — голос прозвучал подозрительно близко и…       А.       Она сама это ляпнула.       Сегодня день проклятый какой-то? День рождения Селестии? Юбилей Катаклизма?       Это было враньём, и это было неправильно, но — но иначе нельзя было, правда? Она как-то и слова не успела вставить, пока все устроили бурную деятельность по признанию себя виновными, и сама успела почувствовать себя по-настоящему виноватой. — Мариночка, солнце — я понимаю, что вы хотите меня уберечь, но…       Капитано поднял руку, и Николай, обернувшись к нему лицом, поспешно замолчал. — Лейтенант де Сегюр, пройдемте.       А?       А?..       Ах.       А почему так-то?..       Кажется, этот вопрос немо задавали и все остальные присутствующие, но по похолодевшему тону Первого из Одиннадцати офицеры поняли, что балаган пора было прекращать.       Она, потупив взгляд и шмыгнув носом, послушно кивнула и последовала на выход.       Вот почему нельзя врать, Марина! Ну вот этим всё всегда и заканчивается. Реплики подошли к концу к моменту её выступления, терпение их единственного зрителя подошло к концу, софиты погасли, спектакль окончен.       Влажная трава услужливо подминается под подошвой, и она вышагивает вслед за Первым из Одиннадцати, стараясь держать взгляд по уровню горизонта, как пристало — сердце птичкой в силках бьется, и нужно проконтролировать дыхание — глубокий вдох, глубокий выдох, прямо под счёт — она сбивается, и это не особо помогает.       Тихо-тихо, законсервированно-кристалльно тихо, будто бы весь мир замирает в ожидании казни, и ветер, утихая, перестаёт убаюкивать отросшие пряди, которые она не успела собрать в небольшую косу. Она даже без ленты, она за сегодня пережила больше пограничных к сердечному приступу состояний, чем за всю жизнь, подруга куда-то запропастилась, как и всегда, и, как и всегда, она ничем не может ей помочь.       И за это всё ей, наверное, и справедливое наказание. За чересчур спокойную и безоблачную жизнь — наказание, за то, что вовремя не вступилась за Катю во время дискуссии — наказание, за то, что ей же и помогла и ходила невесть куда, вопреки уставу — наказание, за то, что не поняла всех слов, что ей говорили, и могла человека обидеть — за всё это и многое другое — наказание.       Точную статью, она, кажется, привести не сможет, потому что подобные… скажем, слухи — это просто оскорбление чести и достоинства? Что-то серьёзнее? Марина сдавленно вздыхает, ловя себя на мысли о том, что родители слегка удивятся, наверное, не будут сильно ругаться, проронив несколько разочарованных фраз, но не более — а потом… Потом она может стать учительницей? Учительницей фонтейнского? Обычно такое было востребовано среди разведчиков и особо пытливых туристов, дипломаты же обучались отдельно — но кто ж допустит её после такого к военному аппарату хоть на расстояние пушечного выстрела? Нет, пожалуй, только, разве что, в школе или на дому. А если не учительницей, то — в какой-нибудь Дворец спорта? Там тоже могут посмотреть на личное дело, и подобная пышущая красными чернилами отметка, которую ещё любят лепить прямо посередине, чуть задевая фотографию…       Она будет сидеть дома.       Обречённо она принимает, что будет сидеть дома; возможно, заниматься каким-то мелким, кустарным производством или, что скорее всего и ближе к истине — помогать родителям с их виноградными угодьями. Без дела не останется, конечно, её руки найдут, куда припахать, но       сменяющихся пейзажей во время переброски войск, калейдоскопа утреннего-дневного-вечернего-ночного неба над головой, смеха без причины и по особо плохому поводу, жалоб на усталость и нехватку чистой воды и золотых ванн, игры под гитару и веселого щебетания где-то под ухом —       она не услышит.       Это печально, констатирует Марина, действительно печально, но ведь любой главе в жизни суждено заканчиваться? Да, не хотелось бы, чтоб так рано, не хотелось бы — наверное, не верилось и не хотелось верить, что такие приключения, пусть и не лишенные своих невзгод и опасностей, закончатся вовсе — теперь ей- — Лейтенант де Сегюр, прекращайте надумывать.       А-а?       Марина шумно прокашливается, подавившись очередным грустным мотивом своих философских размышлений.       Кажется, они уже минуты три как дошли по пункта назначения, и, вдобавок ко всем остальным грехам, Капитано был вынужден ещё и понаблюдать за её ментальным путешествием в худшие моменты своей жизни, сопровождаемые всё более унылой улыбкой, тяготеющей книзу.       Предвестник почти незаметно качает головой и отворачивается, и на фоне безбрежно закатного неба в багряных тонах он почему-то кажется достаточно спокойным. — Простите, товарищ командир, — говорит она скорее по привычке, опуская голову и вытягивая руки из-за спины обратно по швам. — Я понимаю всю серьёзность сложившегося положения и я- — Вы же этого не делали, — мягко перебивает её Первый из Одиннадцати, всё так же рассматривая что-то на стыке неба и горизонта. — Ну…       Она чуть заминается, закусывая нижнюю губу и вновь не поднимая взгляда: сказать, что утверждение правдиво — ровным счётом признаться в том, что виноват кто-то другой, а подвергать всех остальных ещё одной процедуре самообвинений, ещё и в более жестком ключе, потому что один раз уже наврали — не хочется. Кажется, что выговор не так уж и страшен: точнее, очень страшен, и ей очень не хочется получать билет обратно в Снежную, но —       подставлять кого-то другого ещё страшнее. Правды она все равно не знает, точнее, не знает, откуда всё это пошло, как-то и всегда бывает со слухами — это ведь одна из их отличительных и самых запутанных черт. — Вы этого не делали, — с легким вздохом повторяет Капитано, наконец глядя ей прямо, как кажется, в глаза — и, как кажется, улыбаясь. По крайней мере, такой тон подразумевает улыбку?.. — Не делала, — со скрипом выдавливает из себя Марина, кивнув. — Ну, как сказать, не делала: ведь, если мы посмотрим под другим углом, то и я-       Кажется, продолжать не стоит. Командир слегка склоняет голову, то ли намекая на то, что всё хорошо, то ли настаивая замолчать поскорее — Марина затихает и виновато улыбается в попытках сгладить атмосферу. — Вам не стоит беспокоиться, лейтенант де Сегюр. Ваше — наказание, скажем так — было мерой скорее дисциплинарной.       С тяжким внутренним кряхтением Марина послушно кивает. Дисциплинарным. То есть её не выгоняют?       Почему-то при взгляде на командира ей кажется, что он питает значительные сомнения по поводу здравомыслия и благоразумия всего Первого отряда по отдельности, и по поводу решения набрать подобную свору на важную миссию — в целом.       Марина приходит к выводу, что выгоняют не только её. Выгоняют весь отряд. Всех их.       Марина чувствует острую необходимость защитить честь и достоинство однополчан.       Марина, глубоко вдохнув и почувствовав, как от избытка кислорода чуть ноют лёгкие, выдает: — Командир, пожалуйста, постойте, — она сопровождает своё пылкое начало активной жестикуляцией, сменяющейся с полумолебного жеста на веерообразные взмахи перед лицом, — я понимаю всю тяжесть совершенного, правда, но мы можем посмотреть на статистические данные! Результативность в уже ликвидированных порождениях Бездны показывает, что- — Лейтенант де Сегюр, никто не собирается вас увольнять.       Марине, очевидно, не дадут договорить в этот вечер. Не то, чтобы её перебивали голосом — нисколько, нет, просто тяжелый и уставший взгляд мигом пресекает все её попытки растянуть голосовые связки на корню, и она тихо и виновато замолкает. — А остальных? — любопытствует оперативница, набравшись смелости. — И остальных.       Она рассматривает командира крайне вопросительно, и от подобного интенсивного взора Предвестник, коротко вздохнув, лаконично объясняет ей суть дела. — Никто из ваших однополчан не позволит себе подставить другого человека ради собственной выгоды, — Капитано делает секундную паузу, будто бы о чём-то размышляя, — в любом случае, не в такой ситуации. Можете рассказать им, что на вас наложены взыскания и санкции, и этого будет достаточно. — На меня не будут наложены взыскания и санкции? — Нет. — А на них? — В этом есть смысл?       Капитано усмехается, и она вторит ему неловкой улыбкой.       Кажется, смысла и вправду в этом нет. — Мыслепреступление не есть преступление, лейтенант де Сегюр. Разумеется, некоторые из вас вышли, — его тон слегка понижается, — за пределы подобной терминологии, но они и без того были и будут подвергнуты дисциплинарным мерам, соответствующим тяжести последствий ими совершенного. В дальнейших карательных операциях попросту нет никакого смысла. Весьма желательно, чтобы вы прекратили подобные… высказывания, однако ходить за каждым офицером по пятам — не то, чем я собираюсь заниматься. Покуда вы не наносите вред окружающим, вы можете быть достаточно свободны в своих действиях, — Капитано слегка пожимает плечами, — по крайней мере, такова моя политика. — Замечательная политика, — вырывается у неё.       Капитано коротко и почти беззвучно смеется. — Извините. — Не стоит, лейтенант де Сегюр. — В конце концов, смех продлевает жизнь, правда?       Командир бросает на неё косой взгляд, сопровождаемый слегка саркастическим наклоном головы.              А-а. Точно. Кому она тут затирает про продление жизни… — Свободны, лейтенант де Сегюр. Вложите все свои ораторские способности в то, чтобы убедить своих коллег в тяжести собственного наказания.       Марина очень активно кивает, и, развернувшись вполоборота в соответствии с уставом, идёт вначале размеренно, а потом сбивается на более интенсивный, почти пружинистый шаг.       На середине пути она останавливается, окликнутая чуть более серьёзным и тяжелым голосом.       Капитано просит её передать младшему лейтенанту Спасской о том, что ей нужно будет срочно явиться на очную ставку, и Марину пробивает лёгкая дрожь, которую она скрывает под слабой улыбкой — Первый из Одиннадцати мимолётно усмехается и добавляет, что после ему нужен будет командир взвода — только для личной, а не совместной беседы.       «По иному вопросу», лаконично комментирует он, и Марина, почти что избежав своей судьбы, ловит себя на странной мысли, которую она попросту не может не озвучить.       Конечно, это не её дело. Межличностные взаимоотношения вышестоящих лиц, какими бы противоречивыми они ни были, её не касаются, но искрой молнии в сознании пробегает лукавая нотка: а если это действительно так, то что мы тогда будем делать?       Она старается не надумывать, но — забрать Сердце Бога у любимой — история, достойная одной из классических трагических постановок. Есть союзы, что сделаны на небесах, но в Снежной к небесам специфическое отношение, поэтому, быть может —       этот своеобразный союз — если, конечно, он и вовсе хоть в какой-то форме существует в реальности, а не только в Катиных фантазиях, — может быть, он тоже скреплён Селестией?       В своей жестокой, безрассудной и безразличной к чужим жизням манере.       Командир считывает её немой вопрос невербально. — Вам не о чем беспокоиться, лейтенант де Сегюр. Ни вам, ни кому-либо из Первого отряда. Ничто из того, что совершается Предвестником — не только мной, а любым из Одиннадцати — не является деянием, подответственным офицерам. Иерархия существует не только для того, чтобы командовать — она существует для того, чтобы отвечать за действия тех, кто находится под твоей опекой.       В голове всплывает неуместная поправка.       Опека — так не говорят о подчинённых, товарищ командир. Так говорит Четвертая из Одиннадцати, и так говорите вы — быть может, кто-нибудь ещё, чьих слов она не слышала — но опекают обычно детей, товарищ командир.       Свою нескромную мысль она позволяет выразить лишь слабой, но светлой улыбкой на губах.       «Ну да, дети, — язвит подсознание. — А ты думаешь, ваши проступки тянут на поведение людей, старше четырнадцати?».       «В каких-то случаях — да. К тому же, мы несём полную дее- и правоспособность, а вместе с ней — и ответственность за свои действия», — возражает Марина. — «И я не об этом. Он считает нас за собственных детей. Ну, или почти что! Вообще-то, конечно, он такого не говорил, и поэтому мои рассуждения могут быть немного надуманными, но мысль-то приятная!».       «Бе», — парирует подсознание. — Вам не о чем беспокоиться, — кратко заверяет её Капитано, и его голос, пусть и звучит, по обыкновению, спокойно и равномерно, наталкивает её на вопрос, который, как ей кажется, задал бы любой на её месте.       Ну, простите, стоит учесть — кроме Володи.       Не со зла, честное слово. — А о вас, товарищ командир? — она делает паузу и, набирая в грудь воздух, продолжает: — Я понимаю, что мы все в совокупности не достигнем тех высот в военном мастерстве, что и вы. В равной мере мне известно и то, что мы не сталкиваемся лично с теми вопросами, которые вы решаете самостоятельно. И ещё в такой же степени я осознаю то, что лезу не в своё дело, и мы и так напортачили, а вы… Но…       Её голос слегка трескается и проваливается, но она берёт себя в руки.       Всегда казалось, что это не её слова — она очень любила Первый отряд и чувствовала себя в нём комфортно, но иногда, быть может, казалось, что проведя столько месяцев в отдалении, она стала от него немножко оторванной и потерянной — нет, всё ещё, несомненно, оставаясь его полноправной частью, что подтверждала еженедельная безвозвратная аренда её гардероба и тёплые разговоры на кухне и у костра, просто —       имела ли она право говорить от лица всех них, когда нашлись бы ораторы получше?       Марина приходила к выводу, что       да. Имела.       Любой на её месте поступил бы также.       Ладно уж, даже Володя. — …мы все о вас тоже волнуемся и хотим помочь всем, чем сможем. Я думаю, что, возможно, мои слова излишни, и вам без того это известно, но сама, честно говоря, придерживаюсь мнения, что проявлений искреннего добра не бывает много. Порою кажется, что их даже не хватает. Поэтому, пожалуйста, знайте, что, хоть я и беру на себя ответственность говорить от лица всех, не получив их… Неважно. Мы все хотим, чтобы вы были счастливы, и всегда поддержим вас в этом.       Это было не просто смело.       Это было…       Но он — он улыбается.       Капитано улыбается в ответ её словам, и она это знает точно — это просто       чувствуется на каком-то одним им известном уровне. — Лейтенант де Сегюр, спасибо.       Простое, почти что ничем не окрашенное, но не равнодушное — тёплое и действительно искренне благодарное «спасибо». — …Но смею также заметить, что, возможно, вы составили несколько противоречивые выводы о моём счастье. Я искренне надеюсь, что вы не опирались в своих размышлениях на ту информацию, что и стала поводом для сегодняшнего разговора. — Я ни на что такое не намекала, товарищ командир, — дрогнувшим голосом полулжёт Марина, прилепляя руки по швам. — В общих чертах. — Разумеется.       Простое, тоже почти бесцветное, но отдающее флёром иронии — приглушённое и мимолётное «разумеется».       Оно почти обрывается на конце, и Капитано слегка склоняет голову, будто вспомнив о чём-то не самом приятном.       Что ж.       Ей правда пора, пока настроение Предвестника не сменилось на то, которое они, на самом деле, и заслужили.       Она с утроенной вежливостью и учтивостью откланивается, отдаёт честь, извиняется, получив короткий кивок, задает ещё один вопрос и возвращается обратно в палатку, которая встречает её парой обеспокоенных ахов и охов, а потом замолкает в хрустальной тишине. — Ну что, что, что, что там? — бросается на неё Катюша, едва она успевает раздвинуть шатёр палатки. — Я не переживу, если тебя наказали. Я сброшусь в море. Я пойду и скажу командиру, что я сброшусь в море! — Тут далеко до моря, — мрачно комментирует Алексей, мягко оттаскивая Спасскую за локоть. — Я найду, — убедительно заявляет Катюша, расставляя руки в боки. — Катя, не надо никуда прыгать, — фыркает Любава, с вялым интересом разглядывающая происходящую сценку в стиле «хозяин пытается не дать собаке откусить ногу прохожему». — У тебя даже повод какой-то не вдохновляющий. — Да дайте ей уже хоть что-нибудь сказать, — встревает в их разборки Разумовский, складывая руки на груди и закидывая ногу на ногу. — Это-то верно. Мариночка, присаживайся, пожалуйста, — Валера похлопывает рукой по свободной складной табуретке, напоминающей стульчик для художественного плэнера, и оперативница, поспешно кивнув, мягко отстраняется от объятий Катерины. — Если Марина и пострадала, то мы все прекрасно знаем, чья в этом вина, — Лизавета элегантно откидывает руку в сторону и многозначительно отводит взгляд. — На себя посмотри. — Регулярно смотрю и наслаждаюсь. И тем же скромным советом, пожалуй, и отвечу — заодно можно потренироваться в более правдоподобной лжи. — Да, давайте ещё поругаемся, — Литвиненко сидит излишне расслабленно, и гражданская форма только придаёт вальяжности его и без того беззаботному виду. — Могу сразу заявить, что я ни в чём не виноват? — Ты всегда ни в чём не виноват, знаешь, — Наташа, окинув её напряжённым взглядом, переводит его на Виктора и прищуривается. — А как сидеть и молчать, как крыса, до последнего… — Если ты в курсе того, что такое стратегия, то… — Если вы в курсе того, что такое дисциплина, я бы посоветовал вам её соблюдать.       Алексей, всё ещё стоя у входа, слегка наклоняет голову к плечу и с лёгким укором разглядывает галдящее сборище.       Сборище поспешно затихает, не преминув перекинуться последними уколами и тычками в бок. — Лейтенант де Сегюр, — Короленко кивает ей, и в его глазах читается в равной мере некоторая усталость, сочувствие и желание свалить на край света в срочном порядке первым же скорым поездом «Свят-Софийск — Бездна». — Если ваше наказание было несоразмерным вашему почти несуществующему преступлению, пожалуйста, сообщите об этом.       Марине очень хочется почесать затылок. Ну, как несуществующему — она вместе с Катериной и Виктором всё-таки нарушала уставные порядки и, можно сказать, пошла на своеобразный, да, с натяжкой, но коллаборационизм, и по всей строгости закона, могла бы и за решётку отправиться в худшем из самых непредсказуемых случаев — но наказания не последовало.       Её не отстранили от должностных обязанностей, даже не сделали выговор — только мягко намекнули устрашить всех остальных, дабы подобные ситуации не повторялись, и что-то подсказывало Марине, что если она не выполнит этот священный долг, то в следующий раз за него возьмется сам Предвестник собственной персоной.       И вот тогда никто не уйдёт от длани правосудия.       Она на скорую руку выдумывает что-то о крайне угрожающих предупреждениях, сооружает какие-то устрашающие гипотезы о том, что её беда миновала только потому, что она и вправду не была особо задействована, но вот если не прекратим, то всем, как подсказывает Андрей, секир-башка, и вот ещё Катерине подойти надо будет, и Алексею тоже, и ей только на руку идёт всё ещё трясущийся от пережитого волнения голос: она толком и не запоминает слова, которые вылетают из её уст, но они кажутся окружающим убедительными, и, возможно, охлаждают их интерес к происходящему, и, возможно, они больше не будут поднимать эту тему и вмешиваться, и, возможно, всё будет хорошо — — Слава Царице! — Катерина облегчённо выдыхает и наконец выпускает её из тисков объятий, всё-таки не доломав ей рёбра. — Я, клянусь, не пережила бы. Я сама бы каяться пошла. — Ты и так пойдёшь, — напоминает ей Разумовский, скептически сдвинув брови. — Ну и ладно! А вот я пойду и всё равно узнаю, раз сама заплачу, и вы все узнаете — сколько в этом всём правды.       Марина опускает голову и шумно выдыхает через нос. — По правде говоря, я задала этот вопрос.       Она замирает, оглядывая окруживших её однополчан с высоты складной табуретки, и неловко, но дружелюбно улыбается.       Алексей выглядит так, будто бы он забыл, как правильно делается выдох; Катерина прикрывает руками рот, но глаза у неё блестят, как у ребёнка, обнаружившего подарок зубной феи под подушкой; Наташа напряженно распрямляет плечи и застывает; Виктор почти столь же неподвижен, но бровь у него заинтересованно приподнимается; Любава закрывает глаза и неодобрительно качает головой; Василиса поднимает на неё взгляд, как в замедленной съёмке, Лизавета вначале выглядит чуть ошеломлённой подобными вестями, но потом сводит губы в тонкую усмешку; Володя переводит взгляд с соседки на неё и снова куда-то в сторону, демонстрируя ей скошенную влево улыбку; Валера, кажется, готов открыть для неё окошко на ближайшую психикопомогательную сессию; до Андрея, кажется, её слова ещё не долетели в полной мере; краем глаза она замечает, как Настёна расплывается в хищно-удовлетворённой улыбке и ощутимо бьёт Антона по колену; Вася поворачивает голову к Косте и читает по губам восхищённо-нецензурное откровение, и Коля даёт ему лёгкий подзатыльник и кивает ей так, будто она только что выиграла гран-при.       Марина улыбается шире.       Ей правда было пора,       пока не натворила ещё дел и не влезла в ещё более непотребные и неуставные вещи — каблук смело проворачивается по земле, она смело приставляет руку к виску, чтобы отдать честь, но осекается на один очень коварный, ненужный, но всё-таки до безумия любопытный вопрос.       Она излагает его сбивчиво и с постоянными отступлениями, потому что его нюансы — весьма запутанны и деликатны, а его последствия — весьма плачевны и спорны, но всё-таки для всеобщего блага подобная информация, убеждена Марина, критически важна, и будет честным заявить о своём волнении.       Она очень сильно рискует, задавая вопрос, который в сжатой форме можно представить как: «Прошу прощения, товарищ командир, я всецело осознаю всю бестактность произнесённого мною, и я готова понести соразмерное тому наказание, любое, что вы сочтёте нужным. Я ни в коей мере не имею права и не настаиваю на ответе, но, учитывая сложившиеся обстоятельства, я предполагаю, что выявление истины в данном вопросе действительно критично не только для стратегического планирования дальнейших действий, но и, простите за столь фаталистичный взгляд в моих словах, дальнейшей судьбы миссии. Я прошу у вас искреннего прощения и настаиваю, что сказанное мною не проистекает лишь из праздного любопытства, отнюдь, но я, пусть и взваливая на себя непомерную для своей позиции ношу, искренне обеспокоена тем, что…»       В общем, она спрашивает у Капитано —       а эта история — на самом деле выдумка?       Потому что, если нет — то из смешной, неловкой, постыдной и для некоторых даже травмирующей история превращается в нечто большее: нечто более серьёзное и, пускай и проблематичное, весьма противоречивое и ведущее к не совсем однозначным последствиям —       но к истории, счастливую концовку которой они должны выстроить сами.       Все вместе.       И пусть Катерина сыграла в ней столь критически (во всех смыслах) важную роль, всё-таки ни один из них не останется не у дел, и все они готовы помочь — нет, не в романтическом освоении, она не столь беззаботна, как хотелось бы —       а в улаживании возможных последствий.       Ну и они всегда готовы в один голос отстаивать честь своего командира.       Что-то меня понесло, констатирует Марина, закрывая глаза, чтобы их не застилало стыдом. Вся вот эта любовная тематика — вещь ужасно заразительная.       Им всем нужно ставить прививки.       Очень-очень осторожно приоткрывая глаза, она замечает коротко-дерганные телодвижения и то, как Капитано поспешно прикрывает нижнюю часть маски ладонью.       Он…       смеётся.       Беззвучно и очень сдержанно, пытаясь сопротивляться порывам не умереть на месте от её весьма воодушевляющего и длительного монолога о всём хорошем против всего плохого, а ещё о том, как они представляют своё желание залезть в чужую личную жизнь, которой, скорее всего, и нет вовсе, под благородными знамёнами вселенской помощи.       Позорница.       И что теперь родителями скажем… «Меня выгнали из Фатуи за то, что я взяла на себя смелость ораторствовать перед Предвестниками, la mère, mon père».       Вы — вы-дох. Выдыхай, Марина.       Предвестник, видимо, переваривая её речи, медленно качает головой, слегка улыбаясь. — Лейтенант де Сегюр, по обыкновению, как и чаще всего бывает в жизни, услышанное вами всего лишь… — …чуть-чуть правдивые сплетни, — объявляет Марина, виновато улыбаясь. — Чуть-чуть правдивые сплетни, — едко повторяет Наташа, с захлёстом закидывая ногу на ногу. — Херня это собачья, а не чуть-чуть правдивые сплетни, вертела я их на… — Наташа! Не ругайся. Уверен, имеется в виду, что воспроизведённые события изложены в более или менее верном ключе, но добавленный к ним эмоциональный окрас и превращает их в ложные слухи, — спокойно и рассудительно разъясняет ей Валера, задумчиво почёсывая подбородок. — Ну, я вот так это понимаю. — Нет, ты вообще неправильно понимаешь, — возражает Володя, принимаясь активно жестикулировать. — Как по мне — согласен с Наташей полностью. Это не чуть-чуть правдивые сплетни, это бред чистой воды, никто бы так себя вести не стал — больше похоже на Катины выдумки, чем они, собственно говоря, и являются. — Это не выдумки! — протестует Катерина, хлопнув себя по коленям. — Командир сам так сказал: чуть-чуть правдивые сплетни — — Действительно, если я капну в воду сотой долей процента водки, я в какой-то мере могу назвать своё пойло спиртосодержащей продукцией, но суть-то не меняется, Кать — у меня от ваших «чуть-чуть правдивых сплетен» в трубочку не только уши свернулись, но и мозг, и- — А там было, чему сворачиваться? — Лизавета шумно хмыкает, попутно выдыхая через нос, и с ещё одним вздохом смахивает локоны с плеч. — Допустим, я тоже тяготею к этой точке зрения. Мне не очень по душе участвовать в подобной эпопее, и я полагаю, что нам нужно… — Чуть-чуть правдивые, — восхищённо выдыхает Вася, утаскивая брата к груди, обхватив его за шею. — То есть всё-таки — это не просто Катины… Э-э… Сказки? То есть, получается, реально- — Нереально! — рявкает Наташа, ожесточенно сопя. — Я уже всё сказала — это ничего не доказывает. — Отрицание — лишь одна из стадий процесса, Наташа, позволь мне- — Я тебе скажу, куда я эту стадию процесса засуну. И кому. — В меня такое не поместится, заранее предупреждаю, — Коля похлопывает Милюкову по плечу, и Крио-магесса от подобного жеста, казалось бы, едва ли не разносит всю их палатку в щепки единым ядерным взрывом. — Ну, а чего все так всполошились? По сути, мы и так всё знали: да, есть какие-то мелкие нюансы, но беспокоиться не о чем. То есть, всё в порядке. — Всё нихера не в порядке. — Какая устрашающая категоричность. Я так и инфаркт могу заработать. — Формулировка, чай, какая-то странная, — встревает Настёна, задумчиво обсасывая кончик выдернутого из ниоткуда карандаша. — Ну, ребятки, что ему стоило сказать, что всё — ложь? Получается, чуть-чуть правды как раз и есть. — Да как тут скажешь, — медленно потягиваясь, возражает ей Любава. — Тем более, обстоятельства бывают разные. Слухов развели, что воды в реке, а толку мало. Не кажется мне, что дело в том, что вы напридумывали. — Я! В который раз! Скажу! Не напридумывала! — отрывисто заявляет Катерина, вскакивая с места. — Да что ж такое-то! Ну вот серьёзно! Почему вы все так стараетесь этого не видеть? — Катерина, пожалуйста, сядь на место. Никто не утверждал, что всё, сказанное тобою — ложь, однако мы все должны признать, что это… — Полнейшая херь и чепуха. Да никогда — он — он никогда с этой — этой!.. — Наташа, и ты, пожалуйста, успокойся. Ничего катастрофического ещё не произошло, — Алексей пожимает плечами, умалчивая о всём том катастрофическом, что произошло с его психикой. — Мы все осведомлены о текущем положении дел. Думаю, этого вполне достаточно, чтобы на сегодня закончить. — Ты, кажется, о чём-то другом хотел объявить, — с улыбкой напоминает Короленко Виктор, склоняя голову к плечу. — На месте того, кто всё это и начал, я бы воздержался от любых высказываний. — Я это начал? — Литвиненко оскорблённо приоткрывает рот и указывает на свою грудь пальцем. — Я?! — А кто, прошу меня простить, в свободное от дежурства время…       Марина молча пытается съежиться до размеров пустоты.       Что ж.       Кажется, ей правда стоило воздержаться от лишних вопросов.       Её мягко похлопывают по плечу, и она, поднимая голову, встречается со смеющимся взглядом Левитана.       Все внутренние силы, которых и так осталось с гулькин нос, уходят на то, чтобы не отпрыгнуть в сторону. — Офигенную ты тему замутила, мать. — У меня нет детей, — слабым голосом возражает Марина, чувствуя, как к лицу подступает краска. — Это п… — Коля поспешно осекается и смеётся, прикрывая лицо руками. — Извини. Какой бы эпитет я не подобрал, смотрелось бы крайне ужасно. — Не хуже, чем это, — Марина, поспешно отворачиваясь, кивком указывает в сторону ожесточенно спорящих однополчан.       Вот у него же совести нет.       И у неё нехваток. И у всех них. — Ты меня недооцениваешь. В любом случае, не беспокойтесь, лейтенант де Сегюр, — он мягко улыбается и поворачивается в сторону активного дискуссионного перегавкивания. — Скоро они все обратно подружатся и пойдут заливать горе — или счастье, кому как — порядочной порцией алкоголя. Думаю, без определенного градуса тут не выжить, а сорок у нас пока что только снаружи. — А должно быть внутри? — Вообще не рекомендую, но в отдельных случаях, где-то раз в день — шучу, Марина, шучу, пожалуйста! — можно.       Она приглушённо, в кулак, смеётся и глядит на Левитана с тихой улыбкой. — Сейчас всё уладим, — Коля расправляет руки кверху и лениво потягивается, — пять минут на наслаждение неповторимым зрелищем, и — по домам.       Шутливо-неодобрительно качая головой, она соглашается и вновь окидывает взглядом присутствующих друзей, и их пылкие рассуждения уже не кажутся ей такими уж и ожесточенными.