чуть-чуть правдивые сплетни

      Спозаранку Алексей отправил его на обход территории.       Обычно, стоит отметить, комвзвода придерживался рамок приличия и чужого графика, терпеливо дожидаясь, пока более сонливая часть отряда подгребет к месту общего сбора, что занимало лишний час-полтора, особенно, если кто-то вздумал вдруг вытаскивать из своего логовища Любаву — но сегодня Короленко, покрасовавшись кругами под глазами, поймал его на утренней прогулке и выцепил на задание.       Валера не сопротивлялся.       В целом, происходящее его ничуть не смутило: на всякий случай проверив все застёжки на форме, он взвалил на плечо молот и тихо и спокойно посеменил в сторону Храма предков, полукругом обходя сонную лощину из слегка покачивающихся тентов палаток.       Высокие заросли голубоватых растений, напоминающие птичьи перья, грубо торчащие из земли, доставали ему почти по плечо: остановившись, Валера попытался вдохнуть их аромат, но ничего, кроме отдалённо-сладковатого привкуса, до рецепторов так и не донеслось — со вздохом он развернулся, миновав облезшее коряжистое дерево, почти полностью горизонтально склонившееся к земле, и наконец вышел к обрыву, с вершины которого можно было разглядеть семейство юмказавров, занятых своими своеобразными, но весёлыми играми.       Малышня рассказывала ему: чтобы научить потомство использовать пламегранаты, взрослые особи играли с ними в что-то, вроде перетягивания каната или, вернее будет сказано, горячей картошки — попеременно перекидывали друг другу взрывоопасный фрукт, пока наконец не отбрасывали его далеко-далеко в воздух, и тот не распадался расцветающим гранатовым фейерверком.       Та парочка, за которой он наблюдал свысока, подобным не занималась — сгрудившись у кустика с ягодами квенепа, юмказавры лениво потягивались на солнцепеке и, казалось бы, вместе с новым днём тоже еле-еле продирали глаза.       Ничего необычного в пейзаже не наблюдалось. Впрочем, и за всё время его дежурств ничего необычного не наблюдалось: однажды, правда, засмотревшись на плывшие в молочном тумане облака, он случайно наступил на крылышко совсем-совсем мелкой мимифлоре и по привычке начал извиняться, пока не разглядел жертву несчастного случая — та показалась ему настолько одинокой и оторванной от собственных сородичей, что и добивать её было как-то жалко.       Но он всё равно добил — и после нескольких уверенных взмахов на земле растеклась зловонная и липкая жижа.       Поглядев на останки, Валера Раевский озадачился крайне важным экологическим вопросом — не вредят ли подобные субстанции самой почве и являются ли они биоразлагаемыми — на что днём позже экспертная группа из мальчишек и девчонок от пяти до двенадцати лет, поковыряв в носу и почесав в затылке, сообщила ему: нет, не влияет, нас Вайоб хранит и всё такое.       Ну, раз их родители не беспокоились — то и ему не стоило; и на том и порешив, Валера все внутренние потуги в сохранение окружающей среды задвинул в чуть более далекий угол.       Привычка осталась с детства: когда отец водил его в леса, учить, как правильно подманивать и ловить добычу, он всегда говорил что-то про экосистему и дозволительные рамки — конечно, говорил другими словами, куда более простыми и бытовыми, но суть оставалась прежней.       В их краях охота долгое время была одним из основным способов заработка, наряду с древозаготовкой и рыболовством — делать-то, вдали от основных технологий, было особо нечего, а обрабатывать мерзлотно-таежную и дерново-подзолистую почву без обширного доступа к гумусу и известкованию было сложно — до тех пор, пока один из лесов всё-таки не расчистили и не нашли там плодородный чернозём — в общем, неважно; дичи ловили много, отчего часть популяции ирбисов и соболей снизилась до критического минимума, и им пришлось не только вводить строгие ограничения, но и отлавливать браконьеров. Дело было не из самых приятных, и отец много на них ворчал и ругался, оттого в привычку и вошло думать не только о себе, но и о природе.       Среда Натлана в его непосредственном вмешательстве далеко не нуждалась, о чём и уведомила резким бликом утреннего солнца, заставившего прищуриться — Валера развернулся на месте, приставив ногу к ноге, и спокойно продолжил обход, тихо напевая мотив одной из Колиных песенок.       Слова в ней были просто ужасные, но зато мелодия — мелодия была славной, вот и мурчал он её себе под нос добрых двадцать минут, пока на противоположном конце лагеря не наткнулся на Лизавету, которая, обтирая влажные волосы полотенцем, вздрогнула от приближения другого живого существа и едва ли не швырнула в него той же несчастной тряпкой.       Шумно и с облегчением выдохнув, зеркальная дева поглубже укуталась в мантию и приветственно отдала честь.       Валера повторил тот же маневр, и Милорадович, неловко поводив глазами туда-сюда, элегантно опустилась на поваленный ствол одного из дубов, не забыв подложить себе под юбку что-то, отдалённо напоминающее кусок пододеяльника.       Да уж, перебиваться Лизе приходилось невесть знает чем — но лейтенант с всё той же безупречной грацией и осанкой высушивала пряди так, будто бы находилась в открытом дворике какого-то поместья вместо того, чтобы уныло прозябать в каком-то натлановском плоскогорье.       Признаться честно, несмотря на равенство титулов их семей, пересекались они до попадания в один Отряд не так уж и часто — из Белоярска до столицы пятнадцать часов пути на поезде, ещё и если попадёшь в метель или пургу — то обязательно с задержками, поэтому семья Раевских посещала сей славный град не так часто, как и знаменитый своими балами и собраниями Свят-Софийск — а если и посещала, то далеко не всегда в полном составе.       Оттого узнавать друг друга они стали уже многим позже, где-то на первом году службы — хотя первоначально, признаться, у него и складывалось ощущение, что всех дворян, вне зависимости от наличия личного контакта, Лизавета может назвать поимённо, и он сам не был каким-то особым исключением.       Лейтенант Милорадович была исключительно прелестной девушкой, не без своих недостатков, но не настолько критичных, чтобы те вообще были достойны упоминания — и, казалось бы, отношения должны были сложиться весьма дружественные, но —       но было одно существенное «но».       Так уж вышло, что за три с лишним месяца волей-неволей Валера успел прослушать около тридцати короткометражных лекций относительно того, что, где и когда лейтенант Милорадович делает не так — и все эти нотации просыпались в абсолютно случайный момент, когда его сосед, оторвавшись от углублённого познания мировой литературы, начинал негромко ворчать что-то, в чём отчётливо читалось печально известное имя.       Величайшей ошибкой было спрашивать, что же случилось — и Валера раз за разом наступал на те же грабли, получая в ответ щедро сдобренную ласковыми словами лиричную песнь, слушая которую, хотелось продырявить себе уши.       Нет, не от того, что в ней было что-то чрезвычайно оскорбительное — отнюдь, зная Володю, выражения подбирались с большой внимательностью и деликатностью, насколько то было возможно для раздражённых сентенций по поводу важному и не очень (чаще всего не очень) —       от того, что весьма одарённый человек по соседству, что было сказано совсем без сарказма, был по уши влюблён в Лизавету Милорадович, но отчаянно отказывался не только это открыто признавать, но и что-то с этим делать.       После очередного «да мне на неё абсолютно наплевать», которое элегантно венчало долгую речь по поводу того, что «нужно, конечно, мозгов не иметь, чтобы вести себя настолько неосторожно — ну послушай, правда, кто из нас сейчас в одиночку попрётся куда-то дальше десяти метров от лагеря» (вообще-то, любой из нас, Володя, я абсолютно не понимаю твоих претензий) — чистосердечно хотелось закатить глаза и выпинать Разумовского в спину, насильно всучить — что там, цветы, конфеты? — да хоть без ничего выпинать и не впускать до тех пор, пока они не разрешат наконец все свои дилеммы.       Однако то, что вначале показалось ему немного затянувшейся комедией, обернулось совсем другим жанром.       Как только Владимир хотя бы временно выписался из лазарета, он вообще перестал упоминать Лизавету всуе и не всуе — так, будто бы полностью игнорировал её существование, — сбросился до базовых настроек и выстраивал маршрут дня по чётко выверенным точкам — утреннее патрулирование, тренировка, тренировка, обеденный перерыв, сдача необходимых протоколов, ещё одна тренировка, перерыв на прогулку или короткую сессию чтения, тихое наблюдение за попытками Васи в музицирование с попутной сдержанной раздачей советов — опционально заменить на микроскопический диалог с Наташей или Колей, — ужин, вечернее или ночное дежурство, отбой.       И так — снова и снова, будто бы распорядок дня накрутили на стрелку часов и потащили за собой по вечному кругу.       Всё, чем он ответил на сдержанные любопытствующие вопросы — «да я в полном порядке» и «нет, мы не поругались».       Как раз таки «нет, мы не поругались» Валеру напрягло больше всего.       Это же их своеобразный стиль коммуникации. Если он нарушился — значит, что-то произошло, но выяснять подробности было крайне неловко, и, положа руку на сердце, он мог частично догадываться, где скрывался корень проблемы.       Это самое осознание, вкупе с искренне дружественным отношением к Разумовскому, заставило Валеру неловко улыбнуться и, почесав затылок, осторожно приблизиться к зеркальной деве так, будто бы он боялся спугнуть заблудившегося в лесу оленёнка.       Право слово, он очень не хотел влезать в их взаимоотношения ни правым, ни левым, никаким вообще боком — иногда, желая всех благ, мы приносим только больше вреда, чем пользы — и что-то подсказывало, что случай мог оказаться как раз из таких.       Лизавета, вопросительно приподняв брови, словно бы хотела пододвинуться, но решила в конце концов остаться на месте и ограничиться вежливым поднятием головы.       Как и всегда, одной лишь приветливой улыбкой она немо полюбопытствовала, что же ему всё-таки нужно. — Хотел узнать, чего ты так рано встала, — добродушно усмехнувшись, начал Валера, внимательно разглядывая то, как Лизавета неторопливо переминает меж пальцев складки юбки. — А, — с показавшимся наигранным смешком откликнулась Милорадович, и улыбка у неё слегка дрогнула, — право слово, ничего чрезвычайного не произошло, не стоит беспокойства. Некий шум пробудил меня ото сна, и я, воспользовавшись выдавшимся временем, решила привести себя в надлежащий вид.       Ещё один мигающий красным индикатор.       Когда Лизавета только-только пришла в их Отряд, выражалась она так, что и он сам понимал её на три четверти — по сути, именно так высококлассно и должны были выражаться дворяне, но его семья была от их компании достаточно далека для того, чтобы не перенимать эти манеры полностью — его, несомненно, также приучали к правильным манерам и различным нюансам, но за годы неупотребления они подзабылись и не закрепились в обиходе так, как-то произошло у Милорадович.       И всякий раз, когда она начинала сильно о чём-то тревожиться, Лиза снова возвращалась к формулировкам, что вызывали окисление лиц у большей части присутствующих, кроме тех, кто был к ним весьма привычен.       Что-то точно случилось.       Ну е-мае. — Всецело понимаю, — хмыкнул он, стараясь хоть немного подстроиться под Лизин лад. — Тут свежо и приятно, конечно, но искренне советую спрятаться от Алексея на какое-то время. Кажется, он не в духе.       Опля.       Заслышав это имя, Лиза скосила улыбку на одну сторону, быстро спохватившись и расслабившись — но от таких улик следствие, надо признаться, запуталось ещё больше. Чтобы они втроем да как-то поругались с Лёшей? Сомнительно. Как-то поругались из-за Лёши? Ещё более невероятный вариант. — Да, конечно, — скороговоркой согласилась Милорадович, всё ещё перекладывая складки ткани с места на место. — В целом, я понимаю причины его беспокойства.       Позволив ему присесть рядом, Лиза, выдержав благородную паузу, завела деловитый разговор относительно здешней культуры, климата и прочих не особо существенных вещей, которые, очевидно, её не сильно-то и беспокоили — но Валера, послушно кивая, выслушал её с большим вниманием и учтивостью, вставляя выверенные реплики, которые скорее склоняли её продолжить, чем остановиться —       ну и дурацкая привычка, конечно же. Всякий раз, когда он замечал удручённого товарища, ему хотелось немедля другу помочь, причём так, чтобы помощь не выглядела навязанной, а то гордых, неуверенных в себе, самодостаточных и интровертных у них хоть лопатой греби, к каждому по одному и тому же мануалу не подступишься.       В конце концов, все люди были разными и имели полное право разными быть — он искренне разделял эту позицию и совсем не пытался кого-то переделать — просто ни в коем случае не хотелось звучать каким-то назойливым, наигранным или нравоучительным, чем иногда грешили его бывшие сокурсники. — Знаешь, — мягко перебила саму себя же Лиза, опустив взгляд, — смею предположить, что мы скоро уедем отсюда?       Несмотря на то, что Лизавета не любила тропический климат и жаловалась на жаркую погоду, да и вообще, в первые две недели её возмущение достигало всего, чего касался её взор, тепетлизавров и Володи в особенности —       она звучала как человек, который совсем не хочет уезжать.       Такие чувства обычно просыпаются в людях на последний день отпуска или каникул, своеобразный акт прощания и заблаговременной ностальгии по уходящим славным денькам — но никак уж не в офицере, которому пророчили ещё как минимум месяц сидеть на одном месте ровно —       Валера мягко улыбнулся, пожал плечами и ответил ей что-то в духе «не уверен, Лизавета. Возможно, нам придётся ещё немного тут задержаться — наверное, командиру лучше знать».       Обнадёжил ли её его ответ? Хотелось бы в это поверить; кивнув, лейтенант Милорадович отвела взгляд и провела каблуком по глине неровную полоску, тотчас как будто бы опомнившись и вновь чинно выпрямив спину, словно к той привязали железный шест, мешающий ей хоть сколько-нибудь сдвинуться с места.       Предприняв попытку тактического отвлечения, Валера поделился парой историй о встреченных на прошлой неделе бойцах, что отважно мутузили парочку несчастных порождений Бездны — нежно и тихо хихикнув, Лизавета вызвала зеркало и показала ему один из сохранённых в его памяти эпизодов: какой-то мальчишка пяткой затаптывал еле трепыхающееся ядро, после чего обзор сменялся на снисходительное выражение лица Милорадович, которая, очевидно, до этого ту же мимифлору хорошенько приложила своей магией.       Сколько же, однако, у этих зеркальных дев было способностей — с тяжелым вздохом Валера поправил рукоять опущенного на землю молота, мысленно отмечая, что не всем из них суждено ходить в элегантных платьях и делать красивые взмахи руками.       Кому-то ведь нужно ходить в не совсем элегантных мундирах и делать не совсем красивые взмахи руками? Главное тут — результат, а результат у всех из них был сугубо положительный.       На приподнятой ноте он с Лизой и попрощался, раздумывая, что пора бы уже показаться на глаза Короленко — и, уже отойдя, заметил, как лейтенант Милорадович, склонившись над чем-то маленьким и чуть покачиваясь, приобнимает себя руками.       …дело явно было плохо.       Задержавшись на месте, он переступил с ноги на ногу и всё-таки решительно развернулся в сторону лагеря: не его, очевидно, хотели бы видеть в роли утешителя — лучше было бы переговорить с Катькой или Наташей, но по крайней мере одна из спасительниц явно ещё сладко дрыхла в своей палатке, а вторая…       А где вторую черти носят — одной Бездне ведомо — со всей любовью, зато честно.       Наташа после их специфического собрания, от которого пострадали морально все, за исключением, быть может, младшего лейтенанта Спасской, резко вышла из палатки и куда-то не менее решительно направилась — всё, что он успел заметить напоследок — как лейтенант Литвиненко, криво усмехнувшись, наигранно пожал плечами и изобразил мину величайшего в мире удивления.       …да что у них всё так сложно-то было, а? Нельзя ж вот по-простому, по-человечески, что ли, взять да поговорить —       но, увы, больше всех остальных ему было известно, что, несмотря на владение таким даром, как речь, «просто поговорить» было одной из сложнейших функций для человеческого мозга. Человеческий мозг, наученный прошлым опытом, не всегда правильно извлекал из того уроки, с лёгкостью навешивал штампованные модели поведения и не всегда был своему обладателю лучшим другом и товарищем — но в этом, наверное, и была особая, людская прелесть?       Опять он задумался о чём-то своём.       Помотав головой, Валера с уверенностью прошествовал мимо вяло разминающихся братьев Чеховых, которые активно ныли Коле о том, что не собирались вставать в такую рань — и мимо Коли, который не менее активно утверждал, что восемь часов утра ранью назвать никак нельзя, но вот он ещё покемарит немного, «а вы, ребята, развлекайтесь, я проверю».       Близнецы были с решением старшего категорически не согласны, поэтому, выгадав момент, подкрались с выкраденным гидро-обмундированием, которое Антон в самое неподходящее время оставил на пару секунд, отлучившись — и тотчас же щедро облили Пиро Агента ледяной водой.       Несогласным в тот момент стал уже Левитан — точнее, он стал весьма себе гласным, громогласным, можно сказать — и, дав каждому, всё по правилам равной доли, по подзатыльнику, стал, скрестив руки и позевывая, лениво наблюдать за торжественно вышагивающей и чрезвычайно гордой собой процессией.       Заметив его каким-то совсем уж краем глаза, Коля помахал в знак приветствия — то ли честь отдал, то ли непонятно что — и, получив надлежащий ответ, ещё раз очень хищно зевнул.       Хотя бы на этом фронте всё по-старому.       Разглядев в черно-сизом одеянии палаток мерцающее золото, Валера тотчас же сдался Алексею с потрохами, и, получив короткое «вольно», посеменил обратно в палатку.       Желание переодеться чесалось где-то на затылке.       Добрые полчаса он провёл в достойном одиночестве, успев аккуратно снять самые тяжелые и укреплённые крепления с формы и бережно отложив их в сторону; оставшись в легкой черной водолазке и брюках, Валера заполз под одеяло и как следует укутал ноги.       Несмотря на то, что Натлан успел измучить всех своей погодой — похолодало, действительно похолодало, и пусть он был к температурам куда более низким приучен — заболевать и накидывать лейтенанту Октябрьской дополнительной нагрузки не хотелось от слова «совсем». Его учили держать в тепле две вещи: ноги и голову; на остальные конечности и туловище, видимо, было отчасти наплевать — но зато вследствие выработанной привычки он успел поставить отрицательный рекорд по количеству записей в медкнижке. И пусть продолжают называть его мерзлявой северной принцессой — не такое уж, знаете, и обидное прозвище.       Раздался лёгкий шорох: вошедший в палатку Разумовский кивнул ему в знак приветствия, внимательно миновал все изгороди из книг, которые давно нужно было убрать, и, даже не наворчав на «засилье этого дерьма в доступном мне радиусе», присел на кровать, расстегнул воротник и начал неторопливо разминать шею. — Всё в порядке? — полюбопытствовал Валера, подтягивая ноги ближе к себе и поудобнее устраиваясь в постели. — Мгм, — неопределённо откликнулся Владимир, не глядя ему в лицо, — да, я не встретил ничего подозрительного. Ты?       Валера в ответ покачал головой и, получив в ответ равнодушно-усталое «вот и отлично», коротко вздохнул.       Нужно было что-нибудь придумать. — Не хочешь прогуляться? — неуверенно предположил он, нацепив на себя доброжелательную улыбку.       Бегло нахмурившись, его товарищ лаконично от предложения отказался. — Я должен помочь Короленко с разгрузкой кое-чего, — размыто сообщил Володя, неуютно поведя плечами. — Не в курсе, что это — но занять должно около двух часов, поэтому на меня лучше не рассчитывать.       Почти что извиняющимся образом взглянув ему прямо в глаза, Владимир быстро отвернулся и принялся упорядочивать все свои вещи так, будто бы к ним грозила нагрянуть внеплановая инвентаризация.       Ещё около получаса под равномерные постукивания и шорох разглаживаемой одежды Валера провёл, углубившись в чрезвычайно занимательное исследование о репрессивных и диссоциативных последствиях пост-травматического синдрома.       Право слово, эта сфера познаний, сколько бы колкостей не сыпалось в её сторону, его сильно привлекала — настолько, что пришлось со второго курса даже совмещать получение двух высших образований сразу. Конечно, психологию ему преподавали экстерном, с зачётом уже общеизученных предметов вроде социологии, государственного языка, литературы и философии — однако повышенный уровень нагрузки и ежедневные часовые поездки на поезде по загруженной столице почти не оставляли никакого времени на развлечения.       Он не жаловался. Нет, на что было жаловаться — усталость, хоть и порядочно накапливающаяся к выходным, была лишь свидетельством его усердия и стремления к исполнению собственной мечты — тем более, родители, обеспокоенные его состоянием, всё-таки согласились на то, чтобы он остался в Свят-Софийске — с обязательным условием приезжать на выходных (когда получится) и на каникулах (всегда).       И пусть среди толпы девочек, что едва доставали ему до предплечья, он смотрелся весьма противоестественно и привлекал к себе кучу ненужного внимания и сдержанного хихиканья, и пусть кто-то назовёт это нерациональным или глупым решением — возможно, так оно и было, учитывая то, что карьерный путь его выстраивался всё-таки в военном окружении… Но, скажем, что он будет делать, если получит сильную травму? Сидеть дома на государственной пенсии — нет уж, увольте. До конца своих дней он будет рад служить своей стране и помогать её людям — тем путём или иным.       С удовлетворением завершив главу, рассматривающую последствия ретроградных амнезий, Валера аккуратно вложил туда расшитую вручную закладку, порядком потрепавшуюся за время их путешествия, и, бегло попрощавшись, отправился наружу.       Он не решился, по обыкновению, снова заглядывать к Алексею: прошлые три недели он помогал ему с кой-какой бумажной волокитой, которую, как и всегда, нужно было предоставить для отчёта перед инспекторскими органами — несмотря на то, что их бы, наверное, никто и не ругал — никто не знал наверняка, что будет, если они забудут списать с десяток зря истраченных Васей патронов.       Никто не знал как раз потому, что Алексей, нацепив очки, что придавали ему ещё более серьёзный и унылый вид, просиживал по три вечерних часа каждую неделю, беспрестанно сводя таблицы и расчётные листы чуть ли не под линейку. В результате столь упорной деятельности у них в документах и не было, наверное, ни одной ошибки.       Он порой помогал ему на пару с Володей, и тогда их тихое перелистывание бумажек сопровождалось периодическими жалобами на «беспросветную тупость этих чиновников, что только и могут выдумывать идиотские законы» — Короленко, никак подобные выпады не комментируя, украдкой, почти мимолётно улыбался.       Но совсем недавно, пока комвзвода пребывал в состоянии относительного нестояния, дело переложили на Андрея — и тот, поддавшись долгим уговорам, позволил Васе, как он сам выражался, «обучиться уму-разуму» — в целом, младший лейтенант Чехов справился с задачей весьма достойно, но в самом начале по неопытности пропустил маленькую ошибку, что потащила за собой вереницу сбившихся данных —       в общем, с недавних пор Алексей решил опять делать всё сам.       Валера даже попытался объяснить ему что-то про то, как неспособность делегировать вредит общему управлению — и, покачав головой и тихо извинившись, Короленко сказал ему короткое       «я знаю».       …он решил больше не отвлекать его своими нравоучениями. Конечно, он приложил все усилия для того, чтобы те не звучали как-то заносчиво или высокомерно, но должного эффекта его слова всё равно не возымели.       Для всего нужно своё время. Что посевы, что люди дают свои всходы именно тогда, когда приходит нужный срок — конечно, их можно должным способом удобрить, ускорив процесс, но никак не завершив его мгновенно — кхм.       Решив, что довольно с него философствований, Валера направился навестить Любаву в её храме мудрости — недовольно просунув макушку сквозь проём в брезенте, Октябрьская прожурчала что-то по-тёплому ворчливое и убедила его, что всё славно, раз уж «ей наконец-то дали поспать хотя бы пятнадцать часов в сутки», — и быстро юркнула обратно.       Ближе к зиме Любава всякий раз как будто бы впадала в спячку, как бурый медведь — может, накапливающиеся бессонные часы просто сваливались на последние месяца года, и организм брал своё — но от всех рекомендаций и беспокойств медсестра отмахивалась, говоря, что они просто ещё не отрабатывали шестнадцатичасовых смен и жизни, в общем-таки, не видели.       Смутно движимый попытками всё-таки найти хоть Катерину, хоть Наташу, лейтенант Раевский заглянул к Настёне, тотчас же оказавшись едва ли не ошпарен паром от какого-то бугрящейся субстанции в котле — замахав руками, словно пытаясь потушить разгоревшийся пожар, кухарка немедля выставила его вон, угрожающе размахивая половником.       Через пару минут ожидания Настёна всё-таки высунулась наружу, откашливаясь и рукавом стирая выступивший на лбу пот. — Ваши местные рецепты — чепуха на постном масле, — с недовольством сообщила она, грубо стерев с щёки какой-то дегтярный отпечаток. — Тебе помочь, может, Настён? — вежливо поинтересовался он, порыскав по карманам в поисках платка — девушка торопливо отмахнулась, ещё больше размазав чёрные полосы по лицу. — Пф-ф, — фыркнула кухарка, сдув с носа прилипшую к нему прядь. — Коли не вышло — я по старинке что-нибудь выдумаю, ты не волнуйся. Ты сам-то как?       Они обменялись новостями, и, чутко уловив в его голосе тень беспокойства, Настёна оскалилась и, покачав пальцем, назидательно посоветовала: — Слышь, Валер… Ты просто запомни: шо натужно — то сердцу нахер не нужно. Лишним голову не забивай себе, а?       Улыбнувшись, он пообещал ей так больше не делать — и, получив в ответ одобрительное «во-во», попрощался.       В своих поисках он, увы, не обнаружил желаемого, но, немного заблудившись, дошёл до пустынного склона, с которого было видно большую трещину: скалы, раздвинутые некой полубожественной силой, обнажали поселение Потомков Эха, откуда по утрам раздавался мерный стук молотов и шелест повозок, тащивших на себе горсти крупных самоцветов — среди них, как ему вежливо сообщили, самым ценным был обсидиан, из которого и делали громадные обелиски, то тут, то там возникающие из-под земли, как грибы после дождя.       Этими обелисками знакомые ему натлановские детишки в один голос хвастались, говоря, что таких больше нигде нет — и вправду, наверняка, больше нигде — а ещё добавляли, что это не только (как он подсказал) памятник природного происхождения, но и вообще очень важная штука для Паломничеств. А вот почему — ему пояснил важно дующий щёки десятилетний Малко, встав в ораторскую позу.       Как только он дошёл до процедуры изготовления древних имен, Валера вспомнил: ба, точно же, у них тоже такие были. «Не по всей Снежной правда, хоть я точно и не знаю, — но, когда дите родилось, собирали всех на именинное чаепитие, брали из древних святцев какого-то духа, героя или ещё какую химеру — и так и называли. Ой, во что там только люди не верили, всяк ещё и по своим обрядам, а кто со Светлолесьем граничил — так там вообще дело жуткое, но главное — с квасом, мёдом, орехами и пирогами».       Ребятня, покивав головами, стала заваливать его вопросами: а каждому такое имя давали? а у тебя было? а у твоих родителей? а что потом стало? а что тогда было? — и, стараясь рассортировать перебивающие друг друга голоса, Валера предпринял попытку расставить всех в мало-мальски людскую шеренгу, ну или хотя бы полукруг — но стоило малышам разбрестись по порядку, как тотчас же кто-то начинал лезть другому на спину, толкаться и бесноваться, и весь детский сад схлопывался вместе с потолком.       Его семья в плане верований была более традиционной: точнее, его отец верил в три вещи — себя, армию и флот, а его мама обращалась ко всем богам, духам и шаманам, кто мог бы её услышать —       но, увы, все они оказались глухи.       У его матери было трое детей — нет, как говорила мама…       у неё трое детей.       Брат, которого прозвали Степаном, родился в тяжелую зиму, когда очень много припасов пришлось раздать деревенским, чтобы те совсем не сгинули с голода — кроме того, какая-то напасть перебила скот, перекинувшись и на диких зверей в лесах — все массово пересели на вегетарианскую диету, и, как говорила старая повитуха, Тамара Васильевна, «ребеночек оттого-то и был хил, слаб, к груди не приучен, к еде неохотен».       Он помнит его только по рассказам: Томка, сидя с азбукой, внимательно вслушивалась в то, как он произносит слова и буквы, удовлетворённо хмыкая — многим позднее Валера узнал, что брат говорил неразборчиво и тихо, и, как шепотом однажды промолвила воспитательница, был «чуть поглупее других».       «Но он был очень добрым ребёнком», — говорила Тамара, шумно сморкаясь в уже мокрый платок. — «Очень, очень добрым. Такой медвежонок, помню, подойдёт ко мне, весь пошатывается, носом — юрк в юбку!». После этого Тамара ещё несколько раз промокала глаза и, кивая самой себе, тащила его в банную пристройку, мыться.       …ребёнок был слабоумным. Опять же, он понял это многим позже, сопоставив ряд факторов и отрывки воспоминаний, чаще всего чужих — к тому же, Стёпа часто страдал от судорог и тошноты, и, однажды, когда слёг в постель, подхватив какую-то тяжелую простуду —       уснул и больше не просыпался.       Всё, что запомнил Валера — мама очень долго, глухо и надрывно плакала, а в комнате его брата после смерти почему-то очень сладко пахло.       «Умер то ли от горячки, то ли от вялости», — сказал приезжий врач, записав в причины смерти «детскую чахотку и врождённую слабость».       Родители проводили доктора, попрощались, а потом долго-долго сидели на диване молча, и у мамы долго-долго беззвучно сотрясались плечи.       Ему тогда было пять лет, у них было три года разницы — когда-то — теперь разницы все восемнадцать.       Он сам, пожалуй, был — нет, стал — взбалмошным ребёнком. Никто бы сейчас, глядя издали, не догадался бы и не предположил, и когда подобная тема ненароком проскальзывала в разговорах, все охали и удивлялись, говоря:       Как же так? У вас же такой хороший сын!       Долгое время не просто хорошим — хотя бы пристойным ребёнком он не был, что уж говорить о сыне: он был вздорным и непокорным и знакомым с родительской руганью настолько, что мог назвать её своей закадычной подругой — увы, не отцовские методы воспитания сделали из него человека.       Они сделали из него огрызающегося, ощетинившегося, отбрыкивающегося зверёныша, который кусал любую руку, что старалась его накормить.       Это было естественным следствием того, что, одержимая гиперопекой по болеющему старшему сыну мать порою забывала уделять ему время, и в самом-самом детстве он страдал от дефицита внимания — сказал бы он сейчас, и сейчас он бы понял — нет, к чему, сейчас он понимал —       родители часто пропадали, разъезжая по близлежащим окраинам в поисках лекаря, и, смутно осознавая, что дома он никому особо не нужен, он сбегал куда подальше; пока мама тщательно следила за питанием Степки, он сам грязными руками едва ли не по соседству с лошадиным стойлом уплетал давно упавшие на землю яблоки из сада чуть ли не из чувства протеста; признаться, где-то в глубине-глубине души он даже       был рад, что брат умер.       Ему не приходилось больше мучиться. Его родителям не приходилось больше мучиться —       постепенно они все должны были прийти в норму и стать счастливой семьёй, правда?       …период «становления счастливой семьей» как-то непростительно для маленького ребёнка затянулся.       Вместо того, чтобы сблизиться, напротив, родители, казалось бы, от него отдалились: мама проводила часы, прогуливаясь по саду, где раньше они коротали время вместе со Стёпкой, отец и вовсе уехал в какую-то командировку; мама говорила, что заботится о нём и скоро придёт прочитать сказку на ночь — она говорила ласково и нежно, почти умоляюще — но, после того, как он прождал час, а потом второй, а потом третий, она так и не пришла, а свет в уже давно пустой комнате брата ещё долго продолжал гореть после полуночи; он взял и сбежал на целых три для в соседнюю деревню, обмазав лицо грязью, лишь бы не узнали —       когда его втолкнули, извиняясь непонятно перед кем, обратно в поместье, и он встретился глазами с скоротечно вернувшимся отцом —       он знал, что его ждёт.       Отец редко доставал розги: несмотря на то, что, как священная реликвия, они хранились в одном из его кабинетов, — не том, что для встреч и переговоров, но неважно, — они довлели над маленьким ребенком, как виселица довлеет над приговорённым к смерти —       пожилой камердинер Макар говорил, что «розги заменяют ребёнку разум, пока тот не вырастет».       Что ж, это было… больно.       Вообще, отец не должен был делать этого самостоятельно — на то были слуги, — но сам Кантемир Раевский считал порку делом вынужденным и неприятным, и никому из участвовавших это дело не понравилось —       конечно, отец очень любил мать. Конечно, до того, как сбежать, их сын обозвал её какими-то некрасивыми словами, которые не произнёс бы по отношению к любой даме в сознательном возрасте; конечно, будучи военным, отец привык к подобной муштре, конечно же, три дня мама плакала и слегла от нервов в постель, вся белая и бледная —       конечно.       Сейчас Валера понимал, что, будучи ребёнком, стремился оскорбить мать и сделать ей побольнее в надежде на то, что сам себя защитит подобным образом и отвяжется от чувства «лишнего человека» — конечно, за ним и до этого числилось немало грешков, и поведение его было действительно неприемлемым — он хулиганил, отказался от уроков чистописания и залил семейные портреты чернилами, отчего их пришлось за большие деньги заново переписывать; обмазывал дверные ручки дёгтем, причиняя немало вреда гувернанткам; крал табак из сторожки и пытался что-то с ним сделать на заднем дворе; дрался, буянил, вылавливал из озера лягушек и швырял их в только что постиранное бельё; украл из маминой комнаты деньги, чтобы на них зачем-то — зачем? — купить три корзины с малиной, которую он не съел, а безжалостно поедая, раздавил на её свадебном платье —       конечно, сейчас он понимал, что родителям с ним было тяжело, конечно, — конечно, у отца, возможно, не оставалось никакого другого выбора, да и, признаться честно, он на него совсем не обижался и однажды даже получил извинения —       но тогда с криками «я вас ненавижу» он выбежал из отцовского кабинета весь красный и в слезах, и сделал худшую вещь в своей жизни.       На одном из зеркал в гостиной оставались маленькие отпечатки ладошек — когда-то давно Стёпа, разглядывая своё отражение, неосторожно прислонился к стеклу — и после его смерти, заметив этот маленький отпечаток, мама всхлипнула и упала перед зеркалом на колени, крепко держась за позолоченную раму —       она продолжала надрывно повторять имя сына, а потом начала улыбаться, а потом начала ходить к зеркалу раз в неделю, с любовью и неимоверной бережностью поглаживая деревянные изгибы; и каждую неделю её лицо начинало постепенно светлеть, а ей становилось чуточку лучше —       так вот, отпечатки?       Он их стёр.       Вытерев сопли рукавом, семилетний мальчик взял и стёр последнее, что осталось от его старшего брата, кроме тела, лежащего в гробу — зачем, спросите вы?       О, ему было очень обидно. Ему просто было очень обидно.       …конечно, его ещё раз избили. Вполне, нужно сказать, заслуженно с его точки зрения — и пусть он сам никогда бы не поднял руку на ребёнка, зная не понаслышке, каково это —       много лет назад в его глазах это было деянием незаслуженным, очень болезненным и несправедливым — вы мне больно, и я вам в ответ, таков закон жанра и цикла —       но многим хуже наказания физического было наказание моральное.       Мама, заслышав шум и его крик сверху, прибежала так быстро, будто бы состязалась в марафоне — его тихая мама, которая даже на рынке не умела ни спорить, ни торговаться, которая даже на вопиющее нахальство отвечала виноватой улыбкой —       она кричала на отца так громко, что, казалось бы, готова была его убить.       А потом отец рассказал ей, в чём дело — она тотчас же замолкла и, опустив плечи, как будто бы уменьшилась — как кадр из фильма, он помнит, что мама повернулась к нему и тихо-тихо спросила:       «Ты правда это сделал?»       он кивнул; она медленно кивнула ему, сказала отцу «никогда больше его не трогать» расклеивающимся, расслаивающимся, как высохшие слои торта, голосом —       и ушла вниз.       …она очень долго смотрела на чистое зеркало, а потом       мама разбила его собственными руками, и, тяжело и глухо дыша, отправилась обрабатывать порезы.       …отношения в их семье в тот момент претерпевали серьёзный разлад — несмотря на весь стыд за случившееся, не в силах его выразить, он сам закрылся только ещё больше. Попытавшись поправить ситуацию, мать, напротив, взвалила на него неожиданное и непомерное количество заботы и любви, в искренность которой было сложно поверить — она больше напоминала ему обессивно-истерическую попытку воздать хоть кому-то остатки того чувства, которого первому ребёнку не достались — и постоянная и непривычная опека и приторная ласка, которые облепляли его, как вечный кокон для бабочки, душили его точно так же, как и насекомое, которому не суждено вылупиться —       пока его сверстники бодро шагали с глянцевыми ранцами в сторону школы, его стали учить только на дому; каждая просьба подвергалась жандармейскому обследованию на предмет того, чем же она могла ему навредить; ему нельзя было есть ничего сладкого, соленого, горького или острого, и пресная каша ему претила настолько, что он тайком скармливал её домашней овчарке Лютне —       и каждый день ждал, когда же это наконец закончится. Оно не заканчивалось, и только усугублялось с годами —       мама терпеть не могла закрытых дверей, и всегда, когда он пытался остаться один, её силуэт пугающе всматривался в происходящее сквозь витражное стекло, отчего он, замечая, всякий раз дёргался; обвешивала его комнату всеми возможными амулетами, талисманами и иконами, которые по своей сути противоречили друг другу, но каким-то образом сосуществовали, и каждый раз, когда он с недовольством убирал их в ящик, возвращаясь, он обнаруживал, что они снова стоят на своих местах; мама в случайные моменты хватала его за запястье, беззвучно двигая губами и глядя на него нервно поблескивающими глазами; мама собственноручно гладила и стирала его вещи, принося ему их тоже лично — и всякий раз, когда он хотел выйти погулять, отпускала не со служанкой, а только в собственном присутствии —       и деревенские мальчишки громко смеялись, тыча в него пальцами.       Со стороны крайне смешным покажется то, что, желая любви, он её и получил — но в таком деформированном и искажённом виде, что от неё сильно хотелось отказаться: даже когда он отбрыкивался и отругивался от попыток о нём позаботиться, которые казались чуждыми и неискренними, мама только извинялась —              и это было вдвойне невыносимо. Как можно было продолжать терпеть его поведение, при этом ещё и считая себя чрезвычайно в нём виновной — ужасная загадка, в которой тогда совсем не хотелось разбираться.       Как говорится… Бойтесь своих желаний?       ...       …иногда мама по ошибке звала его другим именем.       Она спохватывалась и извинялась, расплываясь в неловкой улыбке, но он был достаточно умён, чтобы догадаться, какие действия маму радуют, а какие — нет, и почему.       Взамен одного зеркала она очень нуждалась в другом — однажды, копаясь в старом отцовском справочнике, из которого понятным было страниц двадцать, и те — вступительные, Валера заметил, как из-за угла мама с нежной улыбкой наблюдает за тем, с какой неторопливостью и замешательством он перелистывает страницы —       и, наверное, его брату тоже нравилось рассматривать черно-белые штрихованные картинки, и даром, что на них были не зверушки, а военная форма и старые орудия —       ещё, как он выяснил, его брату нравилось смотреть за птицами, подлетавшими к кормушкам — а, поэтому кормушек вокруг их дома было так много, — его брату нравилось шумно топать по лестнице, перебегая взад-вперёд — его брату нравилось разбрасывать игрушки из сундучка-ларца, а потом вновь их складывать, и так по кругу —       его брату нравились многие вещи, но ни одна из них каким-то образом толком и не попадала в круг интересов девятилетнего мальчишки, который хотел гулять с дворовыми собаками, пытаясь их выдрессировать с помощью одной сосновой ветки и куска говядины.       Тем не менее, то ли из-за вины, то ли из-за желания вновь увидеть маму счастливой, он продолжал так делать —       до определённого времени.       В отличие от матери, отцу такое поведение совсем не нравилось, и несколько его, возможно, раздражало или тоже пробуждало в нём воспоминания, но окрашенные более негативно, чем в случае с мамой —       однажды, крадясь по коридору, он услышал, как гувернантки обсуждают, не слабоумен ли и второй ребёнок в семье.       Не то было обидным — обиднее всего было, что отец, стоявший в конце коридора, покачав головой и нахмурив брови, равнодушно прошёл мимо, и от этого Валеру как будто бы по спине окатили водой из февральской проруби —       слышал ли он это? если да, то почему ничего не сказал? в его глазах он тоже был… таким?.. он же просто пытался помочь маме, он же просто старался сымитировать то, о чём слышал кусочками —       Конечно же, в недуге его брата не было ничего плохого, и многим позже он сам, с большой осторожностью, под надзором куратора, иногда работал с такими же детьми и их родителями —       но, пожалуй, ребёнку было сложно это понять.       Больше всего на свете он не хотел закончить так, как брат — и одновременно инстинктивно больше всего на свете пытался ему подражать.       …       Когда он узнал, что мама ждёт другое дитя — пол он тогда даже не узнавал, быстро вынырнув прочь от протянутой руки — он пожелал нерожденному ещё ребенку сдохнуть.       Ему было девять, и он очень не хотел, чтобы мама снова страдала, а когда она говорила про детей, она всегда плакала, и, в общем-таки —       он не может вспомнить, зачем он это сказал. Кажется, ему опять читали нотации, кажется, он пропустил какой-то новогодний утренник, на который очень хотел пойти, а ему опять запретили; кажется, он очень хотел покататься на коньках на замерзшем озере, но его опять не пустили; кажется, несмотря на то, что избыток опеки казался невыносимым, он предпочёл его горькому вкусу ненужности —       сдержав обещание, отец пороть его не стал, но поставил в угол на колени часа так на три.       Возможно, это произошло в обратном порядке? Вначале он снова сказал что-то грубое, потом — наказание, а потом — это?..       Он не помнит. Мама, хоть и явно расстроилась, этого не показала — она мягко улыбнулась и, дрогнувшей рукой погладив себя по животу, сказала, что будет любить его так же сильно, как и раньше.       …по правде говоря, тогда это звучало, как проклятие.       …       Когда они уехали в родильный дом, до которого добираться было часа три, не меньше, началась сильная метель: припав носом к окну, он дышал на него и раз за разом выписывал все обидные слова, что знал, чтобы повторить и воспроизвести их перед лицом матери; потом он приступил к вырисовыванию разных фигурок и животных, прошел час, другой, третий, пока на окне не появилось так и не стертое «вернитесь, пожалуйста, домой» — он уснул, а разбудил его щелчок ключей и тяжелый скрип дверей, хрипло процарапавших паркет; на плечах у мамы была шуба, которую отец придерживал бережно, одной рукой обнимая супругу за талию; мама держала в руках сверток в том самом пестром одеяле, что шила сама долгими вечерами перед камином; и сверток лежал в её руках молча и тихо, хотя говорили, что дети в младенчестве сильно кричат; и сверток был тих; и сверток был       мертв.       Это он его убил.       Это он был виноват.       Ему не нужно было, не нужно было, не нужно было говорить тех слов — но самыми жестокими были не они.       Он узнал, что самым жестоким и самым одновременно светлым в мире бывает не только любовь.       Когда он, хныча и растирая по лицу собственные сопли, многим позже пришёл извиняться —       его мама с округлившимися и полными слёз глазами его —       простила.       И как нужно было любить человека, чтобы простить его за подобное — и если бы не мама, никогда бы с отцом после этого они, быть может, и не поладили, но каким бы талантливым военачальником и храбрейшим офицером ни был его отец —       он не видел более сильного поступка, чем того, что проявила его мать; более искреннего и откровенного прощения — и ей пришлось ещё очень-очень долго убаюкивать его в своих объятьях, много-много долгих лет, прежде чем он смог простить       самого себя.       Она простила его искренне и беззаветно, не затаив никакой злобы — где-то часа три они, вначале неуверенно и боязливо, а потом — захлебываясь слезами, о чём-то разговаривали, и, кажется, он впервые попытался по-человечески объяснить маме свои чувства —       и, к его величайшему удивлению, она его услышала.       Оказалось, его мать любила его всё-таки искренне — и всё-таки не безответно.       В убыток себе, тратя безмерное количество нервов и слёз, она любила чудовище, которым оказался её невоспитанный сын — она любила его больше всего на этом свете и с радостью отдала бы за него жизнь.       …наверное, лучшее, чему он мог у неё научиться — любить людей так же сильно, как его любила она.       — Ну же, Элен, — похлопотала тогда Тамара, любившая называть всех на заграничный манер от какой-то собственной прихоти, — обними его. Только не задуши!       Обернувшись на грузно ухмыльнувшуюся няню, его мама обняла его крепко-крепко и пообещала, что постарается «слишком сильно ему не докучать» — а он в ответ пообещал «не беспокоить её лишний раз».       Так вышло, что в их семье было принято держать обещания.       Путём долгих переговоров, преодолевания внутреннего сопротивления и страхов, криво-косо, но как-нибудь у них получилось к его пятнадцати годам представлять из себя вполне себе неплохой пример счастливой семьи — да, определённо не энциклопедический и не тот, на который стоило бы равняться —       но он оказался неплохим управленцем и обладал достаточными физическими способностями для того, чтобы вызвать гордость отца, который даже как-то вечером признался в «не самой подходящести своих воспитательных методов», и он оказался всё-таки достаточно сообразительным и добрым ребёнком для того, чтобы перестать третировать собственное семейство.       Всё ещё не выйдя на пенсию в положенном возрасте, полковник Раевский научил его многому, наконец по-доброму усмехаясь и показывая ему своих любимых лошадей и казармы — в сторону новейших аппаратов он бурчал чуть более недовольно, с некоторой снисходительностью, но всё же —       они стали ходить зимой на рыбалку и, хохоча и хлюпая красными носами, выдергивали дергающихся мальков и отпускали их обратно в воду, пока к ним не подбегала жадно облизывающаяся снежная кошка — тогда они доставали собственные припасы и урезали собственный рацион процентов так на тридцать, потому что кошка приходила не одна, а с семейством —       когда он возвращался домой, кажется, там больше не ходили призраки.       Там теплился на столе вкусный ужин, и они садились за стол все вместе, и мама, недавно вернувшаяся из столицы, с улыбкой на лице тихо рассказывала про свои впечатления, пока отец не бросал какую-то резковатую шутку —       и она, покраснев, начинала его так же шуточно стыдить.       …он был искренне рад наконец видеть их счастливыми.       Конечно, каждый год они выходили к семейному кладбищу, и те два дня в году были самыми невыносимыми — но со временем они перестали таковыми быть.       У всего, даже у горя, есть свой срок годности.       Конечно, оно не проходит бесследно; конечно, его родители, да и он сам, никогда в полной мере не забудут о потере —       но, по крайней мере, она перестала преследовать их по пятам. Учитывая то, что происходило в других семьях —       это действительно было достижением.       …Но, как бы то ни было, это явно не было той историей, которую следовало было рассказывать с надеждой взирающим на него ребятишкам — поэтому, неопределенно усмехаясь, он отвечал, что ничего такого у них в семье и не было.       Ребята разочарованно вздыхали.       К слову, он был не прочь увидеться с ними ещё раз, коли выдалось свободное время до обеда — ему настоятельно советовали приходить на одну и ту же опушку, где местная команда супергероев разыгрывала свои Паломничества.       В тени двух коренастых дубов, сходившихся над полем, как огромный зонтик, они натащили всяких коряг и коробок, позаимствовал откуда-то даже несколько надувных кругов, которые оказались развешенными за ниточки-канаты в воздухе — через них нужно было ловко прыгать, чтобы выполнить одно из сотни многочисленных испытаний. Ребята даже предлагали ему поучаствовать, но Валера деликатно отказался, решив, что во что-то он просто не пролезет, а оставшееся — разломает.       Подобный ответ, конечно же, был сразу причислен к категории «слабо», поэтому он смело сказал:       да. Слабо.       Ошарашенный Чико похлопал глазами и сразу же утих, словно бы его снова посадили за нелюбимые задачки по математике.       …до полянки идти было недалеко, раз уж он и так протопал аж до самих Детей Эха — поэтому, недолго думая, Валера спустился по уже привычным скалистым уступам вниз, и спустя пятнадцать минут его поприветствовала симфония бойких детских голосов, которые тотчас же окружили его и строго потребовали подношения дани.       Разведя руками, Валера показал им абсолютное ничего, чем заслужил раунд справедливых упрёков.       Он виделся с ними уже, кажется, в десятый или одиннадцатый раз, и успел запомнить непривычные уху имена, которые иногда приходилось сокращать: восьмилетняя Цитлаликве сократилась до более воспроизводимого «Цитли»; самый взрослый из них, двенадцатилетний Куатемок, превратился в «Куату», а вот некоторым, вроде Шолтля, Золин и Найели, повезло чуть больше — со временем они даже перестали хихикать над его произношением.       (Все имена он втайне записал и по ночам повторял по бумажке).       Впервые он познакомился со всей шайкой-лейкой, когда помог застенчивому Изелю выручить его друга-тепетлизаврика из хитрой ловушки: каким-то образом, в результате, видимо, долгих игр, хвостатый товарищ по имени Чимолли оказался на верхушке небольшого деревца, не имея ни малейшего понятия, как оттуда слезть. На вопрос «как он там очутился?» его лохматый друг ничего не ответил — точнее, при появлении Валеры он очень громко вдохнул и просто осел на землю, не зная, то ли поспешно отползать в сторону племени, чтобы позвать взрослых; то ли приняться защищать своего компаньона — в общем, мальчишка застыл в полнейшем ступоре и только лишь испуганно моргал, пока офицер Первого отряда не спустил на землю брыкающееся и отпинывающееся создание, изо всех сил пытавшееся прокусить его перчатки.       Робко кивнув, Изель пробормотал спотыкающееся «спасибо» на общетейватском — и убежал прочь.       Через пару минут, дежурно прогуливаясь по склону, Валера заметил, как чья-то пара глаз интенсивно следит за его передвижениями, крайне неэффективно скрываясь за лысеющим кустиком.       Про себя усмехнувшись, Раевский сделал вид, что ничего не видел — и через какое-то время Изель притащил ему какой-то сверток, швырнув его в руки, чуть ли не как самовоспламеняющийся снаряд — и снова убежал.       В свертке оказались не совсем ровные, но всё равно милые печенья, отдалённо напоминавшие мордочки заврианов — увы, из-за некоторых оплошностей повара линии слегка покосились, и в итоге на него из свёртка смотрело с дюжину озлобленных гибридов кохолозавра с картошкой — но, всё же, было очень вкусно, о чем он мальчишку с благодарностью уведомил при следующей «случайной» встрече.       …через пару недель они подружились. Знал ли он, что такое неожиданное знакомство приведёт к тому, что к нему десятками будут стекаться натлановские птенцы, жаждущие двух вещей — покататься у него на плечах и послушать интересных историй о стране, в которой они могли никогда и не побывать?       Очевидно, нет — но если бы и знал, всё равно поступил бы так же.       И теперь, ещё солнечным осенним днём, когда солнце вошло в зенит и проходилось своей согревающей кисточкой по детским спинам, Валера Раевский занял привычное место на подпалённом молнией пне — и стал терпеливо дожидаться, пока все желающие займут боевые позиции.       Удивлённо округляя глаза и вертясь вокруг него взбудораженной стайкой, дети в разноцветных костюмах, кто со сползшей лямкой с плеча, кто — с буйными вихрами на макушке — все пустились расспрашивать его по поводу Фатуи. (Помнится, это происходило не в первый и даже не во второй раз — его новообретённые знакомые приводили всё новых и новых друзей, и порою Валера ловил себя на чувстве, что скоро перезнакомится со всем составом детского сада и начальной школы Потомков Крон и Детей Эха. …однажды они спросили, почему жители Снежной с виду такие хмурые — ну, это они, видимо, Катю ещё не видели, — и стали тотчас же корчить самые мрачные рожицы из тех, что вообще могли придумать. Не вдаваясь в лишние подробности, Валера попытался что-то разъяснить про особенности менталитета и ошибочные первичные суждения — но ему тотчас же возразили, сказав, что всё дело в устрашающей военной форме. На всякий случай он оглядел себя, насколько то было возможно, и, пожалуй, даже с детишками немного согласился — ну, по сути, офицеры и должны выглядеть устрашающе? — Вот, так и выходит! — авторитетно заявил Чико, взъерошив золотистые волосы, улёгшиеся неровной волной на лбу. — Наш вождь — всё равно что общий дедушка. Да, вроде на лицо серьёзный, а на деле — ну просто ангел. А вот у вас все главные, видимо, очень страшные, вот и вы под них косите. В ответ на это он изрёк что-то в духе «с волками жить — по-волчьи выть», и его тут же завалили вопросами, кто такие волки и как они выглядят — а потом всерьёз стали ужасаться тому, что бедные люди Снежной живут в буквальном смысле стаями и не видят тепла родного дома. Он попытался было детей в том разуверить, но его уже никто не слушал: ребятня, издавая звонкое «ау-у-у», распугала добрую половину птиц и соплеменников в округе, и, таким образом, Валерий Раевский стал гордым основоположником ещё одного стереотипа о своей родной стране. «Ну, с волками — это не с медведями», — абсолютно справедливо рассудил он, и направился обратно к лагерю).       Вот и сегодня разговор вернулся в любимое русло — все снова, толкаясь и окружая его в от силы метровое по высоте кольцо, стали уже не задавать вопросы, а делиться собственным мнением по поводу таинственных зарубежных организаций. — Фатуи — страшные, — авторитетно заявил восьмилетний Чико, поправляя сползшую набок маску, с помощью которой он подражал какому-то древнему герою. — Бабушка говорила, что они злые и хотят забрать всё, что у нас есть. — Ага-ага, — вторила ему Зума, этим летом выпустившаяся из детского сада. — У меня есть подруга, а у неё была подруга, а у неё тоже была подруга — и вот ей её двоюродная сестра по папиной линии сказала, что в Норд-крае творятся просто страшные вещи! И это всё делают Фатуи! — Нод-крае, — поправила её тихая Митли, убирая волнистые пряди за ухо, и те вновь, артачясь, выпрыгивали обратно. — Но я не верю в это! Правда, говорят, в других странах они много чего натворили…       Спор кипел, как наваристый борщ в кастрюле — кто-то начал, ожесточённо топая, отстаивать свою позицию, прикрываясь щитом из родительских высказываний, кто-то, прибегая к той же тактике, отчаянно противился — Валера дал им минут пять на разговоры, пока шум расправляющихся складок одежды и легкое постукивание молота не заставили ребятишек угомониться. — За всех я отвечать не смогу, — улыбаясь, объяснил он вкрадчиво вслушивающейся малышке, осторожно подкравшейся к нему сбоку. — Как и везде, среди Фатуи есть и хорошие, и плохие люди. В Мондштадте, например, они сосуществуют с жителями до сих пор — и, надо сказать, довольно-таки мирно. В том же Нод-крае, детишки, я не бывал от рождения — но отец мой говорил, что ныне там заведует поручик Раскольников — человек честный и хороший, а я слову своему отца верю.       Похлопав глазами, пара десятилеток согласилась с тем, что честное пионерское полковника Раевского, конечно же, заслуживало доверия — и с большей теплотой уставилась уже на его сына. — Но я вот слышал, — поправив сползшие очки, заявил Тлалок, выкатив грудь колесом, — что Фатуи собирают Сердца Бога! А это значит…       Публика в ожидании продолжения затихла — кто-то в толпе испуганно ахнул. — …а это значит, что вы покушаетесь на нашего Архонта! — и мальчишка угрожающе вытянул в его сторону руку, победоносно ухмыльнувшись.       Мяч был на его стороне, и, расправив плечи, Валера, по-доброму улыбнувшись, кивнул малышу. — Ну, не сказал бы, что покушаемся… Мы с ней вроде как договорились. Ну, не мы конкретно — командир наш… — Страшный дядя в маске! — испуганно воскликнула Кетсали, тотчас же прикрыв рот ладошкой, будто бы одной лишь фразой она могла призвать этого злобного снежнайского духа.       Хотя, учитывая их верования, может быть, так и работало? — А мы можем на него… посмотреть? — с воодушевлением проронила малышка Митли, повертев меж пальцев косички.       Подхватив её клич, вся компания начала, как истинные болельщики, штурмовать его громогласным лозунгом «посмотреть! посмотреть! хотим посмотреть!».       По прошлому опыту он знал, что, коли волна протеста поднялась, просто так её не остановишь — однажды, попытавшись побороться за режим правильного питания, Валера отказался покупать им всем по две порции горячего шоколада — он, правда, забыл правильное название, — и его в буквальном смысле смели, начав активно запрыгивать ему на все конечности, кто куда горазд.       Выбор у него был: сдаться или сдаться. Подобные уговоры он слышал не в первый раз, да и, к тому же, сегодня пришел с пустыми руками, что только распаляло энтузиазм собравшихся — подобно рабочим с плакатами, ребятишки задирали руки и ожесточённо требовали перемен.       Прищурившись, Валера окинул собравшуюся компанию взглядом и ещё шире улыбнулся.       Ему в голову пришла хорошая идея.       Конечно, он не был в курсе того, достоверны ли сведения Катерины — но вот одно он усвоил точно: могущественной женщине по ту сторону баррикад явно приглянулся их командир. Ну, это же было очевидно, верно? Как там было на другой линии фронта — сплошная загадка, но делом дипломатически важным и в целом для всех сугубо положительным и бенефициарным будет…       …несомненно, познакомить малышню с Первым Предвестником. Они и без того не раз робко требовали показать им лагерь, но он всё как-то не решался, а сейчас, учитывая последние события, кто приуныл, кто, напротив, преисполнился радости — в общем, кто в лес, кто по дрова, а он сам — с ребятишками на выход.       Ничего особо критичного, по идее, произойти не должно было — ну, доведёт от их до лагеря, покрутятся они там — и так все близлежащие племена были в курсе, где такой зверь, как Фатуи, обитает — так что скрывать, по большему счёту, нечего. Конечно, внутрь он их не заведёт, так, издалека посмотрят — авось, и выйдет чего хорошего.

(Откуда-то в Валере сидело крепкое убеждение в том, что Капитано по душе дети — по крайней мере, не просто так же он ладил с госпожой Четвертой из Одиннадцати, что свергла диктат прошлой Матери? Да и, к тому же, если детишки перестанут его опасаться — они расскажут об этом своим родителям, а те, в свою очередь, избавятся от части предубеждений или проникнутся хотя бы толикой симпатии — а значит, будут более охотно сотрудничать в бою или же в переговорах).

      Признав за собой успех в конструировании чрезвычайно эффектного плана-капкана, Валера предложил всей собравшейся когорте проследовать за ним к лагерю.

(Идея, честно говоря, на самом деле была немного так себе, но, как уже упоминалось — у него на самом деле был план).

      Пошушукавшись, мировое судейство из двенадцати детей признало его предложение достойным и, загудев, стало собирать разбросанные вокруг шапки и игрушки.       Он почувствовал себя матерью-гусыней, которая ведёт своё потомство через речную переправу: сам он преодолевал короткий путь от Холма Уицтли до этого холмика за минут сорок, не больше, и то, если потратить время на лицезрение красот природы — но сейчас их шествие затянулось. То кто-то пытался свалиться в речушку, и его пришлось оперативно хватать под мышки и возвращать на место, то кто-то отбивался от стаи, заглядываясь с открытым ртом на радостно плещущийся водопад; Манко, подловивший правильный момент, сиганул на дерево и стал кидаться оттуда его плодами в бросившуюся врассыпную гурьбу — в общем, в пятом часу вечера они наконец доковыляли до лагеря.       Его тут же начали расстреливать вопросами: а вот этот знак — это что такое, а вот это — а это для чего такая палатка? а почему она другая? а вот это вот, оно что такое? — и, держа ребятишек вдалеке, чтобы те не подбежали и не расхватали амуницию, не дай Царица, причинив себе какие-то травмы, он принялся тихо пересказывать им устройство Первого отряда — на все просьбы показать оружие он отвечал твёрдым отказом, прикрываясь коммерческой тайной, — веснушчатый Тизок, округлив глаза, тотчас же объявил всем, что за раскрытие секретов всех Фатуи расстреливают! он читал об этом! — деликатно хмыкнув, Валера таинственно промолчал.       (Если честно, было дело). — О! — внезапно воскликнул Чико, подпрыгнув на месте. — Среди вас, получается, и нормальные люди есть?       Под вопрошающим взглядом мальчик поёжился и поспешно скорректировал сказанное: — Ну вот, — он тыкнул пальцем куда-то вправо, и, спохватившись, спрятал руку за спину. — У меня папа такого же роста.       Валера, чуть напрягшись, поднял голову — и правда, чуть в отдалении их командир взвода что-то интенсивно втолковывал лениво почесывающему макушку Васе, который, кажется, и внимал ему вполуха —       Царица, только б они не заметили. Не то, чтобы он делал что-то плохое, но у Короленко, кажется, была дурная привычка попадать в самые неприятные ситуации, где он начинал чувствовать экстремальное желание что-то немедля расхлёбывать —       стоило ему подумать об этом, как Чехов, чуть ли не зевающий во время традиционного зачитывания нотаций, приоткрыл рот, и, точно как Чико до этого, тоже тыкнул в них пальцем.       …два сапога — пара.       Заметив столь непристойный жест, Алексей вначале попытался Васю приструнить, но после и сам обернулся в их направлении — и Валера готов был поклясться, что, несмотря на то, что Короленко не произнёс ни слова, мысленно он точно сказал что-то в духе «какого хрена?».       Электро-молотобоец им крайне дружелюбно улыбнулся, и дети, завидев, как к ним приближается пусть кто-то и не такой высокий, но очень мрачный и недовольный, поспешно спрятались к нему за спину. — Здравия желаю, товарищ Короленко, — беззаботно откликнулся Валера, вглядываясь в нервно улыбающееся лицо перед ним. — Здравия желаю, — на чистом автомате повторил Алексей, несколько раз поморгав. Дети, очевидно, из его поля зрения никуда не делись, а одного Раевского, несмотря на габариты, очевидно, не хватало, чтобы всех их спрятать, поэтому Короленко с выражением чистого изумления вопросительно поднял на него голову.       Надо отметить, сердитым он не был — нет, скорее, и вправду просто удивлённым? Ну, удивляться, конечно, было чему, тут не поспоришь — Валера, сглотнув, приготовился было объяснить ситуацию, когда к ним приблизился Вася и, присев так, чтобы хоть как-то совпадать по уровню глаз с ребятишками, восхищённо выдохнул: — Дети. — Вижу, — несколько недоумевающе откликнулся Алексей, продолжая изучать собравшихся чуть напряжённым взглядом. — Что-то случилось? — А, — расслабленно выдохнул Валера, покачав головой. — Нет, нет, они в порядке. Просто требовали с меня лагерь показать — вот, показал. Довольны?       Ребятня за его спиной послушно закивала. Текуани, уже достигшая гордых десяти лет, бодро выглянула из-за его ноги и пробормотала смелое «здравствуйте».       Короленко кивнул, а потом, помедлив, повторил вслед за ней.       Это можно было считать началом успешной коммуникации. — Дети, — ещё раз восхищённо повторил Вася, широко улыбаясь. — А-а можно я их Косте покажу?       Валера похлопал глазами и, обернувшись на малышню в поиске одобрения, его получил — Пиро-застрельщика как ветром сдуло, и через пару-тройку минут он чуть ли не пинками притащил к общему сборищу своего брата, который, оторопело застыв, повторил манёвр Алексея и тоже вопросительно на него уставился. — Мы ненадолго, — убедил их всех Валера крайне уверенным голосом. — Пару минуток ещё посидим, и обратно?       Толпа, шествовавшая до лагеря с добрый час, тихо, но возмущённо загудела и начала перешептываться: кажется, Чико бросил своё фирменное «ну всё-таки они злые, эти Фатуи», вызвав у Алексея приступ лицевого спазма.       Жестами и мимикой командир взвода попытался пояснить ему, что понятия не имеет, что с этой ситуацией делать — и, пожав плечами, Валера посоветовал ему просто не делать ничего хотя бы с пару минут.       Бегло ознакомив их с друг другом и увидев, как Алексей тщетно пытается впихнуть в себя тринадцать натлановских имён за раз, Валера пообещал им, что скоро вернётся — и, оставив компанию буквально на несколько мгновений, зашагал в сторону палатки, на полпути остановившись.       Обернувшись, он с удовлетворением увидел, как самые смелые из малышей уже оцепили Васю, который совершенно не препятствовал попыткам оторвать от себя кусочек формы, что-то радостно детишкам предлагая — оставалось только молиться, чтобы он не пригласил их на стрельбище, хотя, зная Короленко, он того не допустит, — сам же Алексей, кажется, продолжая опасаться детей больше, чем они его, осторожно беседовал с двумя сестричками, в ком Валера признал Малинали и Кетсали — те, невпопад хихикая, рассматривали командира взвода с большим интересом.       Он наконец зашёл в палатку, чуть освежиться и вернуться к тяжелой броне, на всякий случай, пока от Короленко не влетело — расстраивать его лишний раз не хотелось, и так ходил темнее тучи. Подмороженная магией Любавы вода из кувшина сохраняла приятную прохладу, и Валера, умывшись, довольно обтёрся грубоватым полотенцем. — Почему там так шумно? — вполголоса то ли полюбопытствовал, то ли упрекнул его Разумовский, заполнявший таблицу какого-то документа. — Там дети, — беззаботно откликнулся Валера, бегло пройдясь по коротким волосам расчёской — те всё равно встали ёжиком, не желая успокаиваться, и он ещё раз попытался их пригладить. — Мгм, — равнодушно откликнулся его сосед, чей голос, пожалуй, впору было заносить в Красную книгу.       Через пару секунд он услышал стук резко отодвинутого стула. — Дети?       Он с улыбкой вытащил Владимира наружу, и тот, состроив мину, полную праведного шока, приправил их коммуникацию ещё парочкой рациональных возмущений по поводу того, что малолетним лицам тут не место — под добродушное «ой, да хватит тебе бухтеть» Валера поманил его за собой, и, неодобрительно поведя плечами, Разумовский на предложение всё-таки согласился.       Вася, преисполнившийся энтузиазма, уже притащил на поле Василису, которая, бережно подбирая края мантии, кивала в ответ выпендрёжничеству Чико, что активно красовался перед ней своими шрамами — ну, он явно умалчивал, что пару из них он заработал, пытаясь самому себе приготовить яичницу, — Марина, усадив Митли себе на колени, принялась заплетать ей косички, что-то тихо напевая девочке, кажется, на смешанно-фонтейнско-снежнайском; Текуани, приобняв брата за плечо, позировала перед Костей, которому Коля и Вася активно нашептывали на ухо какие-то дурные советы, отчего руки у Пиро-застрельщика истерически подрагивали, но он всё ещё достойно держался и смог, щёлкнув вспышкой, сделать пристойный кадр; мимо прошмыгнула Настёна, держа в пухлых рукавицах противень с чем-то ароматно дымящимся, а Любава, нравоучительно советующая ей не торопиться, встала чуть поодаль, придерживая огромную чашку с черным чаем.       Завидев их, медсестра лениво прищурилась и, зевнув, хитро улыбнулась. — Жесть, — прокомментировал Володя, пересчитав детей по пальцам. — Тринадцать. — Это ещё не все, — добавил Валера, бросив косой взгляд на друга. — Кто-то захворал, кто-то не смог…       Окинув его скептично-саркастическим взглядом, Разумовский покачал головой и тайком улыбнулся. — О, ещё один большой дядя! — сразу же окрестили его, и, охнув, маленькая Яретси сразу же юркнула по привычке под юбку, вызвав у Василисы от неожиданности короткий задыхающийся вскрик — от неё тотчас же отпрыгнул самый смелый боец их компании, Чико, толкнув в бок Изеля, до того внимательно вслушивающегося в краткое введение в иерархическую структуру за авторством Короленко — мальчишка ойкнул, наступил на ногу своему соседу, отчего Манко, не сообразив, тотчас же дал случайного тумака Тизоку, что, взвигнув, пошатнулся и почти упал —       ловко прервав цепную реакцию, Катерина подхватила малыша на руки и с ярчайшей улыбкой начала его тискать.       Пятилетка попыталась было сопротивляться, но Спасскую так просто было не остановить, и, со словами «ой, кто у нас такое солнышко?» Электро-магесса вызвала у всех остальных резкий приступ зависти и срочных требований и их обозвать хорошим словом. — Значит, так, — провозгласила Катерина, бойко расставив вокруг себя очередь. — Ты у нас будешь солнышком, ты у нас будешь котиком, ты — лапочкой, ты — заечкой, ты… — на секунду Спасская подняла голову, столкнувшись взглядом с Володей, который несколько заторможенно показал на себя пальцем, будто бы уточняя, точно ли Катерина хочет его как-то обозвать. Катя прыснула, продолжив свой манифест, и краем глаза Валера уловил, как Короленко, до того бережно вернувший какого-то чересчур взбудораженного мальчугана в вертикальное положение, c неопределенным выражением лица от неё отвернулся.       …раньше такого не было.       Спасская, ничего, казалось бы, не заметив, обернулась и поманила пальцем Наташу, наблюдавшую за происходящим издалека — продолжая внимательно всматриваться в детей, но не промолвив ни слова, Милюкова покачала головой. — Если она продолжит на них так мрачно взирать, она их распугает, — тихо прокомментировал Володя, не замечая любопытного взгляда Оме на себе.       Смахнув что-то с плеча, он направился разъяснять Наташе правила хорошего тона — и, переведя взгляд на малышку, Валера, понукая, кивнул ей головой. — Ты что-то хотела спросить? — Ага, — твёрдо заявила Оме, приосанившись. — Я тоже хочу быть такой же большой и сильной.       …а почему у него-то самого она это не спрашивала?       Словно предвосхищая его вопрос, догадливая девочка хитро блеснула глазками. — Вы, дяденька, с виду добрый. А тот дяденька с виду серьёзный, — усмехнувшись, малышка покрутила меж пальцев маленький каменный кулончик, подаренный родителями. — Но, кстати, я знаю, что вы все на самом-то деле добрые. Мне просто нужно научиться устрашающему впечатлению. — Зачем тебе-то это? — сдержав смешок, полюбопытствовал Валера, наклоняясь к быстро увильнувшей из-под его ладони Оме. — А! — бодро воскликнула она, похлопав его по руке. — Я запугаю своих старших братьев.       С этими словами девчуля, бойко притопывая, направилась в сторону Володи, который, заметив это наступление, перекинулся взглядом с Наташей — та, видимо, что-то уловив во воодушвлённом выражении лица Оме, как-то хищно улыбнулась.       …не дай Царица она её сейчас чему-то научит — Натлану не миновать появления самого беспощадного супер-злодея.       Его похлопали по плечу, и Валера обернулся, встретившись с Колей лицом к лицу. — Какие очаровательные дети, — вполголоса сообщил ему Николай, к которому, как репей, прицепилась отлепившаяся от сестры Малинали. — Да, мы такие, — подтвердила девочка, продолжая преследовать Пиро-агента по пятам.       С подрагивающей улыбкой Левитан еле сдержался от того, чтобы не рассмеяться. — Так вот, Валера, — тихим голосом продолжил Коля, не снимая дружелюбной улыбки. — Мне тут сказали, что домой не пойдут, потому что… — …мне папа запретил по скалам лазить, — бойко сообщила Малинали, вздернув голову. — А вот он сказал, что мне можно.       Воспитательные методы Николая Левитана стоило подвергнуть доскональной проверке. — Не совсем так, — наклонившись к девочке, попытался переубедить её Пиро Агент. — Я сказал, что можно, но я не уточнял… — Вы сказали «а почему бы и нет». — Кхм, действительно, пожалуй, такое случалось. Но, если говорить честно… — Вы сказали «а почему бы и нет».       Коля обратил на него умоляющий взгляд, видимо, продемонстрировав, куда скатываются все их дискуссии. — Иди-ка сюда, — поманил девочку Валера, присаживаясь перед ней на корточки. — Хочешь, на другое договоримся?       Заинтересованно выглянув, Малинали неохотно раскрыла руки и перекочевала к нему, послушно взобравшись на шею.       Николай с выдохом, полным благодарности, ему откозырял и удалился обратно в толпу, бурно встретившую его возвращение. — Хорошо видно? — Хорошо, — довольно прошептала девочка. — Но на скалы я тоже хочу. — Давай через пару годиков, — осторожно предложил Валера, получив пинок пяткой в плечо. — Да ла-адно, — протянула Малинали, наклонившись к его уху. — Красивый просто, вот мне и поболтать хотелось. Вот почему я не родилась на десяток лет раньше…       Вздохнув, девочка чуть потрепала его волосы и, покрутившись, пару раз постучала кулачком по плечу, призывая спустить её обратно — Раевский подчинился, наклонив голову так, чтобы ей было проще сползать, — девчуля, бойко спрыгнув, запрыгала в сторону своей сестры, возле которой хлопотала Настёна, распихивая ей и топочущей рядом Тонати по карманам что-то интересное.       Поймав на себе его взгляд, кухарка гордо задрала нос. — Ничего не знаю, злаковые батончики. Вкусно и полезно, — и продолжила свою диверсию, как ни в чём не бывало.       Передав детей в руководство вываливавшегося на площадку Антона, который, окинув их скептическим взглядом, готовился уже развернуться и пойти обратно, Спасская приблизилась к Электро-молотобойцу и, потрогав за плечо, кивнула куда-то в сторону.       Валера, сдвинув брови к переносице, всё-таки согласился и, бросив напоследок воспитательское «осталось десять минут!», вызвал у толпы гомон недовольства. — Эм-м, — нервно хихикнув, пробормотала Катя, отведя его в укромный угол. — Слушай, прости, пожалуйста, за дурацкий вопрос, но тебе не кажется, что… Эм-м…       Облизнув губы, Спасская покрутилась на месте, словно бы высматривая неожиданных слушателей — и, приманив его ещё чуть ближе, прошептала: — Ну… Ну короче, что Л- Алексей на меня как-то… М-м… — Обиделся? — подсказал ей Валера, почувствовавший резкий укол боли в шейном отделе позвоночника.       Кажется, ему стоит прекратить постоянно так наклоняться к людям. Ну а как иначе-то, с другой стороны…       Спасская активно закивала. — Вот-вот. Я ещё у Нади давно спрашивала, но она сказала, что нет, а вообще, наверное, правильнее спросить у Андрея, но я не хочу как-то на всю округу болтать, а вот ты, кажется, заметил, ну и я, короче, немного волнуюсь — но не то, чтобы слишком, возможно, я надумываю себе…       Лепет Кати постепенно затих, и она, неловко улыбнувшись, погладила себя по плечу. — Ну… — протянул Валера, пытаясь подобрать правильные слова. Кажется, что-то (опять, боги…) произошло, но откуда ж ему было знать наверняка — может быть, его операция, которая была призвана поднять всеобщее настроение, сработала не совсем так, как он задумал?       С одной стороны, ребятишкам точно было весело, и никто, слава Архонтам, не травмировался — по крайней мере, пока, — Володю он из палатки успешно вытащил, как минимум половину отряда отвлёк на дело более благородное, — с другой стороны, а ведь и вправду… — Возможно, чуть-чуть есть такое, — на выдохе честно признался Валера, спрятав ладонь за затылок. — Но ты сильно не волнуйся, Кать, может, что-то своё случилось.       Опустив взгляд в землю, Спасская поизучала её взглядом и внезапно кивнула. — Ага, наверное, — бойко откликнулась она, снова улыбнувшись и хлопнув его по предплечью. — Спасибо, я зря, наверное, загрузилась!       Она хотела было развернуться и поспешить обратно к детишкам, но, вспомнив об утренних размышлениях, Валера мягко остановил её, придержав за предплечье. — А? — тотчас же среагировала Катя, улыбнувшись. Он кратко осведомился о том, не знает ли она, не случилось ли чего, в свою очередь, с Лизой — и, расфокусированно поглядев куда-то вдаль, Спасская наконец посмотрела ему прямо в лицо. — А-а, — ещё раз, но уже более растерянно, повторила она, накручивая прядь волос на палец. — Да, я понимаю, о чём ты. Точнее, я догадываюсь… Или знаю?       С горьким смешком Электро-магесса нервно улыбнулась. — Да, я поняла, о чём ты, не волнуйся! Я всё-всё обязательно поправлю, там… Э-э, дружеская рука помощи нужна? Наверное? Неважно, короче, правда всё будет хорошо, — уловив его скептический взгляд, Катерина задрала вверх мизинчик и, бодро взмахнув головой, добавила: — Обещаешь не волноваться?       Под выжидательным взглядом пришлось пообещать, и, Катя, коротко, но звонко рассмеявшись, отправилась обратно чинить добро, с заговорщическим «бу!» спугнув подвернувшуюся ей под горячую руку малышню.       Наверное, хватит им и одних офицеров Первого отряда — потом на командира посмотрят, раз его нет в округе.       Валера готовился было согнать детей в одну большую кучу, как его резко похлопали по плечу. — Это что такое? — прошипела внезапно пробудившаяся Любава, взглядом указывая куда-то в гущу событий.       Раевский обернулся: вот Манко карабкается по дереву под строгим присмотром наконец появившейся Лизаветы, что издалека приглядывает за мальчишкой, не мешая его проделкам; Настёна довольно наблюдает за уплетающими угощения Кетсали и Яритси; Малинали продолжает украдкой следить за Николаем, который явно ощущает на себе чужой пристальный взгляд; Марина помогает Ксоко справиться с таким страшным зверем, как шнурки, а Катя выискивает кого-то страшно хохочущего за деревом, притворяясь, что не видит ни дерева, ни выглядывающей рыжей макушки —       ничего необычного? — Ну ты, — процедила сквозь зубы нахмурившаяся медсестра, покрепче вцепившись ногтями ему в плечо. — Ты в курсе, что от кого-то из них сильно пахнет Бездной?       …сильно пахнет Бездной?       Он качает головой; Любава, повторив его жест, криво усмехается и подходит к детям, одним строгим взглядом приструнивая толпу — она проходит мимо выстроившихся в ряд, как ревизор, и непонимающие лица обращаются к нему в поисках помощи — он что-то успокаивающее нашептывает ребятишкам, Марина придерживает Оме за плечи, мягко её поглаживая — Наташа делает резкий шаг вперёд, пока её не цепляют за локоть, удерживая; Вася, приподняв брови, с посмеивающимся напряжением любопытствует, когда их всех успели записать на внеочередной медосмотр —       Октябрьская останавливается напротив брата с сестрой — Изеля и Текуани, и те прижимаются поплотнее друг к другу. — Любав, не пугай их, пожалуйста —       она обрывает его на полуслове, громко цокнув языком, а потом сообщает Алексею, что всех остальных нужно как можно скорее вернуть домой. — Это не заразно, — наконец, чуть подуспокоившись, сообщает Любава, и взгляд её при виде напуганных детей чуть смягчается. — Волноваться не нужно, панику поднимать тоже. — Да ты сама-то панику не поднимала б, — беззлобно ворчит он, присаживаясь и принимая в объятья спрятавшуюся от мира Митли.       Любава в знак извинения пожимает плечами, складывает губы в ровную линию и, резко развернувшись, уходит, одним жестом приказав им подождать. — Ну, тише-тише, — приговаривает Настёна, быстро лохматя макушку разочарованно вздохнувшего Тисока. — Она у нас как старый дух избушки, слышали такую сказку? Ай, как же не слышали, — и, продолжая успокаивать ребят, она тихо лопочет что-то чарующе успокаивающее — дети, сгрудившись вокруг неё, развесили уши, и даже Митли отрывается от его груди и поворачивает голову —       знакомый глухой шаг, родной приглушённый стук металла —       он видит, как заинтригованно и одновременно настороженно приподнимаются многочисленные макушки, а офицеры встают по струнке.       Валера тянется распрямиться, но Митли сильнее сжимает руки, зацепившись за воротник — виновато улыбнувшись, он получает в ответ понимающий кивок. — Здравствуйте, — подрагивающим, но всё ещё смелым голосом, почти что с вызовом, бросает Текуани, загораживая собой брата. — Что-то случилось?       Капитано останавливается почти в метре от неё, вежливо склоняя голову — немного расслабившись, девочка опускает напряжённые руки и тоже осторожно кивает. — Нет, всё в порядке, — мягко отвечает ей Первый из Одиннадцати, бегло оглядев и, видимо, пересчитав жмущихся друг к другу ребятишек. — С вами всё в порядке.       От этого уточнения Текуани хмурится, а за её спиной пробегает волна перешептываний.       Командир поворачивается к нему, словно бы внимательно подбирая нужные слова — а потом спокойно спрашивает у ребят, знают ли те дорогу домой. — Д-да, конечно, — со смесью гордости и испуга бормочет Чико, заинтересованно выглядывая из-за спины своего друга. — Он не к тому, что мы вам не рады, — вставляет Настёна, бросив взгляд на командира и обратно. — Просто тут ва-а-ажные дела объявились. Страшно важные. Придёте в другой раз, хорошо?       Кто-то растерянно кивает, кто-то отшатывается назад, словно бы готовясь развернуться и убежать — в атмосфере ощутимо читается тревога, и Валера в попытках исправить ситуацию что-то воодушевляюще обещает близ стоящим детишкам —       командир переглядывается с медленно покачавшей головой медсестрой и подзывает его к себе. — Если довериться суждениям лейтенанта Октябрьской, чьим выводам я доверяю — кто-то из тех, кого ты привёл, находится в долгом и продолжительном контакте с Бездной. Никто не рассказывал тебе о подобном? — Нет, командир, — отвечает Валера, сдвинув брови. — Я клянусь, я никуда их не водил, да и сами они, при всём любопытстве, не полезли бы. Если вы о тех двоих, к кому Люба подошла — так Текуани девочка строгая, никуда брата не отпускает зазря.       Капитано задумчиво кивает, слегка повернув голову в сторону общего сборища — придя к каким-то выводам, он неутешительно усмехается. — Простого попадания в какое-либо заражённое место недостаточно для такого эффекта. Это не заражение Бездной, вопрос даже не поднимается — скажем, это следы некоторого постоянного присутствия близ источника опасности. Теперь я попрошу тебя подумать: кто-либо из детей мог проживать в местности, недавно повергшейся каким-либо нападениям? — Никак нет, командир. Они бы не стали держать такое в секрете, кроме того, большая часть из них из Потомков Крон или Детей Эха — их главные поселения хорошо защищены и врата на долгое время там не задерживаются.       До него доносится, как мимолётно командир сжимает челюсти, словно хорошие вести — напротив, самое дурное предзнаменование. — Попроси тех двоих остаться и останься сам — поручи кому-то проводить всех остальных.       Валера растерянно кивает, направляясь обратно — чуть оттаявшие дети начинают заваливать его вопросами, на которые у него нет ответа; когда он запрашивает у сослуживцев помощи, Николай, посерьёзнев, быстро соглашается, уточнив у него пару деталей — да, я знаю этот холм, был там недавно, направо? налево? — и, присев перед ребятишками, начинает отвлекать уже их, быстро нацепив дружелюбную улыбку и потакая их разгорячённым восклицаниям —       Катя быстро вызывается тоже их сопровождать, сказав, что в местности она, конечно, «дуб дубом», но зато «хорошо умеет ловить всех, кто только подумает отбежать в сторонку». — Я страшно буду за вами следить! — объявляет Спасская, до этого, по многочисленным свидетельствам, проигравшая три раунда подряд в экспресс-прятки. — У-у. Очень пристально следить. А если вы не будете убегать, я вам тако-о-е подарю — вы такого нигде не видели.       Её обещания кого-то воодушевляют, кто-то продолжает вопросительно клонить в его сторону голову — неловко улыбнувшись, он проводит краткую реабилитацию и, слава Архонтам, преуспевает — он разъясняет всем, что экскурсии разрешили проводить строго по двое, поэтому сегодняшние номинанты — Текуани и Изель, — останутся с ним, а всех остальных он честно-честно приведёт чуть позже.       Недовольно фыркая и размахивая руками в знак прощания, толпа удаляется вслед за неторопливо удаляющимся Колей — Катерина, замыкая процессию, точно так же машет им всем, идя спиной вперед, и Короленко, приподняв руку, медленно опускает её и сдержанно кивает.       Они обмениваются взглядами и, путём использования чрезвычайно убедительного выражения лица, Валере удаётся заверить его, что они сами разберутся — командир взвода, со вздохом опустив плечи, удаляется.       Вот же ж… Он-то искренне хотел чуть разбавить атмосферу, порадовав и детишек, и сослуживцев — но это хорошее начинание вышло ему немного боком. Хотя, с другой стороны, если они вовремя предотвратят какую-нибудь страшную катастрофу — напротив, дело вдвойне благое. — Что-то же не так, да? — с печальной улыбкой бормочет догадливая Текуани, и он приободряюще похлопывает её по плечу.       Завершив неслышные переговоры с Любавой, что ещё раз бросила на них короткий взгляд и дернула плечами, командир приблизился и, к его неожиданности, опустился перед ойкнувшей девочкой на одно колено.       …а они-то все, бесстыжие, сидели на корточках. — Как тебя зовут? — знакомый голос до непривычного тише и мягче, словно Предвестник максимально пытается не спугнуть и без того напряжённых ребятишек — поёжившись, Текуани чётко произносит своё имя и подталкивает брата сделать то же самое.       Валера прослеживает за любопытным жестом, которым Капитано сопровождает знакомство — у них на родине такой не используется: краткое прикосновение ладони чуть выше сердца с почти незаметным кивком, — ни у старого, ни у нового дворянства Снежной такой процесс не является общепринятым.       После обмена приветствиями Первый из Одиннадцати интересуется, не происходило ли в последнее время чего-то необычного или странного — и брат с сестрой, интенсивно покачав головой, переглядываются. — Извините, — внезапно объявляет Текуани, сопя носом. — Нам нужно кое-что обсудить.       Командир понимающе соглашается — и указывает ему отойти подальше. Следуя за ним, Валера оборачивается, наблюдая, как, шушукаясь, ребятишки что-то обсуждают между собой. — Мне следует внести некоторую ясность, — сообщает ему Капитано, со вздохом поправив маску у виска. — Присмотревшись внимательнее, пожалуй, я могу согласиться с выводами лейтенанта Октябрьской. — Простите, командир, — Валера опускает взгляд и, проглотив вдох, добавляет: — Если быть честным, я не уловил никаких… Никаких проблем. — В этом нет ничего предосудительного, — и его и вправду совсем не осуждают и не винят, — для того, чтобы почувствовать столь незначительные проявления Бездны, одного Глаза Порчи недостаточно.       Командир замолкает, выдержав короткую паузу. — Мы должны быть благодарны лишь существенному опыту лейтенанта Октябрьской в этой сфере. Дело в том, что…       в том случае, если некий человек долгое время находится вблизи некоторого источника энергии Бездны, будь то её врата или её порождение, на нём неизменно остаются элементальные следы присутствия — недостаточные, чтобы как-либо ему навредить, но являющиеся важнейшим индикатором для знающих лиц. Таким образом, мы можем прийти к некоторому весьма неутешительному выводу… — Прошу прощения, командир, — с приглушённым смешком отвечает лейтенант Раевский, и что-то в груди сворачивается перепутанным клубком, — я не совсем понимаю, о чём вы. Они не живут близ врат Бездны. Они даже не подвергались никаким нападениям. Если бы они знали, что повстречали порождение Бездны, они бы обязательно сказали — да пусть не мне, пусть родителям, но сказали б.       Он чувствует, как командир ему горько усмехается. — Я верю вашим словам, лейтенант Раевский. Но, предположим…       Вы когда-нибудь встречали существ, копирующих облик людей?       …       Вдох — выдох.       Поразмыслив, брат с сестрой всё-таки делятся своим секретом: их мать, опытная воительница из Детей Эха, часто пропадала надолго, вместе со своим отрядом выискивая остатки сбежавших с поля боя монстров — они уже взрослые, целых десять и восемь лет, так-то! — вот и недавно, где-то неделю назад, она тоже ушла на задание —       только вот до этого мама вела себя немного       странно. — Мы не хотели рассказывать вождям! — признается Изель, помявшись и, словно испугавшись своего же признания, сразу же после него затихнув. — М-мама, в общем, очень любит бороться — она и в Паломничестве у нас участвовала! Она большая молодец! А старейшины ворчат, что ей нельзя так делать, раз уж у неё двое детей… — Но мы не хотим быть ей помехой, — смело заканчивает за братом Текуани, взмахнув коротко стриженной чёлкой. — Они с папой всегда соревновались в разных командах — говорили, так веселее. Однажды мамина команда вернулась, а папина — нет.       «Она хочет отомстить, я знаю», — с заблестевшими глазами добавила девочка, вдохнув через нос. — «Я тоже хочу отомстить, поэтому мы сказали маме: нет, мы справимся сами. Мы уже очень многое умеем! Например, я сама набираю воду в ванной, умею жарить мясо и даже не обжигаться, а брат мой… Ну, он умеет что-то там с растениями делать».       «Не что-то там!» — бойко возразил ей Изель, покраснев. — «Я нам, вообще-то, морковку выращиваю!».       Капитано позволил им говорить, пока все разногласия не улеглись — Валера готов был поклясться, что их командир наблюдал за детьми одновременно и с расслабленной улыбкой и с какой-то       тоской.       …он никогда не задавался вопросом, были ли у Первого из Одиннадцати дети. Конечно же, их не было, иначе бы они давно о них знали — и, наверное, учитывая тот срок, который их командир занимал свой пост —       возможно, он и вовсе не мог иметь детей.       Цепкая печаль выпустила в лёгкие свои когти, и он в замешательстве неловко улыбнулся — кажется, командир одним взглядом дал ему понять, что стоит оставить любые беспокойства.       ...он постарается. — Так вот, — выдохнув, добавил Изель. — Ну, мы не говорили, потому что не то, чтобы странно… Но раньше мама редко говорила о папе — так, когда фотографии рассматривали или когда Паломничество начиналось, — но теперь стала как будто бы чаще. Хотя она говорила нам, что он и так всё видит и нет нужды лишний раз пересказывать то, что он и так знает. — А ещё, кажется, она подзабыла какие-то из своих новых рецептов. Я её попросила — а можно, мне, пожалуйста, рыбный шашлычок в листьях пепельника — а она как будто бы и не знала, что это, хотя на позапрошлой неделе сама нам готовила. — И как будто бы боится воды. Ну, не то, чтобы боится — но она перестала принимать ванну и ходить на источники. Хотя, может, воду экономит — у нас всё-таки не лучшие времена, — словно бы извиняясь, Изель почесал затылок и улыбнулся. — А теперь от неё уже неделю не слышно, хотя раньше она приходила через два-три дня, максимум — через пять. Но с ней же всё в порядке, да? — С ней всё в порядке, — глухо подтвердил Капитано, но Валера ему, честно говоря, впервые не поверил.       Боится воды.       Конечно, есть заболевания, вызывающие такое отторжение — но оно должно было быть всеобъемлющим, а не выборочным, да ещё и совмещённым с частичной потерей памяти?        …он искренне обрадовался тому, что их командир носит маску. Да, выглядит очень импозантно и всё такое —       но, главное, за ней не видно, как помрачнело его лицо.       …       Они договорились сопроводить их до дома — если их мама на месте, они с ней немного переговорят — Изель взял с командира клятву, что тот не подойдёт к ней ближе, чем на два метра — а если нет, то попытаются найти какие-нибудь подсказки.       Капитано же, в свою очередь, пообещал «сделать всё возможное, чтобы помочь им найти маму» — и эта формулировка вызвала в сердце неопределённую тяжесть.       Возможно, он просто придирался к формулировке — но Валера чётко знал, что их командир слов на ветер не бросает и если обязуется что-то сделать, то выполняет —       если бы он верил, что мать ребятишек, Куолли, жива, он бы пообещал её найти.       Просто и кратко.       ... — …а вы же пришли за Сердцем Бога, да? — полюбопытствовала Текуани, пока они проходили мимо почти аллейного вида тропинки — пёстрые кроны, как лампадки, подсвечивались закатным солнцем, распуская свои лиственные косы; россыпь ягодных кустов облагораживала дикую местность и привлекала к себе всякую живность, что, заслышав их шаги, бросалась врассыпную — к счастью, он не зря решился повести их обходным путём, — здешние красоты детишек хоть немного, но приободрили, и те даже осмелели и начали забрасывать уже Первого Предвестника разнообразными вопросами, от которых тот порой крайне дипломатично увиливал. — Изначально план был таким, — согласился с девочкой Капитано, подстраивая шаг под и без того торопящихся ребят. — А сейчас план стал другим? — ловко уточнил Изель, задирая вверх голову.       Капитано со смешком наклонил к нему голову и ограничился ёмким «не совсем». — С вами неинтересно разговаривать, — надулся мальчик, поставив руки в боки. — Вы ни на что честно не отвечаете. — Он отвечает честно, — со знанием дела поправила его Текуани, потянув брата за ухо. — Но не полностью.       Пропустив их вперёд, Первый Предвестник незаметно кивнул ей в знак одобрения. — Но, хотела бы заявить, — с долей пафоса добавила девочка, подмигнув Валере. — Архонт у нас хорошая, никто не жалуется! Если вы будете пытаться у неё украсть что-то — мы все будем вам мешать. Так вот.       Текуани показала им язык, но что-то в её глазах Валеру насторожило: почему-то ему показалось, что девочка больше храбрится, чтобы отвлечь то ли себя, то ли брата от печальных мыслей. — Архонт у нас и вправду хорошая, — подтвердил её брат, внимательно вглядываясь в Капитано и даже привстав на носочки, чтобы попытаться получше разглядеть что-то под маской. — Вы не согласны?       Валера хотел было пресечь подобные провокации, но вовремя замер, ощутив, как совсем немного — буквально краешком рта — командир улыбается.       Получив сдержанное согласие, Изель довольно засмеялся и состроил гордую мину.       …минуло полчаса пути: Валера предложил понести кого-то из них, а то и обоих, на руках, но, усиленно строя из себя самых взрослых, дети отказались; они рассказывали про свои обычаи и праздники, говоря, как сильно они хотят побывать на Паломничестве — Текуани пообещала через шесть лет принести свой первый трофей, и Капитано её в этом осторожно, не забыв про пару предупредительных советов, поддержал —       они обошли основные поселения, чтобы не вызывать лишней тревоги, и дорога привела их к хижине на окраине — собранной по кусочкам, но всё равно уютной и красочной, украшенной какой-то бойкой вывеской и рядом стройных грядок. — Это наш дом, — объявляет Изель, выбежав чуть впёред и, развернувшись, машет им рукой.       Нутром он ощущает, как командир останавливается — мимолётно прикладывает пальцы к сердцу, и, нахмурившись, тянется рукой вниз —       он не раз видел, как после такого в его ладони появлялся поблескивающий тёмной сталью клинок. — Кажется, там кто-то есть, — осторожно сообщает Валера, чувствуя, как Глаз Порчи начинает пылающе пульсировать. — Вы давно бывали дома? — Э-э, — Изель моргает, пытаясь что-то вспомнить, — кажется, дня два назад? Мы ходили в гости к тётушке… — Какой-то зверь мог случайно туда забраться, если вы оставили еду на открытом месте, — улыбаясь, объясняет Электро-молотобоец, пытаясь сохранять максимально обнадёживающий вид.       …да какие там звери.       Из дома и вправду несёт за версту Бездной. — Вы подождёте здесь, — и это даже не вопрос, а утверждение — кивком Первый из Одиннадцати указывает ему на детей, и сам медленно проходит к двери.       Текуани медленно поднимает на него голову. — Наша мама дома?       …нет, их мамы дома нет.       Валера качает головой, а потом подманивает её к себе — осторожно обхватив его руку, девочка опускает взгляд в землю, а потом оборачивается к брату —       когда она начинает говорить, она улыбается. — Эй! — грубоватым голосом она подзывает растерянно вертящего головой Изеля к себе, протянув руку. — Иди сюда.       После хлопка двери становится очень тихо. Тихо-тихо, будто внутри ничего не происходит — на секунду ему кажется, что в окошке мелькает женский силуэт, осторожно приподнимающий руки вверх.       Он крепко обнимает детишек так, чтобы они уткнулись лицом ему в грудь и ничего-ничего не видели и не слышали.       Он бы предложил им чуть-чуть отойти — но, кажется, у них и без того в сердце достаточно сомнений.       …волна холода кусает пальцы сквозь перчатки, и он различает в звенящем от тишины воздухе характерный хруст.       …       Вдох —       выдох.       ...       Он замечает, как Первый из Одиннадцати, выходя из домика, бегло вытирает перчатки и медленно поднимает на них голову. — Оставьте остальное мне, — прорезав уши, объявляет знакомый женский голос позади.       Валера оборачивается: уже знакомая ему девушка, чьё имя он, увы, подзабыл, с обнажённым клинком стоит, перенеся вес на одну ногу — встретившись взглядом с его командиром, она убирает оружие и, приложив руку к груди, бегло поднимает её в знак приветствия. — Это была мимифлора? — спрашивает она, бегло нахмурившись — Первый из Одиннадцати молча ей кивает, и с его клинка липким клеем к земле тянется мутно-фиолетовая субстанция, будто бы продолжающая цепляться за порог дома.       …он убил её.       Густая слизь волочится по земле, словно несуществующими пальцами пытаясь вцепиться за её выбоины — командир делает шаг назад, резко поднимает клинок и поворачивает запястье, смахивая склизкие останки, разбрызгавшиеся по песку чернильными кляксами.       Изель и Текуани, спрятавшиеся за ним, выглядывают с обеих сторон, и он предупредительно кладёт мальчишке ладонь на голову, мягко поглаживая его большим пальцем. — Да, в дом забралась случайная мимифлора, — бросив косой взгляд на детей, отвечает командир. — Теперь там безопасно.       Когда он добавляет «вашей матери там не было», дети одновременно с облегчением выдыхают.       С сухим смешком хвостатая кивает, поддерживая ту же легенду парой обнадёживающих фраз — она наклоняется к детям, щелкает мальчишку по носу и что-то успокаивающе мурлычет, мельком кинув на него острый взгляд —       Шилонен, точно, Шилонен, как он узнаёт из обращения потянувшейся к незнакомке девочки — они уже встречались на поле боя, и она весьма неплохо орудовала своими чудо-роликами и хвостом.       Она отвлекается на секунду, о чём-то переглядываясь с Капитано, и тот, прочтя неуловимый жест, кивает ему, склонив голову вправо —       а. Им нужно уйти, нет, скорее —       ему нужно увести детей. — Встретимся у меня дома, хорошо? — звонко предлагает Шилонен, подмигнув Изелю. — Там есть такое крутое устройство, мы в нём покопаемся и поищем вашу маму. Скорее всего, она опять в какой-то экспедиции. Куолли у нас такая воительница! Убежала опять далеко — ну я ей, конечно, устрою... Договорились?       Она протягивает руку — брат с сестрой по очереди неуверенно касаются её, как будто бы кузнец сейчас устроит какую-то маленькую пакость, и, наконец, Шилонен протягивает ладонь и ему.       Кивнув, он пожимает ей руку — девушка со слабой усмешкой кивает ему в ответ.       …       На прощание отдав честь, Валера поманил к себе ребятишек, и те, испуганно переглядываясь, подбежали к нему — Шилонен дернула хвостом, будто хотела что-то добавить, но промолчала, переведя взгляд с них обратно на командира.       Они шли недолго, но солнце уже успело скатится бильярдным шаром по горизонту вниз, в свою лунку; на полпути Текуани устала, и он посадил её к себе на плечи, несмотря на слабые протесты — Изель, покачав головой, смело зашагал дальше, уткнувшись носом в землю. — Не горюй ты так сильно, — посоветовал ему Валера, удручённо разглядывая опущенные плечи мальчика впереди, — ещё не всё потеряно, хорошо? Я врать тебе не буду: мало знаю о том, как у вас всё устроено — но если ваша ж Шилонен сказала, что шанс есть — значит, так оно и есть, правда ведь? Или она у вас заядлая врунишка? Ты говори — мы, если что, вернёмся и будем с ней по-серьёзному разговаривать.       Слабо хихикнув, Изель помотал головой, и легкое облегчение согрело сердце — право слово, обещать им что-то хорошее, не зная всей правды, не хотелось — да и вожди-старейшины в их племени точно знают и разберутся получше него — а пока что всё, что ему остаётся — отвлекать ребят какими-то историями, отвечая на их редкие вопросы.       Вот Текуани, осмелев, уточнила, всё ли с мамой хорошо — и он заверил её ещё раз, что их мамы там не было, но они обязательно её отыщут — Изель, стукнувшись ему о колено макушкой, потёр голову и полюбопытствовал, не сделает ли человек в маске чего-то плохого — нет, конечно, не сделает, заверил его Валера, — они прошли мимо высокого динозавра, одним своим топотанием способного заставить землю затрястись; ребята робко попросили подманить его поближе, и Валера, преисполненный неуверенности в подобной активности, всё-таки решился на эту авантюру — существо, проигнорировав его маневры, отвлеклось на каштановый дуб и стало неторопливо поедать его листву, что и позволило ему подсадить Текуани на ветку, чтобы та с опаской, но настойчиво потянулась к длинной шее — так они шли с час дороги, пока наконец скалы не расступились перед ними, обнажая голо-травянистое плоскогорье. — Подойди, — раздался откуда-то призывной шёпот.       Валера обернулся — на вершине холма, маячившего вдали, сложив руки на груди, на них взирала невысокая девушка, и её тёмно-синяя юбка мерно раскачивалась под порывами ветра.       Валера почесал в ухе. Он, кажется, не должен был слышать хрупких девушек с такого расстояния — тем более, шепотом. — Бабушка Ицтли! — воскликнул Изель, поспешно прячась за спину Электро-молотобойца и для надёжности крепко обхватывая его ногу. — М-мы ничего не делали, бабушка Ицтли!       Бабушка Ицтли? Она кого-то ему очень напоминает — голосом и немного — повадками; кажется, они где-то уже виделись, только вот… Где? — Знаю, — тяжелым голосом бросила шаманка, чересчур быстро для её габаритов приблизившись. Перешагивала она через ухабистые ложбинки осторожно и плавно, и постепенно за её плечами заместо заката растекалось полупрозрачное сияние.       Она окинула его взглядом сверху вниз, прищурившись, а потом — звонко щёлкнула пальцами, вызвав волну непонимания у лейтенанта Раевского и испуганный писк у детишек.       Тут же по обе стороны возникли две витающие в воздухе подушки, карикатурно жмурящие неведомо откуда взявшиеся на них глазки. — Куклы, не подушки, — словно бы прочтя его мысли, поправила Ситлали, подернув носом. — Ситлалин, зловещая звезда севера — и Ицпапа, дурное предзнаменование юга — познакомьтесь. — Валера, — коротко и честно признался Раевский, похлопав глазами.       Никаких столь воодушевляющих титулов у него не было. Ну, простите, никаких лордов и северных герцогов в приветствие засовывать совсем не хотелось, да и со всякими дурными звёздами и зловещими предзнаменованиями он бы со своими званиями не сравнился.       По мановению одного лишь резковатого жеста духи-подушки подлетели к малышне, взяв её в оцепление — и замерли в воздухе, позволив более любопытному Изелю осторожно ткнуть в одну из них пальцем. Та, что побольше, — которую Валера про себя обозвал Северной Звёздочкой, — казалось бы, беззвучно замурлыкала и позволила мальчишке подойти ещё ближе. — Ну-ка, — цокнула языком Ситлали, взмахнув вихрем косичек. — Вы все — за мной, ты — в дом, дети — на улице.       Ужин в духовке, вещи в стирке — или какое там было продолжение? Назидательно-приказывающий тон девушки склонил голову в вежливом кивке и, приободрительно обернувшись на малышню, Валера послушно зашагал за неторопливо семенящей шаманкой. По ней сразу видно — много знает. Доверять можно.       Так уж вышло, что из-за разницы в росте ему приходилось делать шаг чуть ли не в замедленной съёмке — и, заметив это, Ситлали со вздохом призвала к себе одну из подушек и поплыла на ней куда-то вперёд.       Скорость их процессии значительно увеличилась.       Валера хотел было поинтересоваться, куда и зачем они направляются, но его опередила Текуани, нервно подергавшая его за рукав. Проделывая супер-секретную операцию и продолжая следить глазами за спиной молча дефилирующей по воздуху шаманки, Электро-молотобоец наклонился, насколько то было возможно при его растяжке, и, приподнявшись на носочки, девочка прошептала ему на ухо следующее: — Это — бабушка Ицтли. Гроза шаманов из Племени Повелителей Ночного Ветра! Очень могущественная женщина.       А-а… Кажется, он припоминает. Это та самая любительница чего покрепче, что подначивала своего Архонта на страшные вещи?       Хмыкнув, Раевский поблагодарил девочку, и лицо её слегка посветлело только для того, чтобы вмиг вновь нахмуриться — насупившись и озабоченно склонив голову, Текуани замедлила шаг, плетясь в хвосте их конвоя.       Её старший брат, неловко улыбнувшись, виновато развёл руками и тоже опечаленно вздохнул, пряча глаза за взлохмаченной челкой.       Он и сам погрустнел вместе с ними — несмотря на то, что дети не застали всего происходящего, они явно догадывались о том, что с их мамой произошло нечто ужасное. Ему не хотелось быть тем, кто будет погружать их в детали — более того, он не в той мере разбирался во всех нюансах натлановских артерий земли, чтобы что-то заявлять — но чисто по-человечески ребятишек было очень, очень жаль.       Да, они любили слушать его рассказы, носиться по полю, преследуя игриво отпрыгивающих юмказавров, требовали с него засахаренных ягод и печенья, что продавали туристам на курорте Амейялко, — но какой бы десерт он ни предложил бы им сейчас, вряд ли бы он смог как-либо подсластить их горе.       Он поднял голову: всей толпой они поднимались куда-то в гору, где в отдалении, на вершине, маячил какой-то покошенный домик, весь залитый в бело-голубые росчерки граффити — где-то между полос выглядывают неуверенные рисунки, словно бы запечатлённые подрагивающей рукой; стены окружены разваливающимися ящиками, в которых цветет позабытая хозяевами рассада, тёмной и ветвистой лозой тянущаяся ввысь — и вокруг — лишь пара деревьев, побросавших свои плоды вокруг поросшей травой тропинки.       Ситлали, сухо стукнув плоскими каблуками, разворачивается к ним лицом и манит его пальцем. — Нет, только ты, — останавливает она шагнувшую было вперёд Текуани.       Девочка замирает, и брови у неё насторожённо хмурятся. — Негоже оставлять детей одних, — протестует Валера, и шаманка, встряхнув головой, вновь щёлкает пальцами: двое уже знакомых духов встают по струнке, защищая брата с сестрой справа и слева, а у плеча Ситлали возникает ещё более абстрактная мелочь — какой-то ушастый комок, внутри которого переливается полупрозрачный перламутровый жемчуг. — Видишь цвет? — задирая подбородок, объясняет бабушка Ицтли, насмешливо морща нос. — Пока он белый — значит, никакой опасности нет. Как только что-то замаячит хотя бы на горизонте — мы сразу поймём. А теперь — иди за мной.       Не дожидаясь согласия, она разворачивается и с трудом вытягивает вперёд не поддающуюся дверь — он не успевает предложить помощь, как шаманка, справившись с препятствием, исчезает в глубине дома. — Мы будем в порядке, — кивает Текуани, слегка насупившись, но сохраняя свою браваду. — Тут есть, чем заняться. — Ага, — вторит ей брат, заинтересованно вытягивающийся в сторону наскальных рисунков. — Мы будем в порядке, хорошо?       Они держатся за руки, смело расправив плечи и нахорохорившись, но улыбки на их губах расклеиваются по краям и подрагивают. — Я быстро, — обещает им Валера, на короткое прощание помахав рукой. — Вернёмся — и отведу вас домой, ладно?       Дети дружно кивают, и он, с лёгкостью приоткрыв заедающую дверь, оказывается внутри.       Обстановка у шаманки отдаёт специфическим вкусом: полутьма и едва ли не мрак, редкие окна высовываются из стен, как подснежники поздним февралём; он то ли в гостиной, то ли на кухне, где маленький стол с глубокими прорезями дерева окружён тремя стульями, у одного из которых отсутствует ножка; маленькая печка, в которой потрескивают угли, примостилась где-то в углу, и над ней висят засушенные цветы и травы — какой-то порошок рассыпан по маленькой тумбе, и рядом с ним соседствует искривлённый нож; пара замутнённых зеркал смотрят друг на друга, отражая чистыми углами обколотые яшмовые фигурки зверей и перьевые амулеты, постукивающие о бетон стен от малейшего порыва ветра — несколько простых тарелок и стаканов оккупируют раковину, и, наконец, он цепляется взглядом за парочку обсидиановых камней, вокруг которых лежат полые кости.       По крайней мере, на первый взгляд они не похожи на человеческие— — Эй.       Он оборачивается; подбоченившись, шаманка опирается плечом на дверной проём, и каштановые бусины занавески, отделяющей одну из комнат от общего зала, стекают у неё по груди и стукаются о бедра — обратив на себя внимание, она торопливо разворачивается и вновь исчезает за поворотом.       Что ж за манера-то такая…       Валера послушно следует за ней, не забывая изучать обстановку — нет, окружение не выглядит опасным, и вряд ли именно его Ситлали решила разделать на наваристый бульон — но шаманка продолжает молчать, стоя к нему спиной. Она уже успела выудить откуда-то большой фолиант, обсыпавший воздух пыльной пыльцой, и в ожидании её слов не остаётся ничего, кроме осмотра тканых гобеленов на стенах — видимо, тут они замещают картины.       Бодрые бойцы в своём воинственном кличе вскидывают копья; раскалывающийся горизонт небес над ними пылает алым — по соседству что-то густо-фиолетовое, как Бездна, пожирает все остальные цвета и поглощает все остальные нити, затянутые кверху — он щурится, пытаясь разобрать, что же там изображено на самом деле, но тщетно; на последнем из гобеленов, ещё не оконченном, чьи-то бело-золотые руки сверху сжаты в кулак, держа меж пальцев что-то, напоминающее спускающуюся вниз петлю — кажется, она обхватывает чью-то шею, но героя ещё не успели вышить.       Где-то, забитое в угол, лежит полотнище, взирающее на него исступлённым взглядом сотни алых глаз. — Подойди сюда, — призывающе манит Ситлали, наконец оторвав голову от книжки.       Он приближается: внутри — какие-то записи на древнем натланском, которые похожи больше на марш торопливых муравьёв в пустыне; Валера непонимающе хмурится, встретившись со строгим взглядом бабушки Ицтли. — Да знаю я, что ты не разберёшь ни буквы, — фыркает она, скривив улыбку направо. — Я пыталась понять, случалось ли такое ранее: и вот, случалось! А, даже не спрашивай, откуда я знаю — знаю всё, что в Натлане происходит, в земле, на земле и над землёй. Теперь можешь бояться, но перед этим послушай: не подвела меня всё-таки память. Лет двести так назад случалось, что мимифлора чужой облик приняла, но не стала людей губить… По крайней мере, сразу. Закололи её до того, как разобрались.       Цокнув языком, Ситлали осуждающе вздыхает и опускает плечи. Нога у неё отстукивает по каменному полу неровный ритм.       ...получается, вот как оно вышло. Если верить словам той, кого прозвали бабушкой Ицтли — а смотрит она так, что хочешь не хочешь, а поверишь. — Вы простите моё любопытство, но что произошло с тем человеком-то? Чей образ она приняла?       Может быть, не всё ещё потеряно. Если они так рассуждают, что мимифлора не стала сразу атаковать — может, она и в самом начале ничего не сделала? Бывает такое или нет — не так уж и близко он знает этих созданий, чтобы судить.       Шаманка, облизнув губы, покачала головой и отвернулась к окну, разглядывая детишек, копающихся близ какой-то грядки с злакофруктами. — Умер, — коротко откликнулась она, не встречаясь с ним взглядом. — С концами, то есть, умер.       Тишина, вальяжно потянувшись, заполнила пространство между ними.       Брат с сестрой за окном продолжили беззаботно играться. — Ну, не знаю, — резко распрямившись, воскликнула Ситлали, рьяно покачав головой. — Кто тогда-то этим нормально занимался-то, а?       Она резво приблизилась к фолианту, подняв ещё больше пыли рваным перелистыванием содержимого — и, хлопнув ладонями по столу, склонила голову. — Поискать можно, — глухо добавила она, слепо скользя взглядом по строчкам. — Поискать можно, авось, найдется-то…       Словно в каком-то исступлении, она потянулась к полке, встав на носочки, и что-то прошипела себе под нос, когда он подал ей заржавевшую шкатулку — покопошившишись в ней, Ситлали выудила пяльцы из светлого дерева, внутри которых трепыхалась неоконченная вышивка — уколовшись о иголку, она вновь прибегла к приглушённой ругани и наконец затихла. — Бабушка, — он словил на себе кислый взгляд, но продолжил. — А я-то вам, простите, зачем? — А, — с усмешкой откликнулась Ситлали, склонив голову к плечу. — Ну, расскажи мне, что знаешь.       Кивнув, он рассказал: в малейших деталях, что мог запомнить, надеясь, что лишнее слово как-то поможет бабушке Ицтли в её изысканиях; стараясь ничего не упустить, перебрал в голове все моменты, вплоть до самого конца — слушая, Ситлали кивала, но ничего не молвила в ответ. — Хорошо, — наконец изрекла она с легкой хрипотцой. — Хорошо. Теперь смотри: я поищу их мать в Царстве Ночи на днях, и пусть мне и заявляют, что тащиться туда сейчас опасно… Тьфу на них, поищу. Смогу — достану, смогу — узнаю, где она. Коли в Царстве Ночи её не будет, значит, она откуда-то выбраться не может — то ли на изнанку попала, то ли провалилась в какое-то ущелье и ногу поломала. Но чтоб мимифлора, да всё ещё живого человека…       Пробухтев что-то себе под нос, Ситлали пуще прежнего нахмурилась. — Говоришь, неделя прошла? — от его кивка шаманка стиснула зубы, покачавшись на месте. — Значит, если она не у источника какого-то или с собой воды не взяла, то дело совсем худо. Но то и то, если она живая хоть, а если нет…       Бабушка Ицтли, агрессивно потерев нос, замерла в застывшей позе, почти недвижимо уставившись в одну точку. — А она может быть живой? — осторожно полюбопытствовал Валера, сглотнув. — Я слышал, не знаю, правда или нет… — Что мимифлоры жрут тех, кого копируют, — перебила его Ситлали, сомкнув руки в замок. — Было такое, но излагают чуть неверно: они находят мёртвое тело и заставляют то подумать, что оно живое — никакого поедания в буквальном смысле там нет, только если мы не за душу и память говорим… Ты ещё не знаешь, насколько мимифлоры любят память — лучший для них деликатес, наверное, оттого, что у самих от рождения ничего, кроме крови и боли, и не было-то. Хотя мне ж откуда знать, я тебе что, мимифлора?       Криво усмехнувшись, Ситлали блеснула прищуренными глазами. — Не похожи, товарищ шаманка, — признался он после внимательного изучения её силуэта.       Ситлали прыснула. — Это почему ж, товарищ офицер? — полюбопытствовала она, покачав головой вправо-влево. — Не похожи вы. Вряд ли б мимифлора продолжила бы жить в таком беспорядке.       Вспыхнув, шаманка грозно сдвинула ноги и что-то оправдательно пробурчала себе под нос. — Я шучу, прошу, простите — мне показалось, что, если я вас спровоцирую, ваши эмоции подскажут мне… — Да-да, замолкни, — посоветовала ему Ситлали, всё ещё дуя щёки. — А вам не рассказывали в детстве сказки? Что-то в духе «не зли бабушку, не то она тебя съест»? — Уши у вас больно маленькие, — почесав затылок, ответил Валера. — Да и руки, вроде как, не мохнатые.       Усмехнувшись, шаманка чуть оттаяла и, сложив руки на груди, оперлась копчиком о качнувшийся стол. — Если она живая — то, как бы плохо б я ни звучала, для нас то — ещё хуже. Понимаешь, о чём я?       Он кивнул.       Если мимифлоры обрели или и до того имели, но не раскрывали способность подражать облику ещё живых людей — значит, они смогут притвориться кем угодно, от чьей-то бабушки до самого Пиро Архонта — и тогда все их планы рискуют отправиться коту под хвост. — Но, скажем, если мы придумаем какие-то кодовые слова? — нахмурившись, предложил он — и Ситлали, поджав губы, покачала головой. — Чтоб ты знал, я уже о том говорила — мимифлоры едят не людей, а их воспоминания. Да, часть утрачивается в процессе, как и тут произошло; особо сильные духом, аль одержимые одной лишь идеей, только её и оставляют — как другие хранят в себе только самые трагичные воспоминания. Но обещать тебе этого никто не сможет — раз на раз не приходится, да и если кто с таким встречался, то, увы, не выжил для того, чтобы нам об этом рассказать.       Поводя глазами вправо-влево, Ситлали со вздохом продолжила: — Вот и получается: если мама ребятишек жива, то нам всем от этого худо — значит, любой из нас сможет оказаться мимифлорой, даже не успев умереть — и я бы боялась больше не людей, стойких духом, а тех… — она прикрыла глаза, постучав каблуком о пол. — Знаешь, коли есть у тебя люди, которые ради одной цели — и в огонь, и в воду, то их-то и нужно оберегать больше всего. Для того-то я тебя и позвала: перво-наперво, малышам скажешь, что маму их поищут — тут вердикта нет, покуда не загляну в омут, — во-вторых, своим передашь, чтобы были осторожнее.       Внимательно выслушав все советы, Валера уверенно кивнул и продекламировал что-то благодарственное, отчего бабушка Ицтли только отмахнулась. — Не считай тут, что я вам помогаю. Я себе помогаю. У меня тоже один есть, пришибленный… Как бы его этим водоворотом за шкирку не унесло куда-то.       Потерев виски, Ситлали ещё раз недовольно вздохнула, пробормотав какие-то нелестные комментарии в адрес неизвестного пострадавшего. — И вы простите, товарищ шаманка, — она ещё раз поморщилась в ответ на такое обращение, — но вы, кажется, сказали что-то… Изнанка? — Ишь, уши развесил, — фыркнула Ситлали, неожиданно по-тёплому улыбнувшись. — Ага, изнанка. Как у холста, как у полотнища — все огрехи там видно. Но это у меня так называли — кто-то скажет перепутье, кто-то обзовёт пограничьем, кто ещё что сообразит… Народ-то на выдумки хитёр, скажи? Но не суть важно — коли душа в Царство Ночи не сможет пробиться, то и останется где-то ходить, неприкаянная, где в призрака обратится, где в ашу… Да, и такое бывает. Ты не спрашивай меня, кто аши такие — увидишь — узнаешь, как говорится. Но это хороший случай — а бывает, что они становятся злыми духами. Особо сильные злые души и материальную форму обрести могут — но это так, для красного словца. Такого за свою жизнь я ещё не видела.       От ещё одного «спасибо вам большое» она отнекивается, дернув головой — а потом, призадумавшись, манит его рукой, вновь проводя через зал к другой комнате.       Та напоминает архив: в углу валяется что-то, напоминающее заваленный подушками матрас, и из-под расшитого неровными обрезками ткани выглядывает какая-то пёстрая книжица; на полках — ещё немного её подруг, название одно хлеще другого; и несколько разных шкафов, тумбочек и ларцов столпились вокруг письменного столика.       Шаманка, взмахнув юбкой, отходит к рундуку, напоминающему многоэтажные здания на окраинах снежнайской столицы: много-много однотипных ящичков теснятся среди вырезанных по дереву орнаментов, и на потерявших свой блеск медноватых ручках проплешины и сколы, но от него пахнет домом и травами — одна за другой шуршат деревянные стенки, и воздух заполняется цветастым ароматом иссушенных листьев и корешков, пока наконец Ситлали не распрямляется и, поворачиваясь, протягивает ему сложенные лодочкой руки.       В них — бахромой обшитый платок, из которого выглядывает когтистая веточка. — Послушай, — сипит шаманка, молча шевеля губами над своим талисманом, — послушай. Поговаривают, давным-давно один правитель, чьё имя давно позабыло само время, послал своих гонцов во все края, чтобы найти лекарство для своей больной сестры. Гонцы скитались по всему Тейвату днями и ночами, пока не нашли деревушку у краев Ли Юэ и Сумеру, горную и почти вымершую. Осталось от неё только двенадцать жителей, и те двенадцать жителей хранили покой своего священного дерева, что могло излечить любые болезни. Гонцы просили его плодов, но его плоды сгнивали; просили листьев, но те падали из их рук и разлетались по ветру; просили кору, но кора осыпалась пеплом, как только её отрывали — пока им не дали один-единственный росток, веточку, что пережила долгое путешествие. Но веточка одна не могла спасти девицу — её посадили в землю, и земля должна была отдать свои плоды — но чем бы её не поливали, деревце не хотело расти. Тогда в сад пришла пожилая мать, и слёзы её окропили землю, и из почвы пробился маленький зелёный росток. Матери, как и того правителя, нет уже давно, и дерево сгорело, сгнило или вовсе отдало свои последние силы, и больше я о том ничего не знаю: но вот что мне ведомо. Один раз — и только один раз оно защитит тебя от любой беды.       Под хриплым кашлем руки у неё подрагивают, и Валера бережно перенимает из ладоней хрупкое сокровище: веточка, оторванная от своего дерева, всё ещё носит на себе зелёные почки. — Зачем вы отдаёте мне это, бабушка? — Потому что так надо, и вопросов мне больше не задавай. Знания множат тревогу, — причитает Ситлали, хмыкая себе под нос. — И не бабушка я тебе! И не товарищ! — Хорошо, бабу- госпожа Ситлали. — Ох, теперь уж и госпожа. Докатилась под конец дней…       Что-то проворчав себе под нос, Ситлали, повертевшись, хлопнула выдвинутыми ящиками и, не оборачиваясь, присела за покошенный столик, подпираемый с одной стороны какой-то обветшалой книжкой. — Ну всё, иди уже, иди, — зафырчала она, подернув плечами. — Больше мне дать и насоветовать тебе нечего.       Он коротко поклонился в знак учтивости, и шаманка, краем глаза уловив его движения, по-доброму прокряхтела что-то неодобрительное и отмахнулась. — Простите, госпожа Ситлали, а можно ли… Скажем, ваш подарок кому другому отдать?       Вполоборота повернувшись, бабушка Ицтли постучала пальцем по столу и, вздрогнув плечами, кивнула.        — Всё, всё узнал уже. Кыш! — с неловкой улыбкой на лице Валера ещё раз поклонился и вышел, проверив, чтобы дверь за ним закрылась до конца.       ...странная она, пусть и добрая по-своему. Почему-то, как ему показалось —       очень одинокая.       ...двое ребятишек, встрепенувшись пугливо отскочили от окна, заслышав шум его шагов. — Э-э, извини-те! — хлюпнув носом, пробормотал Изель, поспешно спрыгивая с подставки для цветочных ящиков на землю. — Мы не подслушивали. Совсем не подслушивали.       Ткнув его локтем в бок, Текуани, взмахнув тёмно-каштановой челкой, подошла чуть ближе, хмуро склонив голову. — Так что сказала бабушка? Она сможет найти нашу маму?       Несмотря на весь свой строгий и отважный вид, девочка незаметно сжимала-разжимала кулачки так, что на ладонях оставались впадинки от ногтей — медленно присаживаясь перед ней, Валера протянул руку к её лицу, и девочка, раздумав пару мгновений, ткнулась в него щекой, продолжая смотреть прямо перед собой. — Бабушка сказала, что попытается. Малость подождёте, хорошо? — обернувшись на Изеля, он подождал, пока мальчик, неловко переминаясь с ноги на ногу, осторожно приблизится и стукнется лбом о его плечо, пряча взгляд. — Мы подождём, — повторила Текуани, сглотнув, и печально полуприкрыла глаза. — Мы подождём, обязательно…       Он бережно погладил её по голове, и девочка, вздрогнув, прижалась к его груди лицом, глухо и шумно выдыхая. Одной рукой она подтянула к себе старшего брата, и тот, тоже неуверенно помявшись, подставил ему свою макушку и позволил заключить себя в объятия. — Держи, — тихо объявил он, мягко дотронувшись до плеча Изеля — мальчик, вдрогнув, поднял на него голову и похлопал глазами.       Валера выудил из нагрудного кармана подаренную шаманкой веточку и, дождавшись, когда малыш неторопливо и осторожно протянет ему руку, вложил её в раскрытую ладонь. — Ваша бабушка — то есть, бабушка Ицтли обещала, что эта штучка сможет ваш защитить. Не теряйте её, договорились?       Засопев носом, брат с сестрой закивали, постепенно от него отлепляясь и, чуть пошатываясь, отошли подальше.       Он осторожно похлопал Текуани по плечу, напомнив ей, что она большой молодец — погладил по голове Изеля, пообещав ему, что он со всем справится —       когда Валера обернулся, он увидел, как вышедшая из дома шаманка медленно покачивает головой, растягивая губы в печальную улыбку.       По её выражению лица можно было предположить, будто бы бабушка Итцли наперед знала, что так и будет —       кивнув им на прощание, шаманка взмахнула цветастой юбкой и хлопнула дверью. — Я не глупая, я понимаю, — тихо прошептала Текуани на ухо, приобнимая его за шею. — Я знаю, почему все взрослые так себя ведут. Это же была наша мама, да? Та мимифлора, что вы убили.       …хотелось медленно покачать головой, но до того, как он успел это сделать — девочка грустно улыбнулась и, кивнув, опустила голову ему на плечо.