чуть-чуть правдивые сплетни

дивертисмент I: «любя, раздели участь любимого»

Девять лет до начала основных событий истории.

      Мягкий, почти неощутимый снег припорашивает зимний сад за окном.       Выглаженные дорожки бережно проступают сквозь сугробы, словно бы по велению хозяина особняка оставаясь девственно-чистыми перед лицом непогоды; впрочем, так отзываются о ней разве что кучера и курьеры, которым, увы, придётся пробираться сквозь метель к пунктам своего назначения; Александра Николаевича Спасского в таком состоянии дел устраивает абсолютно всё.       Признаться, снегопаду он даже рад: можно чуть-чуть, тайком от семьи, приоткрыть окна в кабинете и позволить дружелюбному, пронзительно-холодному ветру поиграться в покоях. Ксюшенька, без всякого сомнения, осудит его за подобное пренебрежение к собственному здоровью, но, скажем, если ей о том не сообщать…       Как бы то ни было, сегодняшняя дата знаменательна разве что очередным думским собранием, на которое он, всенепременно, обязан явиться. Обсуждаемый вопрос, разумеется, действительно крайне важен в рамках государственной политики, но его реализация и так будет отложена как минимум на парочку лет, да и какого-либо значимого влияния на принятое решение Александр оказать вряд ли сможет.       Их род, несомненно, весьма древний и уважаемый, оставил после себя не только славное имя, но и неплохое влияние: но, возможно, главное место в нём сейчас отведено не совсем правильному человеку: чересчур мягкому и недостаточно прозорливому — возможно, так бы выразился отец, светлой ему памяти, но — позвольте не согласиться — всё-таки Александр в полной мере справляется со всеми своими обязанностями и даже, если позволите немного похвастаться, успешно разбирается с различными кознями!       Путём крайне устрашающего вида. Как вам? Право слово, он не сможет похвастаться ни широтой плеч, ни колкой шевелюрой, но парочка карт в рукаве у этого фокусника спрятаны —       впрочем, вам пока не стоит о них знать.       Давайте вернёмся к зимней сказке.       Итак, в нынешний четверг — знаете, четверг ещё и такой неприятный день, словно бы конец недели, но ещё не совсем, оттого и тягот на душе куда больше, чем предвкушения отдыха — в нынешний четверг Александр Спасский обрядился в свою монашескую рясу — и вовсе не рясу, прошу заметить, а в крайне элегантную белоснежную мантию, совсем немного украшенную серебристыми цепочками эполетов и парой орденов на мундире с тёмно-вишнёвой лентой, мундир, к слову, пусть и парадный, но достаточно свободный, излишний дресс-код нам ни к чему — в свою монашескую рясу — и отправился к зданию, где проводилось очередное заседание Государственной Думы.       Время от времени опираясь на трость, что служила ему скорее декоративным элементом, нежели чем — нежели чем-то действительно полезным и пригодным для жизни, князь Спасский легким кивком поблагодарил уже ожидающего за воротами кучера, и колёса застучали по сухой, засушливой без дождя мостовой, где даже грязь не смела забраться в проёмы брусчатки.       Один из самых старинных дворцов Свят-Софийска, не построенный, а лишь приспособленный для дел политических Таврический: песочные стены, как слои торта, украшены сливочно-белой, сдержанной лепниной, гостей и новоприбывших встречает шестиколонный дорический портик и треугольный фронтон; холодный, голубоватый свет из симметрично выстроенных окон падает на редкие кустарно-елочные украшения, постриженные в соответствии со строгими канонами — угодья скуки, не иначе, и в них ему предстоит провести как минимум часов пять.       Не то, чтобы Александр Николаевич любил отлынивать от своих гражданских обязанностей.       О, он просто обожал это делать.       Перекрикивающий друг друга и смешивающийся в фоновое бурчание гул голосов, беспрерывный кашель, шорох бумаг, редкие крики, эхом цокот каблуков по массивным коридорам, занавешенным малахитово-зелёным бархатом; деревянные скамьи и пересаживания без конца, из комитетских залов — в главный и обратно, с редким отлучением в столовую, почти как по ритуалу: непоколебимые, что статуи, жандармы у стен, которым он любил чересчур активно улыбаться — тусклое светопреставление, пустой фарс, ничего более; хоть неповоротливая система и пытается шестерёнками неумолимой эволюции сдвинуться в сторону парламентаризма, Александр Николаевич предполагает, что она скорее развалится по пути, чем доползёт до своей цели.       Верховная и неоспоримая власть в их стране принадлежит Архонту, его слово — закон, как бы суров и как бы несправедлив он ни был; вслед за ним идут Предвестники, в зависимости от своего желания, способностей или, ещё раз, желания — занимающие пост министров или градоначальников, ввиду редкого исключения; оставшиеся начальники распределяются в соответствии с весом в дворянском обществе; выскочек здесь не терпят, точно так же, как и беднягу Михаила Михайловича, тщетно пытающегося устроить на пепелище какой-то мало-мальски внятный конституционализм; из целого сборника его идей до общества доходит разве что десяток, да и то исправленные и обкусанные до безобразия; как бы то ни было, в своих размышлениях Александр немного отвлёкся.       Ему на этом празднике жизни отведена торжественная, немного незатейливая, но, быть может, даже значимая роль: привлекать внимание своим цветущим видом, и он с ней справляется, как никто иной.       Александр Спасский — настоящий цветок этого общества, хоть собирай букеты на восьмое марта. И это отнюдь не его собственное мнение: судя по шушуканьям по углам и косым взглядам некоторых курий, у многих из присутствующих, к его величайшему сожалению, флористическая аллергия.       Каждое место пронумеровано, и свои цифры он выучил назубок; соседствующие с ним лица, слава Царице, весьма приятны для лицезрения, что нельзя сказать об остальных: он уже не раз пытался деликатно намекнуть Митрофану Федуловичу о том, что стоило бы посетить стоматолога, чтобы лишить собравшихся депутатов столь восхитительного аромата, но, увы, титулярный советник Ивков его скромные потуги проигнорировал.       Сухо звенит первый колокольчик. — Прошу занять свои места, — объявляет председатель, и шуршат роскошные, тяжелые ткани, сюртуки и манжеты, скрипят цепочки орденов и потираются бока и медали; скудный, скупой солнечный свет стучится в оконца под проминающиеся сиденья; секретарь подсчитывает и объявляет присутствующих: триста сколько-то два против пятидесяти отсутствующих по уважительным причинам и без оных; зачитывается повестка дня, монотонно и деловито-усыпляюще, пункт первый — о мерах по поддержанию общественного порядка в центральных и южных губерниях, докладывает господин Столыпин, министр внутренних дел; второе чтение законопроекта о порядке землеустройства крестьянских хозяйств и чей-то запрос о применении вооруженной силы при разгоне рабочего собрания в городе Н.; сообщение Сената о толковании закона «О печати»; рассмотрение вопроса о дополнительных ассигнованиях и многом ином под краткой сводкой «разное» — где-то на третьем Александр учтиво зевает в тряпочку.       «Господа собравшиеся» льется в уши, как парное молоко, «прошу уделить внимание, считаю необходимым донести» — вслушиваясь в речь Петра Аркадьевича, бойкую, даже немного агрессивную, некоторые дворяне с проступившим на лбу потом поправляют галстуки; в последнее время всё больший ход набирают забастовочные движения на редких фабриках, причиняющие, тем не менее, немало беспокойства бывшим хозяевам: ходят толки и перешептывания, что не стоило и отпускать «этих зверей» на вольную жизнь —       жернова прогресса неумолимы — по крайней мере, с таким мнением солидарен князь Спасский. Скромное, совсем не навязываемое мнение: каждый выбирает в этой жизни свой путь, и предсказать его окончание под силу крайне немногим; в отличие от многих заседаний Сената, где он по полному тому праву присутствует, данное собрание — открытое, и с вершин своих трибун аристократия может наблюдать подогревающийся пыл в глазах редких промышленников, все-таки разглядевших хоть толику смысла в собственном присутствии.       Они съедят многих из них с потрохами, раскрошат прямо в печи и переплавят на быстро заржавеющие памятники; ряд консервативных семейств взял себе за правило всячески воспрепятствовать новомодным движениям, и пока что разрозненная курия будущих капиталистов мало что может им противопоставить.       Интуиция подсказывает Александру, что подобное состояние дел недолговечно. Пройдёт лет двадцать — а, может, с какими-то умельцами и многим меньше, — и уже заседающим ныне в чинной зале придётся не так уж и сладко.       Вопрос с народом, волей и землёй остаётся до сих пор спорным: матушка-Царица не смогла выбрать более подходящего решения, чем то, к чему они пришли сто двенадцать месяцев назад, и в любом случае нашлись бы недовольные — если страна не сгорела в революционном пожаре — и то можно назвать успехом.       Кто знает, что ждало бы Снежную в каком-нибудь непримечательном октябре–декабре семнадцатого.       Под шум в зале, восклицания «под прикрытием слова «порядок» нам вновь предлагают произвол, господа!» министр внутренних дел передаёт слово тщедушному человечку во фраке, что вещает про юридические тонкости нынешней цензуры, в которые никто толком не вслушивается: в ответ на приглашение к обсуждению следует лишь напряженная тишина и нервное покашливание, задние трибуны сдержанно прыскают и стыдливо замолкают, кто-то ворчит что-то соседу на ухо, но нет смысла спорить с уже принятым законопроектом: всё, что им остаётся — лишь сухое толкование.       Ни программы кредитования бывшего и настоящего крестьянства, что так любезно пропагандируют некоторые представители Банка Северного Королевства, ни увеличение расходов на строительство железных дорог, ни даже важнейшая дискуссия по поводу законности применения силы в уездном городе Н. (завершающееся строгим «действия местных властей соответствовали текущему законодательству в полной мере» и не допускающее разногласий), не тревожат собравшихся так сильно, как нынешний, наиболее острый и актуальный вопрос.       Сообщение Сената, подписанное Советом Министров и Одиннадцатью, под скромным названием: «О положении дел в землях Юго-Западного Предела и мерах по восстановлению государственного порядка» скрывает под некротическим канцеляризмом нечто большее, чем многие из них могут вообразить.       Стоит председателю проронить первое слово, как трибуны оживляются: прошу слова по порядку, требую разъяснения формулировок, протестую! — ещё не совсем ведомо, чему же тут протестовать, но Александр Николаевич слабо и обречённо улыбается.       Его соседка и старая подруга, Майя, что сидит по левую руку, укоризненно поджимает губы и качает головой.       Если сжать всю речь в лаконичную суть, то она будет такова: они снова поведут войска на Нод-край.       Когда-то давно захваченная — или же присоединённая, как выражаться было правильно и нужно — земля находилась под безусловным протекторатом Снежной, включавшем в себя допустимые поползновения в сторону суверенности. Не более, чем для баловства и общего приличия — и возможности откреститься от чужих грехов, списав их на неудачливых управленцев или коррумпированных чиновников.       Политика — это грязное дело, и в том нет ничего зазорного: злитесь ли вы на мух и тараканов, что разводятся в беспорядке или же все-таки принимаете это за естественный ход вещей? В чистой воде жизни нет; в любой сфере заводятся свои вредители и паразиты.       Думать о благе общества — это, как предупреждал его отец, одновременно и есть величайшая людская глупость и наивысшее проявление человечности.       Александр Николаевич Спасский очень хотел быть человечным.       Поэтому в политике, пожалуй, ему и оставалось только, что прослыть дураком.       Если и люди считают его немного не от мира сего —       они не то, чтобы сильно ошибаются.       …гораздо интереснее послушать про заседание, не правда ли? Давайте перейдём к делу. — Если мы обратимся к небезызвестным «Предварительным исследованиям верований Сангономии», то мы, несомненно, сможем узреть основные поводы к нападению. Вышедшие из глубин моря жители не были способны к самостоятельному обеспечению собственной жизни, голодали и не были приучены к труду. Война стала единственным возможным средством для их выживания, — несмотря на добродушную усмешку из-под залихватских гусарских усов, герцог Оболенский не скрывает легкого высокомерия по отношению к тем, кого он обозначает в собственной речи.       Правая сторона залы, пораздумав с мгновенье, начинает рукоплескать. — И, как мы можем заметить, — добавляет граф Трубецкой, Георгий Львович, чинный, пожилой старик, сидящий по правую руку от предыдущего говорящего и непременно постукивающий пальцами каждый раз, когда кто-то открывает рот вне его молчаливого дозволения, — ничтожные островитяне не были способны на активные боевые действия, стоило им лишиться покровительства своего божества. — Божества! — раздаётся откуда-то по левую руку низкий, но бодро-нахалистый голос бывшего майора-прокурора, В.Д. Кузьмина-Караваева, чьё имя Александр, признаться, чуть запамятовал — то ли Владимир, то ли Владислав, — с этими именами на «В» беды не оберешься. — И с каких пор в Сенате вообще употребляется это слово, господа?       Правое крыло недовольно шушукается; граф Трубецкой хмурит густые, дерганные брови, напоминающие перья взъерошенного ворона, Дима Оболенский морщится с кривоватой усмешкой, и пальцы его чуть крепче обхватывают трость, увенчанную львиной гривой; Викуся Бобринская, его старая знакомая, душенька, совсем покраснела и что-то интенсивно шепчет в ухо своему мужу, едва продирающему глаза и похрюкивающему от внезапного пробуждения. — И стоит ли нам, благочестивые мужи и не менее благочестивые жёны, в вопросах столь острых отсылаться без меры на дела давно минувшего прошлого, изложенные ещё необученными, младыми летописцами, что могли и ошибиться в своих измышлениях? — Владимир, точно, он Владимир — или всё-таки Владислав?.. ах, дурная его голова, — Дмитриевич чуть приподнимается, помогая себе раненой рукой, что давно срослась неправильно после одного из сражений; он чуть меняется в лице с едва заметной болью, но виду не подаёт и лишь прямит спину пуще прежнего. — Даром, что жители какого-то инадзумского островишки пошли войной на более могущественную соседку — мы все видели, чем это закончилось и чем это заканчивалось из раза в раз. Зачем вам этот несчастный клочок земли, и ради чего вы хотите похоронить там столько солдат? — Вы довыступаетесь с речами, не вяжущимися с военным мундиром, товарищ, — резюмирует граф Бобринский, едва ли не прикрикнув на оппонента в порыве нравоучительных речей. — Солдаты должны служить своей Родине так, как она служит им!.. — То есть не должны никак, — шипит его соседка, боярыня Майа Манухина, грозно вскинув рукава с взметнувшимися алым пожаром кисточками. — Ну же, Мими, милая, — тихо проговаривает Александр, бережно похлопывая её по предплечью.       Майя фыркает, нахмурив нос: она потеряла старшего сына на одной из присоединительных войн, и с тех пор протестует против каждого милитаризованного акта, пусть тот и может несколько положительно сказаться на общем устройстве… Тем не менее, её пацифизм завиден и почитаем, увы — ему самому нужно лавировать меж айсбергов противоречий, чтобы не затонуть, как одному небезызвестному круизному лайнеру… Ах, помнится, такие деньги за первый класс — и каков результат?..       Впрочем, он отвлёкся. Дискутирующие мужи мелькают перед глазами своими бросками-жестами, исказившимися лицами, и дрёма пытается подкрасться сзади, приобнять его за плечи и погрузиться в сон — ужасающая наследственность. Его прародители, действительно, предпочитали долгие сны долгим обсуждениям.       Текущая повестка ясна и кратка: Снежной нужен Нод-край, а Нод-край не спрашивали — а Нод-край нуждается в Снежной. «Союз снежнайского народа» и близкое ему «Снежнайское собрание» носят белые знамена в честь старой Гвардии — они поддерживают наступательную операцию и требуют немедленного введения войск; группка активистов из Светлолесья, обозвавшие себя «Архангельскими детьми», выступает Царица знает, за что: за всё плохое против всего ужасного, судя по всему; бывшие земцы во главе с герцогом Шаховским критикуют все предложенные идеи и яро отстаивают независимость текущих модернизационных процессов страны, уделяя отдельное внимание развитию новой экономики; мелкопоместный Серёжа Смирнов и его группа, за спиной которых стоял бывалый капитал Коновалова, официально свою позицию не озвучивали, но явно клонились влево; граф Маврикий Дмитрий-Мамонов изо дня в день закидывал газеты своими демонстративными записками явно националистического характера, яро критикующими всякого иноземца — в последнее время, правда, поговаривают, он заперся в своём подмосковном имении и продолжал передавать свои письменные поручительства конституционно-кабалистического содержания через подручных…       Новые капиталисты и презрительно обзываемая «презренная интернациональщина» в лице красных (и «красножопых», как вскользь полушутливо-полувсерьёз поговаривал его товарищ, полковник Раевский) на стрелку (как поговаривал ещё один его товарищ, правда, к титулу не приставленный) не явились. Первые не были приглашены, вторые — демонстративно на опережение заявили о своём «активном и пассивном и всяческом бойкоте пустословных сборищ», коим в их глазах и являлся Сенат. — Мы должны уяснить следующее: нам нужна война, — объявляет Лева Трубецкой, видный ястреб белого крыла, приосаниваясь и ошарашивая половину аудитории своим звучным голосом — другая же подскакивает, только решившая немного прикорнуть под дребезжащим брюзжанием его же деда, храни Царица его почки и печень, достопочтенного Мирона Львовича… Кажется, у них в семье принято называть сына в честь деда, и так по кругу? Ай, неважно, он совсем уж отклонился от курса: — Нам нужны столь немногочисленные ресурсы, о которых вы, товарищи, столь многократно лестно и нелестно отзывались, и ничье, даже самое уважаемое мнение — а мнения всех собравшихся я безмерно, господа, уважаю, — не изменит существующего факта. Мы должны в который раз доказать этому миру, что мы — величайшая континентальная держава всего региона. Не стоит забывать и о том, что нам кровно нужен выход в порт — и Нашгород обеспечит эту возможность. Технически и организационно они много крат слабее. Кто-либо видел нод-краевскую армию в лицо?       Зал рукоплескает; зал ободрительно хохочет. — А как же знаменитые детишки Морозной Луны? — взрывается хохотом Степан Бобринский, похлопывая по подлокотнику обитого бархатом стула. — Как же детишки? — О, разумеется, и та жрица, помните? Совсем молодуха, зато, поговаривают, фигурка у неё ничего! — А-а, Лайла? Лайула? Лайона? Тьфу, забудьте, господа — разве ж имя в ней самое главное? — Не боитесь ли вы, господа, что она оговорится с животинкой закидать нас плодами собственных трудов?       Знатные мужи разливаются гулким смехом, подобно детям, над очередной блещущей оригинальностью шуткой — их немного, но громкое меньшинство затмевает большинство. Их соседи неодобрительно качают головой, упирают взгляд в пол, поджимают губы и хмурят брови, но молчат в своём большинстве — он сталкивается взглядом с майором Кузьминым-Караваевым и пытается одним лишь подергиванием века пресечь его благородные попытки остановить этот балаган.       Пора и ему самому брать ответственность. — Мои друзья, — мягко и почти негромко начинает он, и кто-то всё ещё вещает, но то не стоит отдельного внимания. — Я понимаю, почему сей вопрос столь важен для многих из нас, и не могу отметить выдающегося рвения некоторых из моих коллег. Оно, признаться, меня удивляет и даже поражает.       Они постепенно замолкают. Димочка Оболенский смотрит на него с явным неодобрением, надув веснушчатые щёки; его светлость герцог Милорадович взирает на него снизу вверх с явной едкой колкостью, сравнимой разве что с колкостью его давно небритой щетины, которая, судя по всему, является достойнейшей попыткой в отпускание купеческой бородки; старый Лев Георгиевич сухо поскрипывает похрустывающей челюстью, сдвигая её вправо-влево вместе с вставными зубами.       Карикатура. Он ещё и белую мантию надел, к тому же — по сущему недосмотру. Традиционную серебряно-голубоватую невовремя бросил в стирку, вот же его Ксюшенька отругает потом за такие новомодные веяния… Ещё и слушки пройдут, что, дескать, князь Спасский то, князь Спасский сё…       Да не присоединялся он ни к какой коалиции! Не ходил в театральные залы соблазнять юных дам! Не скитался по кладбищам — ладно, вот это было, это их общая традиция, тут уж ничего не попишешь — и уж точно не воскрешал никого и мёртвых! Это, увы, ему не под силу.       …к большому его сожалению. — Я предлагаю всем взять небольшой перерыв в наших рассуждениях, что заходят порою до достаточно отдалённых от сути вопроса тем, — продолжает он, сохраняя безмятежную улыбку всепринимающего и всепрощающего отца. — К тому же, наше решение — лишь совет, а не настояние.       Полномочия что Думы, что Сената весьма ограничены. Никоим образом не дано им воздействовать на Предвестников, разве что издать немногозначащий указ да иную записульку, где будет расписано то или иное предписание — и то останется на суд того, к кому это предписание и будет обращено. Так, достопочтенный господин Второй из Одиннадцати, похоже, нисколько не обременяет себя столь сомнительным делом, как прислушиваться к кому-либо, кроме гласа собственного разума — а вот госпожа Седьмая из Одиннадцати всё-таки после долгих негодований пошла на некоторые уступки и прекратила тренировать свои боевые механизмы в непосредственной близости от столичных крепостных стен.       Отодвинулась, правда, на сущие метры и стала всё чаще целиться в боевые башни… — Я не могу не согласиться с Его Светлостью, — бурчит Дима Оболенский, сцепляя руки в перчатках в неразделимый замок. — Мы, извольте, действительно попусту тратим драгоценное время. Голосуем, коллеги! За войну! — За маленькую, но победоносную, — мрачно бросает Майя, и кристалл подле её ладони загорается алым.       Бледно-голубоватые, почти серебряные вспышки тут и там разрежают воздух: среди них немного красных огней, сиротливо приютившихся не в своей компании; чьи-то внимательные сероватые глаза он чувствует у себя на затылке.       Они ждут его решения?.. Вряд ли. Распределение голосов неравномерно, и у него их и впрямь больше, но паразитирующая идея чересчур захватила умы сидящих подле него.       К тому же, так предписано судьбой — ему рассказали по секрету.       Снежная пойдёт войной против Нод-края — короткой, но победоносной. Кровопролитной, но успешной. Жестокой, но эффективной.       Они даже не будут называть её «войной», считая это слово недостойным для чего-либо, кроме последней схватки с Селестией, что должна увенчать имперский герб последней, самой яркой звездой.       Они захватят один из островов, превратив прошлое и без того дышащее на ладан правительство Нод-края в руины; они построят Конструкторское бюро и будут охотится за свидетельством существования Лунной богини, а Лунная богиня, тем временем, на время их оставит…       …это будет многим позже. История будет бороться за своё русло, и судьба будет брать бразды правления в свои руки, и она предпримет множество попыток вернуть всё на круги своя, но этому миру предначертано изменится. В лучшую ли сторону? Насколько ему известно, революции питаются лишь головами собственных детей — но если такова цена?..       Можно ли изменить неповоротливое, тяжеловесное будущее, если тебе оно известно?       Сомнительно, очень сомнительно.       Особенно если ты слышал его только в смутном пересказе.       Выдыхая и прикрыв веки, князь Александр Спасский голосует «против», и десяток голубоватых огней сменяется пламенем заката.       …увы, будущее ему неподвластно.       Однажды он уже       пытался.

────↻────

      Мама с папой говорят, что он — очень умный и сообразительный мальчик. Говорят они почему-то это, как ему кажется, с какой-то долей беспокойства, но Саша не совсем понимает, в чём причина таких расстроенных чувств.       Если судить по всем критериям, то он — большой молодец. Выучил эту нудную этику, ведет себя очень пристойно, не чавкает за столом и даже пачкал скатерть всего лишь два раза из семи.       В школу его не пускают. В гимназию — тоже. Его учат на дому, потому что князь Спасский и княгиня Спасская считают это наиболее приемлемым и эффективным методом обучения.       По крайней мере, так они говорят вслух. Возможно, всё дело в том, что он достаточно быстро ухватывает материал, и другим ребятам с ним могло быть некомфортно. Он понимает — понимает тревоги родителей по этому поводу.       …тем не менее, семилетнему Александру — Саше Спасскому очень скучно.       Из всех развлечений есть только чтение книжек, прогулки по саду и игра на фортепиано. Всё это он уже тысячу раз перепробовал, и у него есть затеи куда интереснее.       А именно: помогать людям! Он очень любит помогать. Вообще, папа говорил, что для них это — естественно, потому что они были рождены добрыми. Точнее, как говорил папа, они были рождены для благой цели, но когда Саша пытался докопаться, что же это была за цель, папа говорил, что всё это было слишком давно для того, чтобы задаваться подобными вопросами сейчас. — Дела минувшего прошлого, сын, — отвечал Николай Аркадьевич, не вдаваясь в детали и вновь погружаясь в расходную книгу.       Его отец был очень чинным и статным. Прямо как красивая статуя! Он был, наверное, по природе холодным, каким холодным бывает лёд, но он не был отстранённым! Он просто был очень сдержанным и не очень любил общаться с людьми, предпочитая уединение. К тому же, папа рассказывал, что люди бывают разные, и они относятся к особому слою: не потому, что они выше других, а потому, что они должны помогать тем, кому повезло меньше, но делать это крайне деликатно, чтобы никого не задеть.       А-а ещё потому что существовала тысяча и одна штука нудных дворянских правил. Тьфу-у.       А ещё у папы были заострённые уши! У мамы не было, у брата не было, да и у него самого — тоже не было, а вот папе повезло. Когда Саша уточнял, отчего ж в жизни-то такая несправедливость, отец почти незаметно улыбался, рассеянно гладил его по голове, не отрываясь взглядом от своих бумаг, и говорил, что если он очень-очень сильно захочет, он тоже сможет такие себе со временем отрастить.       Сколько Саша ни пыжился, уши отрастить не удалось. Вместо этого вырос нос, и, взбудоражено вдохнув и на всякий случай разрыдавшись, он поспешил к папе, чтобы исправить свой шнобель.       …в общем, оказалось, что они умеют менять внешность, но не все и как будто бы не всегда, а всё потому, что у него оказалась грязная кровь.       Саша решил, что её надо почистить, и не нашел ничего лучше, кроме как сделать через всхлип резкий порез на руке и промывать его водой из-под крана.       Мама, когда увидела, хлопнулась в обморок. — Если что-то грязное — значит, его надо сделать чистым, — с улыбкой пояснил он отцу, и брат, втиснувшийся в огромное кресло вместе с ногами, издал смешной крякнувший звук.       …ему объяснили, что в так называемой «грязной» крови нет ничего плохого: многие, как пояснил отец, были такими же, как и он, потому что популяция их изначального рода значительно сократилась. — Некоторые держатся за эту концепцию, — почти безэмоционально разъяснил отец, перевязывая ему руку. — Дворянская кровь считается голубой, но ты, мой милый друг, уже проверил, какого она цвета, и я попрошу тебя больше не экспериментировать. — Но это же неправда, — надулся Саша, засопев носом. — Ложь. — Когда-то давно тот народ, что жил на наших землях, был очень-очень светлым и бледным из-за недостатка солнечного света, и на коже ярко проступали вены. Ты ведь знаешь, какого они цвета, так ведь?       Саша послушно кивнул.       Он вообще очень много всего знал!       Но вот эта тема оказалась скучной: в общем, когда-то дворянами были исключительно альвы, а потом ситуация изменилась, и, как говорил отец, к лучшему — народ альвов был слишком мал для того, чтобы успешно размножаться без людской помощи. — Па-ап, — позвал его тогда Саша, вперившись в отца любопытным взглядом. — А как альвы размножались? — Капустно-аистным способом, — буркнул вместо отца брат и закатился смехом.       Брат шутил редко, потому что тоже учился быть сдержанным и вежливым, как-то подобало в их обществе: но Саше эти шутки очень нравились! Федя вообще был очень добрым и тёплым, когда не притворялся серьёзным, и ему нравилось, когда брат вместе с ним запускал механические машинки на скорость: в них стоял какой-то любопытный механизм, и, если сильно отвести руку назад, игрушка хорошо разгонялась.       А ещё у брата были способности. У всех в их семье, кроме мамы, были способности! Папа очень хорошо умел лечить других: правда, после этого ему самому становилось немного нехорошо, и, бледнея, он часто просил оставить его на совсем чуть-чуть в одиночестве и долго сидел в кресле, прикрывая лицо руками.       Боль, как говорил папа, бывала не только физической. А ещё и пси-хо-ло-гической. Вот.       Такой Саша пока ещё не знал.       А вот у него никакие чудеса делать почему-то не получалось: родители только украдкой смеялись, когда он неистово щурился в попытках прочесть чужие мысли (это вообще, как папа говорил, очень просто!) или дул щёки, тщетно пыхтя над все никак не поднимающимся листочком бумаги.

(если бы он знал, что заготовлено для него в подарок судьбой, возможно

он бы отказался).

      …когда он вырос, способностей не появилось, зато у брата появилась девушка.       Вселенская дисгармония и мировой дисбаланс. То есть ему: сидеть дома и снова корпеть над энциклопедиями, а брату — гулять?       Вопиющая несправедливость. И пусть ему было уже четырнадцать, а брат был на четыре года старше, сей факт несправедливости нисколько не умалял: в конце концов, именно Федя — о-о, нет, по-важному — Феодор! — должен был стать следующим главой рода.       Алексаше, так сказать, посоветовали посидеть на отшибе и сильно не высовываться, и он был этому событию донельзя рад.       Ему куда меньше в жизни придётся кривить лицом и изображать из себя что-то крайне вежливое и учтивое, когда этого совсем не хочется делать. К тому же, получится выезжать из Свят-Софийска, куда только глаза глядят, и никакие светские драмы не смогут преследовать его по пятам. Загляденье.       …Девушка у брата была очаровательной: вежливой и скромной в присутствии его родителей, но чуточку более смешливой в их узкой компании — она скрытно делилась с ним сладким и умела хранить даже самые страшные и компрометирующие секреты.       Она даже никому не пожаловалась на то, что он по чистой случайности и капельке злого умысла выел сердцевину торта, что она лично приготовила Феде: это была такая отложенная месть за то, что в десять лет брат выковырял ему самому в днерожденческом торте ужасные дырки. — Ну, — попытавшись выкрутиться, пояснил тогда Федя, отводя взгляд куда-то в угол. — Торт же как назывался? Муравейник. А что, как нам известно, есть в муравейнике? Правильно, дырки. — Дырки есть только в твоём воспитании, — беззлобно фыркнула мама, слизнув с пальца обсыпавшуюся глазурь. — Дорогая, — мягко поправил её тогда отец, обескураженно разглядывающий раздавленное месиво, которое должно было представлять из себя праздничный десерт, — давай будем говорить «пробелы». В воспитании нашего старшего сына действительно, как бы то ни было прискорбно, закрались некоторые пробелы, но все они весьма незначительны и — — Не бурчи, — тепло отозвалась мама, незаметно проделав в торте ещё одну дырку. — У нас самые лучшие и самые воспитанные мальчики.       Его семья была счастливой. И должна была стать только счастливее, когда к ним прибавилась бы ещё одна личность! Особенно, когда эта личность совсем не против стать соучастником их маленьких преступлений.       Алексаша по натуре был очень любознательным ребёнком и терпеть не мог различные запреты, которыми отец сеял всюду, прикрываясь смутным «ради твоего же блага»: да он уже прочитал всё про эту алхимию и тайную магию! Все-все фолианты, что прятали на самых верхних полках. У них, в конце концов, была лестница, и не совсем понятно, на что же все надеялись.       Видимо, на госпожу Архонта, чистую удачу и его совесть.       Кто-то в этой команде героев явно недорабатывал.       В один распрекрасный день, когда он снова юркнул за тяжелую, украшенную изразцами дверь, Алексаша зачитался до самой темноты и пропустил тот коварный момент, когда за дверью послышались знакомые шаги.       От разоблачения его спасла только чужая ладонь, прикрывшая ему рот и утянувшая вслед за собой: спрятавшись за тяжелыми занавесками, они вдвоём старались не дышать и переглядывались между собой: Алексаша — с явным удивлением, а незнакомая ему тогда девушка — с легкой искоркой смущения и почти авантюрным азартом. — Прошу меня простить, но я не был уведомлён о вашем визите, — начал было раскланиваться Алексаша, как учили, но девушка мягко хихикнула и покачала головой. — Я — я тоже прошу меня простить. Я искала Федю и немного заблудилась. Ваш отец, наверное, будет сильно ругаться…       Он поспешил заверить новую знакомую в том, что такого не произойдет. Их папа вообще не очень любил ругаться, предпочитая немного выматывающие, но более действенные переговоры.       …Девушку брата звали красивым именем Аврора.       У неё было множество положительных качеств и щепотка недостатков: но самым главным было то, что брату она нравилась — и, как понимал Алексаша по мягким улыбкам и взглядам украдкой, — брат был вместе с ней счастлив. Они часто гуляли неподалёку от дома, а пару раз даже выезжали в их загородное поместье, и все знали, что Аврора станет когда-то новой княгиней, они сыграют красивую и пышную — а может быть, скромную свадьбу, — и будут жить долго и счастливо.       Долго. И счастливо.       …долго. И счастливо.       Разве не так вы говорили мне, отец?       …       …оказалось, что у их дома куда больше тайн, чем ему казалось на первый взгляд. Федя, по причине возраста и статуса наследника, к ним был допущен куда раньше и куда в более обширных подробностях.       Разве кто-то мог предугадать, что всё случится именно так?       …вообще-то — да.       …       …так вышло.       Никто из их семьи не выбирал, какие способности им достанутся: как вынужденно объяснил брат, все способности — не столько дар, сколько самое настоящее       проклятие.       …так вышло, что за три месяца перед свадьбой Федя заметно помрачнел и одновременно побледнел, слово бы силился продемонстрировать своё истинно-аристократическое происхождение: он перестал показываться на совместных ужинах, избегал собственной невесты и запирался у себя в покоях.       Так как их комнаты делили одну и ту же несущую стену, Алексаша по ночам слушал, как брат, кажется, обессиленно плачет.       Он заглядывал к нему с домашним маминым печеньем, обеспокоенно выглядывая из-за дверной рамы и, не находя ответа, оставлял тарелку на прикроватной тумбочке и удалялся: брат в целом болел где-то с того момента, когда он мог его вспомнить, и Алексашу терзала печальная мысль о неотвратимости чужой смерти.       Смерть вообще не должна быть неотвратимой. Всё в мире можно компенсировать, почти всё — изменить, вопрос только удачи, усилий и усердия — но смерть непоправима и неумолима.       Людям… больно, когда другие люди умирают. (…они часто обращаются к нему за помощью. Свои тайны он не афиширует, но слухи, как им присуще, просачиваются через крепостные стены и открытые настежь окна. Многие из них ошибочно предполагают, что он способен воскресить давно погибшего человека — было бы славно — но нет. Воскрешение неподвластно ни одному из ныне живущих. …пока что. И лучше, чтобы «пока что» оставалось на своем месте. …куда более мягкими становятся просьбы о последней воле: часто приходят чьи-то дети, оставшиеся одни во взрослом возрасте, и просят передать слова любви или прощения — люди так часто плачут, что у него самого начинает колоть в носу. …одна девушка, что работала швеёй в маленьком ателье на главной площади, приходила к нему несколько, много-много раз: она делилась историями из жизни, уткнув взгляд в пол, а Александр Николаевич пересказывал их свернувшемуся клубочком на кресле призраку девочки-подростка. К нему приходили разлученные возлюбленные, пережившие собственных детей родители, братья и сёстры — нельзя сказать, что это было чересчур уж частым явлением, но порою на улице отчаявшиеся прохожие почти что кидались ему в ноги с надрывной мольбой, и, конечно же, он не мог им отказать. …наверное, он стал хранителем множества несчастливых историй. Были и те, что трогали его до глубины души: так, однажды юноша-фермер, принёсший в качестве оплаты целую корзину ярко-сочных яблок, — что, к слову, никто не требовал, — попросил его найти свою маму. Юноша сказал ей лишь пару коротких, слёзных, но тёплых фраз, и среди них не было ни единого упрёка, ни раскаяния — лишь большое спасибо тебе за всё — и призрак чуть сгорбленной, но милой женщины тихо улыбнулся ему в ответ. …после этого дух исчез. Видимо, последнее, что держало материнскую душу на этой земле — это простое пожелание собственному сыну долгой и счастливой жизни. … Однажды его даже удивили: обеспокоенная семейная пара, смущаясь и краснея, извинилась как минимум сотню раз, попросив его поговорить с… собакой. Александр поморгал, но согласился, в душе отрепетировав пару смачных «гав-гав», которыми, видимо, придётся оперировать — совсем малышка в пёстром платьице в горошек поделилась с маленькой, вертящей хвостиком бродяжкой воспоминаниями о том, как слепила из глины фигурки всей их семьи, а потом добавила, что в саду наконец-то зацвела рябина, и без Бублика там теперь немного грустно, но она справляется. … …да, он поплакал вечером в постели. Он вообще был ужасным плаксой с самого детства и ничуть этого не стеснялся. Супруга, вскарабкавшись на одеяло, принялась вытирать ему щёки, одновременно проговаривая ласковые прозвища, и Александр, попутно втягивая сопли, пересказал ей сюжет сегодняшней встречи, и они начали плакать вместе. …это, можно сказать, была такая семейная традиция, и пусть все семьи без традиций им завидуют. — Мне так жаль людей, — наконец перестав сопеть носом — ан нет, простите, не перестав — добавил Александр, и Ксюшенька обхватила его подрагивающие руки и принялась сжимать-разжимать их в своих собственных, тёплых ладонях. — Всё то, что им приходится переживать, до ужаса несправедливо. и кто, спрашивается, в этом виноват?.. … …немного иными были просьбы, выходящие за рамки простого диалога. Кто-то хотел обнять безвременно ушедшего из жизни, кто-то — подержаться за руки или взглянуть в глаза покойнику, что называли плохой приметой — нет, на самом деле, ничего страшного или пагубного в том не было. И ничего возможного — тоже. В таких просьбах Александру Николаевичу вынужденно приходилось отказывать в девяносто девяти случаев из ста. …но как и из всякого правила — везде есть свои исключения. …Привлекательный молодой человек где-то за пределами двадцати пяти, едва ли не падая на колени, лихорадочно умолял его хотя бы одним глазком посмотреть на свою возлюбленную в последний раз. — Одним глазком — это можно, — мягко улыбнувшись, согласился Алексаша, приглашая незнакомца пройти внутрь крипты, что скрывалась под узкой, неприметной часовней, возведённой в глубине участка. Молодой человек не обратил внимания на заледеневшие ступеньки и редкое, голубоватое освещение; его нисколько не смущала ни мрачность, ни подозрительность места, в которое он спускался, придерживая в руках раскачивающуюся лампадку. Обстановка напоминает какую-то дешевую детскую страшилку, не так ли? Но ничего страшного произойти не должно было, что вы. В конце концов, юноша ходил за ним по пятам, едва ли не преследуя, и настойчиво продолжал упорствовать, обещая, что готов заплатить любую цену. …таких обещаний, дети, лучше не давать. — Это будет ритуал? — перебиваемый собственными рваными вдохами, уточнил юноша с горящими глазами, и князь Спасский вежливо ему кивнул и для приличия расчертил на пыльной каменной плитке парочку алхимических кругов. — Что мне нужно будет сделать? Александр Николаевич, протянув руку, дождался ответного жеста и вежливо вложил в раскрытую ладонь клинок. — Выколоть себе глаз. …юноша немного оторопел, и Александр виновато улыбнулся. — Любое преобразование в алхимии требует баланса, — терпеливо пояснил князь Спасский, плавным жестом разворачивая ладони к гостю. — Увы, я не могу каким-либо иным образом передать в ваш разум облик вашей возлюбленной, и единственный допустимый вариант — тот, что был вам предложен. Примите мои соболезнования. …каким бы ни был исход, Александра Николаевича он бы устроил в любой форме. Но юноша оказался достаточно решительным, и, сохранив мягкую улыбку, князь Спасский пронаблюдал за тем, как, хрипло вскрикнув, его гость лишился одного из глаз. …кажется, в таких ситуациях не нужно улыбаться. — Милая, — задохнувшись вздохом, начал лепетать юноша, опустившись на колени и резко потянувшись вперёд руками, стремясь уловить что-то несуществующее, — милая моя Агафья, моя милая, моя дорогая, моя, моя, моя — Скрестив руки внизу, князь Спасский деликатно опустил глаза вниз, чтобы не нарушать таинство момента. Спустя пять минут магия иссякла. — …это всё? — разочарованно выдохнул юноша, а потом истерично затараторил, с небывалой ловкостью вскочив на обе ноги: — И это всё? Всё?! Я должен увидеть её снова. Она обещала никогда не покидать меня, она не должна была оставлять меня — я хочу увидеть её снова, дайте мне — дайте мне ещё раз на неё посмотреть!.. В дрожащей полутьме, где проступали только блуждающие ледяные огоньки, выражения лица Александра Николаевича было очень сложно разглядеть. — Конечно, вы можете взглянуть ещё раз, — неторопливо сообщил гостю князь Спасский. — Одним глазком. …прекрати улыбаться. …придётся убираться. Спасибо, что не самостоятельно — честно говоря, на такие подвиги он готов идти только ради своей семьи. Молчаливая девушка-призрак одним пальцем, почти не касаясь — что было достаточно ироничным в её положении — потрогала его по плечу. — Вам стало лучше? — всматриваясь в её пустые, печальные глаза, уточнил Александр Николаевич, и что-то в сероватых радужках на секунду замерцало живым блеском. Девушка кивнула, и уголки рта у неё скромно, боязливо подёрнулись вверх. — Для меня было честью помочь вам, — Алексаша наклонил голову в знак уважения, и призрак сильно-сильно замахал руками, протестуя. …она была возраста его дочери. Совсем ещё юная, хрупкая, худощавая и несчастная. За всё то время, что он её знал, девушка улыбнулась в первый раз. — Вы всегда можете остаться, если захотите. Вам составят весьма приятную, спешу похвастаться, компанию. Девушка робко кивнула и, беззвучно поцокав низкими каблуками, исчезла во тьме — возможно, навсегда, а возможно, на время. …она наткнулась на него случайно. Правильнее было бы выразиться: он наткнулся на неё, проезжая в карете мимо пёстрой булочной с раскачивающимся медным круассаном в качестве вывески: призрак, облокотившись на водосточную трубу, обхватил себя за колени и уткнулся взглядом вниз. На обратном пути картина не изменилась, и сердце ощутимо заскрипело. …на прозрачно-молочной коже девушки проступали свинцовыми пятнами синяки, порезы, ушибы и кругловатые шрамы, напоминающие следы от затушенных сигарет; на её запястьях навеки остались кроваво-разодранные браслеты из стёртой о что-то коже; девушка-призрак до сих пор испытывала фантомную боль и долго не хотела признаваться в том, что с ней произошло, немо качая головой. …знаете, дорогие друзья: порою самыми страшными оказываются не те злобные незнакомцы, которыми пугает нас мама в детстве — нас не зря предупреждают о том, что монстры прячутся под кроватью. Иногда они даже залезают в неё. Ложатся с тобой рядом и дышат в затылок, обвивая собственными жаркими и липкими руками. …когда юноша попросил коснуться призрака, Александр Николаевич перевёл взгляд на зажмурившуюся в страхе девушку. Та, выдохнув, подняла на него глаза и сурово, решительно кивнула. — Это продлится недолго, — мысленно сообщил ей князь Спасский и с вежливой улыбкой повернулся к гостю. — Вам помочь отрезать руку? …пожалуй, ему не всегда получалось оставаться человечным — хотя кому, кроме людей, присуща месть и жестокость?.. быть может, именно это и значит — быть человеком? Хотя среди животных и встречаются редкие исключения, в большинстве своём они охотятся исключительно ради пропитания. С другой стороны, тогда, быть может, он наоборот, тоже приблизился к животному? Конечно, сам он не голодал, но отцу большого семейства нужно приносить хлеб и соль на стол. — Кушать подано, — почти ласково объявил князь Спасский, и туманная череда задержавшихся на этом свете душ, покачиваясь, опустилась к обескровленному однорукому трупу, и в ушах застучали смачно-чавкающие звуки. …нет, мертвое тело им было не нужно. Такой себе деликатес. К тому же, он уже успел предупредить их о последствиях использования трупов в качестве хоть какого-то материального воплощения — ничем хорошим, разумеется, это закончится не могло. А вот то, что призракам нужны чужие души — совсем не шутки. Всем нам нужно что-то есть, и так вышло, что, чтобы любимая няня и друг детства задержались с ним ещё ненадолго — их нужно кормить. …несправедливо ведь, что хорошие люди умирают, а плохие — продолжают коптить этот небосвод? …а насколько прогнила ваша собственная душа — знаете, совсем неважно. У призраков нет вкусовых рецепторов. …и, к тому же, ему нужно было подготовиться к тому, что неминуемо настигнет его семью. Прикрыв за собой крепко сбитую дверцу часовни, Александр удивлённо пошатнулся, едва устояв на ногах: в них вцепился маленький комок, облепленный снегом от мехового воротника до тёплых валенок. — Папа-папа-папа! — пропищал комок, довольно обтеревшись носом о его колени. — Пойдём сегодня в зоопарк! — Конечно, милая, — погладив Катюшу по голову, Александр снял перчатки и поднял дочку на руки. — Ты хочешь покормить тюленей? Катюша радостно закивала. …приятного аппетита).       …однажды брат всё-таки запустил его в свою комнату: даже не так — Алексаша сам в ней задержался, нерешительно придерживая железный поднос с ароматно дымящимся травянистым чаем, опустил его на прикроватную тумбочку и залез к Феде на постель, обхватив его за шею в объятья и рефлекторно начав чуть раскачивать, как в колыбели: так делала мама, а значит, так делать было правильно.       Федя вначале не отреагировал никак; как кукла, что сняли с полки и поставили на пол, силой одного лишь чужого импульса подвигался вперёд-назад, а потом плечи у него задрожали, и Саша обхватил его ещё сильнее, позволив зарыться носом в собственное предплечье и оставить на шерстяном свитере мокрые дорожки от соплей. — Ты болеешь, да? Тебе нехорошо? Быть может, я попрошу подозвать лекарей? — на всё это, даже не вслушиваясь в смысл, Федя немо качал головой.       Алексаша зажмурился и погладил брата по голове: вначале мягко, а потом интенсивней, пока брат не прыснул обессиленно и не отодвинулся от него сам, сложив ноги крест-накрест и сцепив руки. — Расскажи мне! Пожалуйста, — почти жалобно протянул Саша, чуть подёрнувшись ладонью вперёд и тут же спрятав её за спину — не надо, он только убежит и закроется пуще прежнего, — я никому не скажу и обещаю тебе помочь!       Потускневшие глаза брата, когда-то носившие прекрасный цвет речного льда, чуть-чуть приоткрылись и снова потухли, словно бы он так и не решался на новое слово: Алексаша умел ждать и терпеливо посидел рядом до первого тяжелого вздоха. — Ты не сможешь мне помочь, да и никто не сможет, Сашенька, — ласково проронил брат, неуверенно, но настойчиво протянув собственную подрагивающую ладонь и медленно похлопав его по макушке. — …но выслушать, наверное, тебе под силу.       Давным-давно на белом свете была богиня, и имён у неё было много, но главным из них было Время. Время была могущественной, но одинокой богиней: народы, что помнили её имя, быстро начинали его забывать. И где-то там, давным-давно, на зарнице империи, в одном далёком царстве, в одном государстве жил небольшой народец и зародился один старый и древний род. То были одни из первых людей, которым было даровано благословение богов: те спасли их от дремучих чащоб, где таились дикие звери; от холодных ночей, где не горело согревающее пламя; от тюрьмы и от сумы — словом, прости, мне папа пересказывал, а ему — его папа, а ему — его папа, а ему — ты меня понял.       И люди эти ещё не умели разговаривать так, как мы с тобой, но хотели они высказать богам свои благодарности за снизошедшее на них чудо: и тогда родилось слово «спаси-бо» — спаси нас, боже, спаси-бо. И эти люди так часто произносили это слово, что стали называться Спасскими людьми — теми, что были спасены богами… Тогда-то, в общем, и зародилась наша семья, и с тех самых древних пор в ней всегда есть носитель Глаза Бога. Хотя бы один.       Прошло много, много, много дряхлых и седых лет, и однажды в семье произошло несчастье: заболела у мужа любимая жена. Муж мучался-мучался, бился, но ничего ему не помогало с этой напастью: и тогда взмолился он богине Времени и попросил у неё жизнь взаймы.       Та откликнулась на его зов, но увы, взаймы и тогда давали только с процентами — и оставшейся жизни того мужа не хватало и на то, чтобы оплатить хотя бы год своей жене.       Тогда тот человек совершил большую ошибку.       Он взмолился не тому богу.       …и бог ответил на его зов.       […]       Воскручинился муж да заплакал — и услышала его другая богиня.       И имя той богине было       █████.       Не могла уже ████ отменить клятву, на тот род возложенную — и даровала взамен мужу дар свой, да в той мере, что смог бы человек унести.       Но █████ была больна, и со своим даром ████ подарила молодцу тому       проклятье.       […]       …ты всегда говорил, что хочешь как можно быстрее получить свой дар, Сашенька, а я каждый день молился, чтобы этого дня не случилось. Тебе было легче, вторым сыновьям и дочерям он достаётся не всегда, и я хотел, чтобы тебя эта беда обошла стороной — ты рос таким беззаботным и счастливым, что каждый день твоего долгого детства в моих глазах дел дни моего отрочества светлей. Сашенька, если когда-нибудь у тебя родятся детки, цени каждый тот день, что отведён им судьбой до того, как они ей подчинятся. Наш папа был таким, и наш дедушка — тоже.       Если в тебе проснётся дар богини — значит, в твоей жизни произошло непоправимое горе или произойдёт совсем скоро. Дар просыпается только тогда, когда он сильно-сильно нужен, а тебе, Сашенька, что очень сильно нужно? Сходить с ребятишками на каток зимой, правда, ты же очень хотел, я помню: или съездить с нами всеми покататься на горных лыжах? Или вот та книжка, что ты у отца выпрашивал — я её, кстати, тебе достал… — Нет, — гордо ответил Алексаша, неловко улыбнувшись. — У меня есть большое-большое желание:       я не хочу расставаться со своей семьей после смерти.       Я вообще не хочу, чтобы мои родные умирали, Федя!       Я хочу, чтобы они навеки остались со мной.       …       (У богов было прекрасное чувство юмора — призраков собственной семьи Александр Николаевич увидеть так никогда и не смог).       …в итоге брат рассказал ему, что его величайшим желанием была возможность узнать чужую судьбу — всё из-за милой белой лайки Лаки, что жила у них где-то до его четырёх лет — Алексаша запомнил её плохо и думал, что она умерла от старости, а брат помнил её хорошо, и он знал, что она убежала из дома, провалилась в какую-то яму, выкопанную строителями, и так и не смогла выбраться.       Как сказал брат, ремонтная бригада сообщила, что по следам на земле было видно, что собачка очень долго пыталась вскарабкаться вверх. — Мы думаем, что легко обмануть судьбу, правда? — с тоскливым голосом принимающего поражение добавил Федя, уставившись на белое полотно одеяла перед собой. — То там, то здесь и слышно разговоры про то, что если загадываешь желание, то следует быть осторожным в формулировках: и когда мы встречаемся в литературе с неудачными примерами, то осуждаем героев, думая, что мы бы изловчились и точно бы смогли перехитрить таинственного джинна или тёмную сущность, что предлагает нам кровавую сделку. Но я думаю, Сашенька… зло всегда хитрее и коварнее добра. А судьба — а судьба хитрей и коварней нас всех, вместе взятых.       …и так вышло, что в качестве наследного дара брату преподнесли возможность видеть смерть до её наступления — в те моменты, когда она начинает подступать к человеку — тот необязательно должен был быть болен или стар, как объяснил ему Федя. Просто призраки неминуемого будущего у пожилых людей двигались медленно и неторопливо, как еле движима и их ожидаемая смерть. — Я начинаю различать силуэты, — хрипло начал Федя, стискивая в ладонях сминаемое одеяло, — вначале мне казалось, что у меня какие-то проблемы со зрением, потому что некоторые люди начинали словно бы двоиться в глазах, оставляя беловато-серебристый след — но, к сожалению, это было не так. Я никогда не думал, что захочу ослепнуть — теперь я готов на это только ради того, чтобы перестать жить в вечном предвосхищении близящейся гибели. Что, если я увижу собственный призрак за своей спиной в зеркале?.. Как мне тогда быть? Что — что мне тогда делать?       …Саша мельком оглядел комнату и увидел, что высокое зеркало в углу было завешено плотной, грузной тканью.       …теперь ясно, почему. — Тогда тебе нужно бороться, — попытался поддержать брата Саша, не скрывая надежды в голосе, — тогда нам всем нужно бороться! Я не верю в то, что — — Судьба неизменна, — сухо перебил его брат. — Судьба стоит превыше нас всех, и никакие, даже самые древние, самые непобедимые, самые великие силы не способны её изменить. Тебе никогда не казалось, словно бы       во время всей твоей жизни кто-то рассказывает твою историю, прямо как сейчас?       … — Нет, такого не случалось, — немного севшим голосом ответил Алексаша, и ему показалось, что от правого виска в голове разлилась какая-то тяжесть, словно его обухом ударили из-за спины.       Брат покачал головой и смиренно улыбнулся. — Вот поэтому я и говорю, что мы бессильны перед лицом судьбы.       …       Он вышел из комнаты растерянным и ошеломлённым, и мысли толпились в сознании, перебивая и толкаясь, и смутное осознание проклёвывалось в вязком тумане, и Алексаша раздумывал над тем, не стоит ли ему спросить у отца — не стоит — не стоит ли ему что-то сделать, как-то помочь в этой ситуации, ведь —       ведь брат увидел смерть собственной возлюбленной прямо у неё за спиной.       А это, как пояснил Федя, близкий вестник погибели. Чем ближе призрак будущего — тем меньше времени у них в запасе.       …их пожилой дворецкий, Михаил, умер от сердечного приступа ровно в тот срок, что и было положено, и даже никакие высококлассные медицинские обследования не смогли это предотвратить — Федя говорил, что обнадёжился, когда доктор пообещал привезти какие-то чудодейственные средства, но он не успел, — одна из его одноклассниц должна была потерять родителей в катастрофе при столкновении поездов, и так и произошло — несмотря на то, что по предварительному анонимному объявлению расшатавшуюся деталь обнаружили и заменили, неподалёку произошла утечка газа, и чья-то случайно выброшенная в окно сигара перечеркнула тлеющим всплеском жизни пятидесяти двух человек — после пятнадцати попыток Федя понял, что все его усилия тщетны.       А ещё Федя точно предупредил, что никогда-никогда никому-никому не нужно знать о своей судьбе, если там предписана смерть. Тогда призрак будущего увидит и услышит тебя и начнёт не идти, а прямо-таки бежать к своей жертве — он наблюдал за подобным явлением, и оно ужаснуло его до глубины души, потому что ему показалась, что бесформенная, бесплотная дымка начала улыбаться.       Почему так происходит, Федя объяснять ему не стал.       Быть может, если прислушаться к смутному внутреннему ощущению —       быть может, даже ничего из этого брат ему не рассказывал?..       Но Алексаша принял твёрдое и волевое решение: ещё никогда в жизни он не встречался с тем, что оказалось бы ему не под силу — ведь мальчик был смышлёным не по годам и действительно одарённым в магии — и он, как и множество людей до него, наивно предположил, что именно он — тот самый избранный, кому под силу переломить ход неумолимой судьбы.       Ведь все мы думаем, что смогли бы загадать такое желание, к которому никто бы не смог придраться и извратить его против нас.       Прелестное… заблуждение.       …Алексаша знал, что милая девушка брата, милая Аврора, погибнет по пути к их собственному дому. Как было изречено в смутноватом видении, полученном братом во сне, всему виною станет несчастливая случайность — девушка будет проходить мимо витрины одного из комиссионных магазинов, владелец которого задолжал большие средства таинственным коллекторам.       Те бросят камень в окно, а попадут ей в висок.       Вот такая вот глупая и бессмысленная смерть.       Соответственно, предотвратить её было легче лёгкого! Нужно было просто пригласить Аврору к ним на завтрашний день, встретить её задолго до торговых рядов и проводить, защищая её справа, по стороне дороги — и внимательно озираясь по сторонам! Можно было даже купить для Авроры велосипедный шлем.       С этими мыслями и шлемом под мышкой — да, он купил его заблаговременно! — Алексаша отправился навстречу к девушке, по смутным и отрывчатым репликам пытаясь восстановить в голове местоположение её дома: скорее всего, где-то близ Дворцовой площади, не дальше, Аврора всё-таки была из знатного дома — и он помнил, что напротив особняка её семьи должна была быть цветочная лавка с желто-подсолнечной дверью.       Он её нашёл! Он её встретил! Четырнадцатилетний пацан без присмотра вызывал некоторые подозрения у прохожих своим чересчур вычурным видом, не позволявшим признать в нём беспризорника, но родители Авроры быстро сориентировались, накинув ему на плечи тёмную, непримечательную мантию и скрыв лицо за кепкой, напоминающей головной убор возницы, которым они защищались от солнца — Аврора натянула белые перчатки со смешными помпончиками, напоминавшими два миниатюрных снежка, и они, смеясь и перешёптываясь, вышли на проспект, обсуждая состояние Феди — Аврора была наполнена оптимизмом, лучившимся через её улыбку, и даже не воспротивилась его ничем не объяснимому желанию передать ей велосипедный шлем: только светло хихикнула и погладила его нежно по голове, спросив, не организуют ли они куда-то выездное путешествие. — Мне бы очень хотелось покинуть столицу ненадолго, — рассказывала ему Аврора, ступая мягко, словно фея по водной глади, — природа даже зимой расцветает, и мы могли бы поделать снежных ангелов — родители мне запрещают, говорят, могу простудить почки, но ведь немного веселья нам в жизни не повредит?       …он отвечал ей сдержанно и чуть-чуть нервно, гадая, лучше ли пройти по предсказанному маршруту и попытаться словить внезапный снаряд — или же сменить траекторию? но ведь тогда будущее изменится, и они не будут точно знать, откуда придётся удар — перед лицом замаячила пожелтевшая вывеска «КОМИССИОНКА», и Алексаша на мгновение застопорился. — Всё хорошо? — подозвала его тоже замершая Аврора, обернувшись через плечо. — У тебя ничего не болит? — Н-нет, — откликнулся Саша и поспешно приблизился к ней, встав по правую руку и ощущая, как сердце норовит пробить в грудной клетке дырку. — Давай идти чуть-чуть помедленнее? И — о, точно, пригнись, пожалуйста, тут можно зацепиться за вывеску головой. Мало ли, что тут на улице произойти может: то лошадь взбесится, то камень откуда-то прилетит. Всегда настороже надо быть!       Аврора чуть-чуть непонимающе улыбнулась, но не стала задавать лишних вопросов: шутливо постучала по лёгкому шлему, смеясь, что такого диковинного аксессуара у неё ещё не было, и Алексаша перевёл взгляд на потёртую каменную мостовую, с которой рабочие уже успели смести снег, оставшийся только редкими белёсыми полосками на поверхности.       Шаг, ещё шаг, осторожно, скашивая взгляд и напрягая плечи — буквально через минуту, через пятьдесят, сорок, тридцать секунд, и рука предварительно дергается вверх и вправо, словно бы силясь предотвратить невозможное —       он резко поворачивает голову как раз в тот момент, когда размытый силуэт обтёсанного, круглого камня летит в их сторону —       и ловит его рукой.       Плечо ноет, предплечье ноет, ему физически больно, но впервые получается резко, шумно выдохнуть, и, словно испугавшись самого себя, так же громко вдохнуть и сделать пару шагов назад, не веря собственному успеху —       получилось, получилось-получилось-получилось, он спас её, всё будет хорошо, это было так просто —       раздаётся истерическое лошадиное ржание, и, встав на дыбы, рябой жеребец, взвизгнув, дёргает повозку влево, стряхивая с места взмахнувшего руками кучера —       Алексаша поворачивает голову медленно, словно у него на плечах — просто бесчувственная операторская камера, запечатлевшее происходящее.       Звон битого стекла напоминает оборванный женский крик.       На серой, непримечательной мостовой лежит помявшаяся напополам вывеска, черепки выставленных на витрине ваз, плоский, вылетевший из гнезда циферблат, остановившийся на полудне, и крадущеся-растекающаяся к носкам его ботинок лужица крови.       В ней отражается багряное небо.       Расколотый шлем валяется среди остальных неразличимых обломков. — Ну и кому же ты сделал лучше? — замечает низкий мужской голос за спиной, и Алексаша резко разворачивается, распахнув глаза и рвано выдыхая. — В следующий раз выбери шлем для мотоцикла. Как думаешь, поможет?       Он, заикнувшись, выплёвывает из горла дрожащее восклицание, хватает высокого, строгого господина в глянцево-чёрном цилиндре. — Молодой человек, — строгим, чуть более крепким и возрастным тоном поправляет его мужчина, чуть опешив. — Я понимаю, что вы пребываете в состоянии шока, но не стоит так меня трясти.       …к месту происшествия съезжаются кареты скорой помощи. Стучат коробки первой помощи, шуршат халаты, кто-то светит ему фонариком в зрачки и передаёт теплую чашку с чаем.       Сюда же прибывает и Федя, впервые покинувший особняк за долгое время. Идти ему, наверно, слепо и безэмоционально замечает Алексаша, было совсем недолго, ведь трагедия произошла всего в паре кварталов от выхода к аллее, где таится их дом.        Брат стоит над перекошенным телом, больше похожим на изломанную каким-то непоседой куклу, чем на настоящего человека, которое медики перетаскивают в большой оранжевый мешок, который застегивают доверху.       Дождь начинает стучать по макушке.       Проходит два часа, и ничего, кроме битой, зияющей дыры в витрине, перетянутой жандармейскими клейкими лентами, больше нет.       Авроры тоже больше нет.       …       И даже прохожие зеваки разочаровались в этом представлении и разошлись по домам.       Вот так и закончилась эта — — Что ты наделал?! Что — что ты наделал? — оглушает его перепонки, и Саша поднимает расплывчатый взгляд: брат обречённо стоит на коленях, и колени у него в ноябрьской слякоти и мутных разводах от дождевых луж и талого снега; но небо нынче уже высохло и совсем не плачет. — Я не знаю, о чём ты говоришь, — отвечает он, и губы, и язык подрагивают, и что-то в горле нарастающе копошится, как сотня мышей, прогрызающих связки, и ему хочется вытащить из себя этот комок, выплюнуть и вырвать его прямо сюда, на облезший тротуар, на изломанные колёсами булыжники мостовой, и его воротит, но не от увиденного до этого трупа, а от голоса, стучащего по ушам — от голосов, стучащих по ушам.       …он немного приврал брату.       …он уже загадал собственное желание пару лет тому назад.       Призраки тянутся к смерти. Их всегда одолевает несдерживаемая и неисполнимая мечта заполучить только-только освободившееся тело в надежде на то, что они поднимут его и поведут вперед под поводья, но они ошибаются: они сгинут, коли поступят так.       Тётя Сюзанна, их бывшая няня Ивонн, лапочка Сонечка, что захворала в семь лет и так и не выправилась, папин друг Стёпка — они все сгинут. А он должен их предостеречь.       Он хороший. Он человек. Он — хороший человек.       …поэтому он не дал им залезть в тело Авроры. Такое бывает: иногда люди, пережившие катастрофы с гарантированно смертельным исходом, внезапно просыпаются, говорят — ох, вытащили с того света — но это не совсем так.       Если этот человек умрёт в течение года, значит, это был уже не тот человек. Покинувшие собственное тело, но неупокоенные души зря рассчитывают на то, что, питаясь чужими воспоминаниями, они смогут продержаться достойное время, пусть даже и под иной личиной. Воспоминания конечны, и человеческий путь — тоже. — Ты сказал ей, — и тон тяжелее, чем наковальня, и режет его прямо по сердцу лучше, чем заточенное лезвие. — Это ты сказал ей. — Я не понимаю, о чём ты, — повторяет Саша, захлёбываясь словами, — я не понимаю! Ты сказал, что она погибнет, что она покинет тебя, если придёт к нам сама — я- я не дал ей идти самой! Я же сделал всё правильно, я же тебе помог, я же —       брат оборачивается, и в бледно-серых радужках мерцает ненависть. — Ты знал, — сухо повторяет он, приподнимаясь. — Ты знал, ты знал, ты знал — ты знал — ты-знал-знал-знал —       он бьёт его кулаками по груди, и Саша непроизвольно отшатывается, выплёвывая комок кислорода из лёгких, рефлекторно пригибается, прежде чем выброшенный кулак пролетает где-то над виском; острая колющая боль вонзается зубами в коленную чашечку, и он спотыкается, съезжая подошвой по влажным камням, теряя равновесие, случайно выбрасывая вперёд руку и глядя на то, как заваливается горизонт —       цепкие пальцы больно обнимают запястье и держат его, не позволяя полностью подняться. — Если сказать человеку о его будущем — оно сбудется, — холодно бросает брат, вперившись в него невидящим взором и скаля улыбку под неестественным углом. — В наших судьбах, сколько бы их ни было и сколько бы раз они не переплетались, едино лишь одно.       Осознание берёт его за плечи и с силой встряхивает. Стылый, ледяной страх длинными, костлявыми пальцами скользит по спине, пересчитывая позвонки, обдавая его ветром мурашек и заставляя хрипло выдохнуть.       Но он же не говорил — не говорил прямо, как минимум, этого не должно было быть достаточным, это всего лишь нервозность, это всего лишь маленькая оплошность, это неправда, это — неправда, неправда, неправда — — Так вот, — говорит брат. — Так вот, — повторяет Федя, посмеиваясь. — Нам не изменить и не предотвратить судьбы, но её можно ускорить, всегда можно ускорить… Отныне внимай мне и слушай:       закрой уши, закрой уши, не слушай — Трижды ты потеряешь самое дорогое для себя:       закрой, закрой, закрой немедленно —       но брат отпускает его руку, и резкая боль точеным топором рассекает затылок напополам, и в ушах звенит, и из груди выбивается всхлип, и на глазах слезно-мутная пелена, и он лопочет ему то ли мольбы, то ли извинения — — В огне. От болезни. И по велению судьбы.       …их особняк сгорел. То ли случайная свеча озарила ковёр своим знаменем, то ли какое неустройство на кухне — отблески пламени гуляют в окнах до сих пор, когда он случайным майским вечером поднимает голову на уже новый дом.       В огне.              …хрупкая девушка с совсем окостеневшими конечностями поднимает на него слабый взгляд и силится улыбаться.       Она очень похожа на его жену —       ведь все их дочери пошли в неё.       От болезни. — Папа, папа! — звонкий голос всякий раз приподнимает уголки его губ, и он запрокидывает голову чуть назад, позволяя Катюше потормошить его уши совсем немного.       Она почёсывает волосы где-то у висков, делая вид, что совсем ничуть не разглядывает его бумаги, встав хитренько за спину. — Да, солнце, — откликается он, разворачивая кресло достаточно медленно для того, чтобы дочка успела бодро отпрыгнуть в сторону. — Я-я-а! Никогда не поверишь, — она гордо задирает подбородок и размахивает какой-то бумагой, как боевым знаменем. — Угадай! Ну же, угадай, у тебя всегда хорошо получается! — Заняла первое место во всей Академии по основам гражданского права? — с хитрой улыбкой предполагает он, корча задумчивую мину.       Катя куксится. Она не любит, когда ей напоминают о той тройке, но своей семье всё списывает с рук — у них так принято. — В следующей жизни — обязательно! — заверяет она, пританцовывая на месте и даже делая круг вокруг собственной оси. — Не-а! — Написала нам с матушкой чудеснейшее стихотворение, запечатлевшее все наши родительские труды? — Ну пап, не напоминай о том позоре, пожалуйста, мне было всего семь! — В семь лет моя дочь написала чистую симфонию, если бы только слова можно было обернуть в ноты… — Пап! — Хорошо-хорошо, я молчу. Я так понимаю, я вновь лишён десерта. — Всё так! — активно соглашается она, кивая так, что её голова грозит оторваться от шеи и улететь куда-то ввысь. — Но если угадаешь, я тебя прощу!       Он, иронизируя, почёсывает подбородок и потом переходит к медлительному почёсыванию щеки, пока Катюша недовольно дует щёки. — Тебя приняли в какой-то Отряд? — Ви-и! — издаёт Катя писк, не поддающийся дешифровке, и прыгает к нему в объятья, закольцевав руки вокруг шеи.       От неё веет солнечным светом, весенним теплом и домашним уютом.       Своё сердце он раздробил и отдал им троим не зря. — В Первый, папуль! В самый-пресамый Первый! Я туда пойду обязательно — это моя —       …по велению судьбы.

────↻────

      Может со стороны показаться, что князя Спасского наделили излишним множеством титулов: но он будет с вами спорить — не наделили, а очень даже обделили: так бы он увешался ими, как орденами, и ходил бы, выпятив грудь — а остаётся довольствоваться, на самом деле, весьма малым. Не то, чтобы ему особо было надо, но всё же, какая напасть и трагедия…       Но к всему ещё не перечисленному стоит добавить ещё одно: Александру Николаевичу торжественно присудили звание профессора не только Государственной Академии, но и её небезызвестной тёзки — и да, признайтесь, завидуете? Завидуете же?..       Ладно, по вам видно, что не очень, не стоит смущаться. На деле же подобная процедура скорее оправдывала его поспешное приглашение для особого курса лекций: те должны были занять три-четыре недели, которые князь Спасский провёл в чрезвычайно пагубном для него одиночестве, полностью лишённый возможности тискать собственную жену.       И пока Катерина доблестно отрабатывала трудовые повинности на своём первом курсе обучения, — три тройки из шести возможных, вспоминал Алексаша, смахивая гордую слёзу — его супруга не была задействована в столь важных испытаниях; и именно потому ей было выдвинуто предложение отправиться в незабываемое путешествие, на что он получил следующий ответ: — Сашенька — прошу, прости мне такую дерзость, но я вынуждена сообщить тебе: мне лень. — Я не понимаю, — театрально всхлипнув, проронил Александр, разворачиваясь и эффектно свернув развевающейся шёлковой мантией, — не понимаю, как я мог упустить тот момент, когда ты меня разлюбила; когда былые страсти в душе твоей угасли… — Там не так было, — пробурчала жена, попытавшись достать его пяткой, а после и вовсе резко обхватив руками за торс, не давая ему уйти. — Сердце моё вовеки тобою изранено? — Саша-а, — обеспокоенно протянула супруга, которая, как оказалась, вовсе не спрыгнула с постели, а растянулась на ней, как мостик, зацепившись руками за его талию и наполовину свисая в воздухе. — Ты же шутишь? — Могу и серьёзно, — предупредил её Александр, развернувшись и бережно подхватив и вернув Ксению обратно в лежачее положение, на прощание поцеловав её в лоб.       Путь до Сумеру, признаться, был довольно-таки выматывающим: на третий час чудодейственной экскурсии, объяснявшей ему все тончайшие нюансы разницы между пальмой и пальмой, Александр Николаевич захотел спрыгнуть с явно никуда не торопящегося вьючного яка, напоследок поблагодарив гостеприимного возницу — но все его страдания были компенсированы радушным приветствием старых друзей, тотчас же затащивших его в недра Академии.       После лёгкого ужина, сославшись на недомогание, Александр отправился в отведённую для него комнату, на следующее утро даже не проспав лекцию: подобный феномен повторился и послезавтра, и после-послезавтра, и вообще на протяжении всей учебной недели он показывал себя самым что ни на есть образцово-показательным способом в предвосхищении экзотического путешествия по джунглям, обещанного энтузиастичными коллегами.       Неприятности поджидают нас именно там, где сами мы их не ждём. А разве могло быть иначе?       Конечно же, всё шло исключительно гладко строго до того момента, пока ему не повстречалась одна — скажем так — крайне любопытная личность.       Пусть и по чужим, разрозненным и редким воспоминаниям, но личность вам эта уже известна.       Попробуете угадать?       …я дам вам время подумать.       А ещё дам вам небольшую подсказку: столь увлекательный курс лекций можно было описать одной ёмкой фразой —       хотели бы вы когда-нибудь стать лучшей версией себя?       Шучу-шучу. Нет, разумеется, куда лучше прозвучит тот вопрос, что терзал человечество, наверное, с самого момента его возникновения:       как обмануть саму смерть? — …профессор, подскажите, пожалуйста, — загорелая, румяная блондинка вытягивается вверх, как тонкая осинка, и продолжает, получив согласный кивок, — не могли бы мы заключить тогда обсуждаемое нами бессмертие в определённую, единую математическую формулу? Вся алхимия, так или иначе, базируется именно на алгебраических выражениях, а что, как не алхимия, подходит здесь лучше всего? — Математика, разумеется, вершина изящества наук, но заключить столь сложный вопрос в единую формулу… К тому же, дорогие слушатели, мы несколько отклонились от темы — мы рассматривали пятый этап развития…       Аудитория, выдержав минуту напряжённого пошептывания, начинает жалобно-разочарованно скулить, вынуждая его остановиться и с улыбкой переждать этот хиатус. — Ну пожалуйста, профессор! — Только если вкратце. Понимаете, дело не в том, что какие-то знания хотят от вас утаить, дети мои, нет, нисколько — пустая теория без практики почти что несущественна…       История… не знает успешных случаев «воскрешения», а вы, как я чувствую, горите необъяснимым для меня желанием — за исключением святой тяги к познанию, госпожа Этвуд, прошу, не одаривайте меня столь категоричными взглядами! — узнать именно об этом. Вы видите эту прямую линию? В ней есть начало, но нет конца — это и есть бессмертие. Как вы видите, течение времени непрерывно и вне зависимости от того… скажем, способа, что обеспечивает то, что мы называем условно «вечной жизнью» — само время неизменно и существует в той же мере и степени, что и для всех нас. Immortalis не есть восстановление души, это и есть отсутствие разрыва — смерти, если вам угодно. Воспринимать бессмертие стоит максимально буквально и не нужно искать в нём каких-то подводных камней — если, разумеется, мы с вами не говорим о некоторых… допустимых потерях. Издержках, как их называют. Нет, прошу меня простить, отвлёкся: перерождение или reincarnacio, как принято говорить в наших почётных академических кругах — есть сохранение структурных факторов при смене носителя. По сути, вы сохраняете в связке самые важные элементы, само содержание, переживая лишь изменение формы. Представьте, что вы, скажем, вырастили дерево, срубили его под корень и этот самый корень пересадили в новую землю, откуда вырастили, по сути, ту же самую сущность, но в иной форме. А вот если вы сожгли дерево, развеяли золу, а потом собрали её и попытались из обугленного пня вернуть свою любимую яблоню — это, дорогие мои, и есть воскрешение. Его коренная проблема лежит в том, что вы по самой сути процесса пытаетесь обмануть само время — вы, в некотором роде, оборачиваете его вспять, не оборачивая — заставляете само время подумать, что оно изменилось. Я могу честно и откровенно рассказать вам о том, как воскресить человека, это не секрет — вопрос только в том, что ни у кого это не получалось. Хронос, мемория, анима — иначе говоря, время, память и душа, вот и все ваши ингредиенты. Представьте себе некоторую функцию устойчивости S от t… Все-всё, понимаю вас, умываю руки! Если хотя бы один компонент вашей функции будет нестабилен, ваша функция будет стремиться к нулю.       Князь Спасский окидывает взглядом интенсивно строчащую конспекты аудиторию, успешно поспевающую за его расслабленным, неторопливо-повествовательным темпом. — Я думаю, мои коллеги уже просветили вас относительно некоей tria prima, иначе — о трёх великих началах, что должны быть уравновешены для идеальной гармонии. Говоря о… одной изобретательнице, стоит вспомнить, что этапы изготовления включали в себя чернение, беление, желтение — иными словами… — Нигредо, альбедо и цитринитас, профессор. Но разве это конечная точка? — Конечная точка текущих исследований, если мы будем справедливыми. Напомните мне, с чем ассоциировался цитринитас? — С рассветом. «В жёлтой смерти угасает отражённый лунный свет», Хамильтон. Наш дуалистический ум погибает вместе с ним, отделяя наше «я» от «бытия», и мы достигаем солнца. С другой стороны, фон Франц утверждала, что цитринитас есть утренняя заря, то есть финал произведения — но, я думаю, мы все согласимся, что цинтринитас — это алхимическая свадьба. Рождение стоит лишь следующим этапом.       Трезвонит призывающий всех к обеду сигнал, и собравшиеся окатывают его вздохом всеобщего разочарования, выпрашивая продолжить ещё немного — загадочно улыбнувшись, Александр Николаевич обещает посмотреть на их поведение.       Замечательные студенты. Разумеется, иных в Академии и быть не могло, и довольный Спасский расшагивает по коридору, пока не слышит за своей спиной стук чьих-то торопливых шагов и не оборачивается. — Позвольте уточнить, профессор, — высокий мальчишка, ответивший на все лекционные вопросы, с видимой гордостью носит студенческую мантию — у него аквамариновые кисточки на рукавах, и это значит, что мудрецы уже присвоили ему пару знаков отличия.       Александр, чуть замедляясь, но не останавливаясь, мягко расширяет улыбку и сдержанно кивает. — Говорят, что последняя стадия — это рубедо, правда? — Это теоретическая концепция, — с кратким смешком подтверждает он, метнувшись взглядом к просителю. — Но вы, несомненно, правы. — Но если рубедо — это «покраснение», не является ли самым логичным… окропить полученную материю собственной кровью? — юноша чуть разводит ладонями, ускоряя шаг, и виновато-приветливо улыбается — у него вид чуть шкодливого, но талантливого ученика, никогда не выходящего за рамки приличия.              Князь Спасский открывает дверь в свой временный кабинет, что так учтиво выделило руководство Академии, и тянет её на себя, приглашая студента пройти первым внутрь.       Он внимательно вглядывается в его чуть сгорбленную спину, выслушивая благодарности. — Увы, вас опередили с этой мыслью, мой дорогой коллега, — Александр мягко посмеивается и закрывает кабинет, стараясь лишним шумом не потревожить корпящих над учебными материалами соседей. — Боюсь, нисколько крови, влитой в те творения, что создавали нынешние и бывшие алхимики, не хватило для того, чтобы полностью воссоздать первоначальную жизнь. — Но что, если крови попросту было недостаточно? — со сдержанной, академической любознательностью интересуется у него юноша, чуть склонив голову к плечу и учтиво спрятав руки за спину. — Нет-нет, я не говорю, что мы должны вырезать целый город только ради того, чтобы… Ах, простите. У меня есть дурная привычка делать всё только хуже и зря пугать людей.       Он выглядит безобидным, чуть-чуть взъерошенным, похожим на классический образец подающего надежды магистра: чуть вьющиеся светлые-светлые, до самого альбедо волосы, зеленоватые глаза с чайными разводами смотрят с лёгкой искрой и почти извиняющимся хлопаньем длинных, почти женских ресниц —       он заверяет студента в том, что никто ни в коем случае не испугался. — Я очень боязливый человек, признаюсь, — с совсем воздушным смешком добавляет Александр, чуть прищурившись. — Но всё-таки одну-две — нет, всё-таки одну шутку я вполне способен пережить.       Стоящий перед ним юноша смеётся переливчатым, мягким баритоном: то ли просто отдаёт дань профессорскому титулу, то ли искренне восхищается шуткой, и после чуть-чуть характерно прищуривается, прежде чем задать свой следующий вопрос, и Александр переводит взгляд на именную нашивку у него на груди.       …ах. Да.       Сыновья — все в отца.       Он помнит тот день, когда впервые повстречал господина Разумовского: февральское собрание в местной Думе, где поднимался вопрос вооружения — это заседание было открытым, и высокого человека, статного и властного, но одновременно — в потёртом пиджаке и грязных ботинках — Александр не заметить просто не мог.       Он приблизился, чтобы переговорить — кто это, чем занимается, зачем пришёл поглядеть на их бестолковые переливания из пустого в порожнего — и как собака, завидевшая незваного гостя на двору хозяина, незнакомец тотчас же ощетинился и показал ему зубы: его звали Германом Разумовским, и у него был небольшой завод на окраине столицы, двое маленьких сыновей, младшему из которых совсем недавно исполнилось семь, и много долгов. — Вы, — мрачно окинув семенящих на выход чиновников, сказал ему господин Разумовский, — ни хрена не шарите за вооружение. Уж простите, господин, месье, князь — вы сидите и толкуете о том, чего в глаза не видели, считая, что деньги с воздуха сыплются, а мы бегаем, видимо, с дуршлагом, раз не можем их поднять. Постыдное сборище идиотов только накидывает проблем на голову, делая при том такой вид, будто только что решили все проблемы.       Знакомство, наверное, у них… Не заладилось? — Ну, что же вы, — доброжелательно улыбнулся Александр, учтиво кивая. — Потому заседание и открытое, что мы все ждём ваших предложений. — Чтобы ими подтереться, — дополнил господин Разумовский, криво усмехнувшись.       Не найдя ни сил, ни желания для каких-либо оправданий, Александр просто немного виновато улыбнулся, и стоящий впереди него мужчина скептически приподнял правую бровь и надменно прищурился.       Когда он удалился, князь Спасский задержался, чтобы проводить его взглядом.       На запястье, которое господин Разумовский так усиленно от него прятал, явно стояло знакомое клеймо — так называемые «кровавые узы», к которым изредка прибегал один его… давний знакомый?       Когда у Девятого Предвестника занимали крайне солидные суммы, должник закладывал собственную жизнь, расплачиваясь за неустойки — в одном случае — днями, ещё не прожитыми, но судьбой отведёнными, в другом — собственными органами.       Как бы то ни звучало жестоко, князь Спасский надеялся, что повстречавшийся ему хулитель дворянства выбрал именно второй вариант. — Мне бы хотелось вам кое-что показать, — немного торопливо объявил Тимофей Разумовский и потянулся в свой портфель за нужными бумагами; попутно из него, изъявляя явную ноту протеста, вывалилась пара учебников, и, множественно извиняясь, магистр, мигом превратившийся из академического эталона и видного сердцееда в обычного мальчишку, наклонился, чтобы подобрать бунтовщиков с пола. — …я уже успел подумать, что вы начнёте меня спрашивать о разделении души для достижения бессмертия, — заметил князь Спасский, пробежавшись взглядом по пергаменту. — Семеро, да тупее способа — прошу прощения, имею в виду, метода более бестолкового, бессистемного, безрезультатного и рискованного не найти, это и первоклашка знает.       Как же, однако, высоко Тимофей Разумовский оценивал навыки нынешних первоклассников.       Его записи пышут энтузиазмом, но никак не структурностью: на разлинованном пергаменте они устойчиво съезжают то вбок, то вправо, и некоторые даже выплясывают полукруги на полях; Тимофей, немного смутившись, указывает ему пальцем на необходимые вычисления, и железная на вкус тяжесть в солнечном сплетении начинает втягивать в себя органы. — Я — я, простите, осмелился провести парочку ментальных экспериментов — так, чисто гимнастика для ума — и я, конечно, понимаю, что это вовсе никакое не возрождение и не воскрешение, как вы правильно отметили, но — но всё-таки что-то близкое! Как вы сказали в лекции, точь-в-точь: нам нужно время, душа и память, но если тело ещё живо, или, по крайней мере, прошло не более двадцати четырёх часов и оно ещё не успело приступить к разложению, то мы можем воспользоваться этим механизмом, если задействуем рассчитанную формулу — я проверял только на крысах, но у меня всё получилось, и мне кажется, это настоящий прорыв, потому что — да, память, мы можем сохранить память, как это делают, например, с помощью ветвей Ирминсуля! — Ветви Ирминсуля — достаточно лимитированный ингредиент для столь массового производства, и я- — Ненавижу массовое производство, — неожиданно открыто признаётся Тимофей, тотчас глубоко вдохнув и смахнув чёлку с лица. — Простите, не хотел вас перебивать. Да, я понимаю, о чём вы говорите, поэтому…есть и другие способы. Я уверен, что это можно ещё докрутить, и тогда —       …да. К своему величайшему ужасу князь Спасский обнаруживает, что работа не просто хороша — она, увы,       применима на практике. Помимо того, что это нарушение всех заветов Небесного порядка, что у них дома, конечно же, не запрещено, а всячески приветствуется: подобная вещица может привести к воистину трагичной концовке.       …речь идёт не совсем о бессмертии. В каком-то извращённом понятии — возможно, но… — Вы весьма талантливы, — добавляет Александр, путешествуя взглядам по торопливым строчкам. — Я бы даже сказал, что вы гениальны. — …спасибо вам, — вначале тихо, а потом всё более и более крепнущим голосом отозвался Тимофей Разумовский, и в один-единственный миг в его интонациях было столько чистых, действительно искренних эмоций, что Александру Николаевичу показалось, будто бы перед ним стоит не выдающийся и успешный студент Академии, а маленький ребёнок, принёсший отцу размалёванный восковыми мелками листок и воодушевлённо ожидающий малейшей похвалы. — Спасибо вам большое.       Он немного мнётся, замерев на месте, а потом почти радостно выпаливает: — Я хотел показать вам это, потому что вы мне искренне нравитесь!       ох, слава Царице, твой отец это не слышал, бедняжка. Он и так, признаться, точит на меня зуб, а такой комплимент он бы и вовсе не пережил. Я, впрочем, тоже. Двойка в челюсть — это совсем не то, к чему меня готовили к детстве. — Очень хорошая работа, — с улыбкой Александр Николаевич укладывает листы в ровную стопку и передаёт их в протянутую руку. — Если позволите полюбопытствовать: по вашим начальным записям мне, быть может, показалось, что вы желали изначально достичь несколько иного результата?       Приветливое выражение лица у Разумовского-младшего — ох, а можно ли его так называть? ну не старшим же, вот правда — а сколько там у Германа вообще сыновей? и убьёт же он его нещадно за такие мысли — плавно перетекает — нет, не в раскаяние.       Несколько удручённое смирение; лицо шахматиста, что ощутил на себе последствия неудачного миттельшпиля, но всё ещё не утратившего надежды на победу. — …я подозревал, что вы сразу догадаетесь. Не буду скрывать: да, изначально я хотел понять, можно ли изменить уже существующую личность: не потому, что мне хочется как-то лезть в чужую голову: уж поверьте, там столько дряни, — выражение лица у Тимофея снова чуть-чуть искажается, — а потому, что в мире есть — плохие люди. Очень, очень плохие люди. И ещё хуже говорить о том, что они заслуживают смерти — но я всё равно так скажу. Общество или слишком мягкотело и добросердечно, или чересчур глупо и коррумпировано, не нам судить, да и мне глубоко наплевать: но такие люди, вероятно, не с самого рождения. Их определяют их же несчастные воспоминания — и если мы сможем их исправить, стереть или подменить — всем станет лучше. Мир станет лучше. — …я думаю, что вы понимаете неэтичность своей идеи. — Гениальность часто идёт вразрез с этикой, профессор, и вам, я думаю, это прекрасно известно.       Тимофей выглядит немного уставшим и чуточку разочарованным, но нисколько не обиженным: в затылке крутится ощущение того, что молодой человек, вероятно, предвосхищал в качестве одной из гипотетических концовок именно такой вариант. — То, о чём вы говорите, куда ближе к клонированию, — со вздохом поясняет Александр, опускаясь на кресло и складывая ладони в треугольник перед собой. — Вы не сможете воссоздать того, кого желаете увидеть перед собой. Вы поймёте, что перед вами — лишь несчастный суррогат, и открытие этого сделает вас, возможно, только ещё несчастней — впрочем, мне бы не хотелось пророчить вам дурной судьбы.       Студент почтительно благодарит его, кивая и дежурно кланяясь. — Я знаю, профессор, — с кажущейся притворной улыбкой подтверждает Тимофей, распрямляясь. — Я даже связывался с одним деятелем, что увлечён этим направлением. Мне кажется, что мы можем совершить настоящий прорыв в науке — а наука, как вы знаете, приемлет жертвы. Всего лишь допустимые потери. — Вы стараетесь убедить самого себя?       …ш-ш-ш. Сорвалось с языка, дурное — ну не лезь ты людям в голову и в душу, сколько раз уже обжигался?       На удивление, Тимофей неожиданно мягко улыбается и ничего на это не отвечает, заместо этого выдавая ему череду благодарносте-прощаний. — Я читал вашу работу по поводу ликвидации пагубных последствий использования Глаза Порчи, — окликает его Александр, изучая спину удаляющегося студента. — Достаточно перспективные и многообещающие выводы. Не поделитесь, отчего же вы решили приостановить свои изыскания в этом направлении?       Тимофей немного поворачивает к нему лицо, и изящный, проступающе-властный профиль изрезает кривая улыбка. — Потому что я не верю в судьбу, профессор. Не верю в то, что нужно идти по чьей-то указке по протоптанной дороге, которую до этого не смогли пройти до тебя, только потому, что ты тщетно пытаешься — …нет, это неважно. Мне перестала эта тема быть интересной вовсе. — …Я вас понимаю. И всё-таки — прошу простить такое вторжение в ваши личные дела — но я бы не осмелился рекомендовать вам делиться собственными достижениями с иной публикой — боюсь, наше общество ещё к подобному не готово. — Простите, профессор, — Тимофей как-то по-детски весело улыбается, пожав плечами. — Но я уже это сделал.

────↻────

      Самое желанное в его жизни — это абсолютная свобода от общества. Прозвучит достаточно странно и, быть может, даже немного надменно, но порою общество его утомляет за надобностью придерживаться перед ним определённых рамок: возможно, лишь полнейшее одиночество лишает нас ответственности за то, что подумают о наших близких, и это же полнейшее одиночество отравит нас быстрее, чем любая несвобода —       впрочем, столь философские диалоги не являются приятной пищей для еще неокрепших умов.       Стоит выражаться попроще. Скажем так: в силу социального статуса и политической роли Александру Николаевичу зачастую приходится выдерживать куда больше, чем хотелось бы. И нет, нет, речь ни в коем случае не о вспышке гнева или еле сдерживаемом скрежете зубов: он немного устает от постоянного общества, что хочет его компании по той или иной причине.       С куда большим удовольствием он бы провёл немного времени с семьей: недавно оказалось, что Катенька уговорила свою нянечку, Лину, устроить большой пикник с целой толпой мягких игрушек и фарфоровых кукол: у каждой из них своя роль, и у Александра — тоже — он должен быть их дворецким и разливать всем чай.       Мало того, что маленький кувшчинчик пуст, а дворецкие подобным не занимаются — эта роль, как заявила ему семилетняя Катюша, очень-очень важная, ведь она будет принцессой, сестрёнка — королевой, мама — императрицей, а вот он — он будет дворецким. — Ты и так везде самый главный, — удручённо поджала губы Катюша, перетаскивая громадного, на голову выше её медведя, через витражную дверь, придерживаемую Ангелиной, быстро прячущей улыбку. — Хотя бы на один день мы будем тут командовать!       …Катюша, возможно, не замечала, что в силу возраста и статуса тут командовала всеми именно она: добрые слуги выстраивались в приветливые шеренги перед маленькой княжной, с радостью участвуя во всех её проделках и играх; мама раз за разом разыгрывала с ней любимые сценки из сказок; сестра всегда, не тая обид, уступала дорогу и делилась собственными вещами — и Катенька поступала так в ответ, ну а он —       он всего-навсего должен был это обеспечить.       Сохранить светлым и безвинным то время, что прозвали детством. (…из всех лежащих перед ним на столе анкет особенно выделялась одна: загадочная девушка с чересчур широкой улыбкой и изучающим, холодным взглядом, ничуть не изменившимся от наигранной приветливости — птички принесли на хвосте, что девушка была выходцем из Дома Очага. Единственным победителем, венценосной голубкой — но, как неведомо многим, выпуск ХХХ года произошёл раньше времени из-за одного из испытаний, устроенных госпожой Матерью немного невовремя. Девушка по заявлениям Комиссии была признана психически здоровой. На его первый и поверхностный взгляд — тоже; есть всё-таки в природе такие люди, что не то, чтобы не ломаются под гнётом тяжелейших испытаний: нет, ломаются, но как-то срастаются функционально, сами себе железный штифт ставят для поддержки — он уточнил у девушки, прозванной Ангелиной Шерстобитовой, что побудило её — скажем так — сменить профессию. Низким и строгим голосом девушка ответила ему, что очень сильно устала. — Попрошу прощения за свою вольность, — чуть померкнув, добавила она, — но мне кажется, что в конце пути многие из нас желают только одного — покоя. — Вы ещё, кажется, очень молоды для «конца пути», неужели вас подвело здоровье? — Нет-нет, — заулыбалась слабо Ангелина, сложив руки треугольником на бёдрах. — Конец пути, я думаю, для каждого выглядит по-своему. Конец пути не означает конца жизни, но свою дорогу к чему-то я уже прошла — и теперь ничего, кроме спокойной смерти, не могу себе и пожелать. …возможно, немного опрометчиво было нанимать на работу человека с таким прошлым — но не раз Александр Николаевич поблагодарит свою настороженность за подобное решение. По старой-доброй мышечной памяти бывшая наёмная убийца хорошо справлялась с отловом домашних крыс). — Па-а-а-па-а, — вырывает его из размышлений тягуче-нетерпеливый голос, и дочка, уже побросав своих плюшевых гостей, почти врезается ему в ногу, обхватывает её и задирает голову. — Мама сказала, что тебе нужно идти! Но ты же не пойдешь, да?       Печальное покачивание головы вызывает у Катюши всплеск огорчённого «у-у-у», но, как и подобает маленькой леди, она быстро втягивает сопли через нос и уже требовательно задирает подбородок. — Тогда ты придёшь вечером, да? И тогда вы с мамой покачаете меня на качелях! — Конечно, — почесав за ушком Катеньке, расплывшейся в широкой улыбке, обещает Александр. — Я вернусь совсем скоро, мы поужинаем, и мы с мамой обязательно покатаем тебя на качелях.       Качелями Катюша называет любопытный аттракцион: схватиться за руки родителей справа и слева и, подтянув ножки, раскачиваться на них туда-сюда, пока Ксюшенька не устанет, и он не начнёт уже самостоятельно подкидывать дочь в воздухе, вовремя ловя её на подлете.       Супруга, замерев в ожидании, в полупрозрачном лёгком платье стоит на фоне большой стеклянной двери, ведущей на веранду: по светло-каштановым локонам пробегает солнечный свет, и Ксюшенька мягко улыбается, подзывая дочку к себе, пока та не прыгает в её объятия. (…пожалуй, их семью можно назвать достаточно… творческой? — Папенька! — Катерина влетает в комнату с ворохом каких-то одежд, едва ли не спотыкаясь о неосторожно свисающую пышную юбку, что несёт в руках. — Папенька, мы с мама́ решили устроить домашний спектакль! …о. О-о. Помнится, буквально несколько дней назад Ксюшенька встретила его, томно приложив руку ко лбу и не менее томно вздыхая: стоило ему только шагнуть в сторону залы, как она рухнула на колени, всё ещё успешно заставив его вмиг забеспокоиться, и прошептала: — Отелло мой, Отелло… Скажите, на коленях я прошу, что значат ваши речи? — Я ещё не успел ничего сказать, — попытался объясниться Александр, но супруга не принимала подобных неудачных реплик и едва ли не сползла на пол в скорбных рыданиях. — Увы, не знаю, как перед вами согрешила я… Распластавшись на глянцевом паркете, Ксения Фёдоровна полежала так немного, а потом картинно высунула язык. Пришлось подыграть: деликатно присесть, надеясь, что никто из прислуги не заметил — ай, да к чему это, они всё и так знают — поднять Ксюшу на руки и понести по коридору. — Ты должен был убиваться о моей погибели, — с толикой беззлобного негодования заметила супруга, таинственно приоткрыв один глаз и обхватив его руками чуть крепче за шею. — Такого не было в сюжете, а у меня не было актёрского дарования, — со скорбным вздохом отозвался Алексаша, и жена только закатила глаза. — Как только решила обручиться с таким лжецом… а как же тот случай, когда ты втёрся в доверие к руководителю труппы, уверяя, что выступать в театре — чуть ли не твоя мечта, а я — идеальная наставница? — Семеро, Ксюша, — крайне серьёзным голосом отозвался Александр, нахмурившись. — разве такое когда-нибудь происходило? Кажется, с годами память стала всё больше и больше меня подводить… В ответ супруга щёлкнула его по носу и легко и светло рассмеялась).       …Александр Николаевич верил, что любить можно чисто и беззаветно — так, как рассказывают в книгах и показывают на сцене, но —       о-о, кстати, о сцене.       Сегодня стук каретных колёс должен был привести его в крайне занимательное место, нелюбимое высокой публикой и приглянувшееся более широкой общественности — театр «Альказар», в самой столице, три часа пути, если не больше — зато в поездке, быть может, удастся немного отдохнуть?..       Личный кучер всё понял без лишних слов, задёрнув разделяющие их шторки: путь до города будет тихий, а вот уже в самой Москве его пробудит живой гул и грохот — «Альказар» стоял к западу от промышленной зоны, и над ним по будням вился густо-чёрный, развеивающийся дымок от тарахтящих труб; нарочито-заморское здание вытягивалось пилястрами ввысь, словно вставая на цыпочки, а расписные панно демонстрировали случайным прохожим весь репертуар, начиная от ремурийской классики до совсем уж модерна, который дворянство признавать желало лишь изредка и неохотно.       Ночью «Альказар» выглядел одновременно и непристойно, и заманчиво: даже буквы вывески, казалось бы, начинали плясать под музыку, доносившуюся из-за его стен, и стеклянный арочный козырёк под мелькающими огоньками разбрасывал на ступеньках дроблёную радугу.       В театре сегодня выступала мадам Ева. Это и было её полное имя или, если вам будет так угодно, сценическое прозвище — владельцы постарались сохранить анонимность ведущей дивы, и та платила им сполна своим глубоким, манящим голосом.       Мадам Ева умела безупречно петь, бойко и энергично танцевать и грациозно изгибаться на сцене, беззастенчиво, но не бесстыдно показывая все прелести, которыми её надарила природа — так любили говорить газетные сводки; но больше всего артистка умела, разумеется, завлекать публику — особенно мужскую. Скандалов в приличном и не очень приличном обществе было после того не счесть, но мадам Ева всегда выходила сухой из воды по той самой причине, что никогда и не переходила тонкую черту — ни одному журналисту не удалось запечатлеть и краешка тех «преступлений», о которых толковали высокородные дамы.       К его личному счастью, с мадам Евой Александр Николаевич был знаком лично. К ней, собственно говоря, он и направлялся, и после трёх долгих часов пути, пролетевших в полудрёме, наконец ступил на винно-бордовую ковровую дорожку, протёртую кружочками каблуков: швейцар в ливрее придержал перед ним дверь, и мир разделился надвое — на тихую, ненавязчивую скрипку в глубине театра и стук колёс, гудки клаксонов и цокот копыт за спиной.       В варьете пахло полированным деревом, ванилью, пудрой и сигарами; тёплого тона стены перемежаются с тёмными деревянными панелями и зеркалами в бронзовых рамах, создающими ощущение, что в здании куда больше людей, чем оно может вместить; дамы перед гардеробом поправляют перчатки, мужчины — воротники, блестят влажные иголочки меховых манто и бриллианты запонок; представление вскоре начнётся.       В этом сезоне «Альказар» выступает с инадзумской тематикой: расписные афиши обещают зрителям диковинные номера и доселе невиданные трюки — после первого звонка толпа неторопливо, но целеустремлённо валит в зал: потолок у того выстроен куполом, и пока Александр Николаевич коротает время в очереди, ему только и остаётся, что разглядывать мифических птиц, арабески и золотые, чуть-чуть облупившиеся облака — сверившись с билетом, князь Спасский подтверждает, что путь его нынче лежит не в ложу, а в партер, в самый-самый первый ряд близ сцены.       Эти места называют завидными: все гости, по желанию, облачаются в маски, и мадам Ева может даже включить их в своё представление — кому она, как многим девушкам, целует руку, к кому-то словно присаживается рядом, но на деле лишь создаёт такой эффект, прочно удерживаясь на ногах — кого-то прижимает к груди, а кому-то может даже отвесить лёгкий подзатыльник: поговаривают, мадам Ева отлично разбирается в людях и знает, что каждому из них от неё нужно.       Он бы пошутил, что мадам Еве от них взамен нужна была только печень.       Все присаживаются, шум наконец затихает. Гаснет свет.       Небольшой, но ловкий оркестр начинает с бодрого полувоенного марша на восточный манер, который распадается и переходит вначале в вальс, потом во что-то цирковое: на сцену, каждый в своём амплуа, выходят, выкатываются или выплывают артисты; начинает всё молодой человек, пересказывающий харизматичным голосом полумифические байки из далёкой страны — на самом пикантном он всегда останавливается, словно позабыв продолжение, и публика додумывает всё за него — каждый в меру своей испорченности.       «Альказар» очень осторожен с цензурой с тех пор, как на него попытались завести парочку дел, но от своей политики все равно не отказывается: увиливает, хитрит, недоговаривает, но никогда не остаётся в скучных сдержанно-классических рамках — наверное, за это и заслуживает народную любовь.       И не только, конечно, народную. Александр Николаевич уже успел приметить и в ложе, и на первых рядах парочку знакомых лиц, усиленно прячущихся за масками.       Свет вспыхивает и рисует отражение луны на середине сцены: безликие танцовщицы в полупрозрачных одеждах пластично двигаются в мерцающем сиянии, пока пол не опускается, обнажая небольшой бассейн: они по щиколотку в воде, и одна из них, видимо, с Глазом Порчи или Глазом Бога, вытягивает из озерца полупрозрачные ленты, вьющиеся вокруг подруг.       Цвет сменяется алым, гаснет и мигает: в полной темноте девушки выхлёстывают алые веера, и на фоне вовремя затащенных на сцену декораций публика наслаждается таинственным светопреставлением.       Здесь артисты выступают больше для себя, чем для зрителя: силуэты танцовщиц почти не разглядеть, но по ловким и синхронным взмахам вееров легко догадаться, сколько сил и труда было вложено в номер.       Ещё несколько не менее красочных номеров, и в полутьме на сцене появляется полупрозрачная вуаль-завеса, за которой виднеется женская фигура.       Когда женщина начинает петь, кажется, парочка его соседей перестаёт даже дышать — ах, мадам Ева, хитрая же вы лисица! — она ступает медленно, дразнясь, и тени рисуют ей на стене семь длинных огненных хвостов — когда мадам Ева наконец выходит на свет, она, несомненно, приковывает к себе всё внимание публики.       Оголённые ключицы и голые плечи, около-кимоно, вырезом-галочкой открывающее декольте, подчёркнутая широкой багровой лентой талия и длинная, в пол юбка с намёком на вырез — костюмеры всегда работают в паре с ведущей артисткой и всегда лишь украдкой показывают самое — скажем, интересное — для ряда присутствующих зрителей.       Все слушают мадам Еву непривычно тихо. Никто не имеет права коснуться её первой — за это лишают доступа на представления навсегда, но многие, разумеется, втайне мечтают, чтобы свой номер дива посвятила именно им.       У голоса мадам Евы, несомненно, есть какой-то секрет, и для князя Спасского именно эта деталь куда интереснее более прозаичных моментов.       Когда они сталкиваются взглядом, певица хитро улыбается одними глазами, мягко ступает вниз со сцены, пробуждая волну оханья и нетерпеливых вздохов, и по плечам прокатываются морозные мурашки —       хоть бы она его не трогала. Ева невыносимо любит донимать людей, в этом ей, пожалуй, не отка —       а-а. Бр-р. Дышать ему в ухо было вот совсем лишним.       Александр Николаевич корчит недовольную рожицу, которую, увы, совершенно невозможно разглядеть из-под маски, и терпеливо дожидается, пока мадам Ева снимет руку с его шеи и удалится дальше в проход, отвлекая внимание присутствующих и заставляя кого-то даже сворачивать шею в попытке проследить за удаляющейся мадонной.       Князь Спасский разжимает ладонь, и в белой перчатке прячется маленький клочок бумаги с дальнейшими инструкциями.       …когда заканчивается ещё один номер, Александр Николаевич покидает театр «Альказар», чтобы отправиться к зданию Народной Комиссии по внутренним делам Снежной. (…мадам Ева — а на деле госпожа Левитан-Яворская — была действительно впечатляющей женщиной. Несмотря на рождение сына, ни карьере, ни своей форме она не изменяла — правда, ходили совсем иные слухи про её мужа — разумеется, исключительно гипотетические, потому что настоящей личности мадам Евы никто в широких кругах не знал. Внешность с помощью магии, макияжа и магии макияжа она меняла чаще, чем дамы — партнёров по танцам; в тот день она предстала перед ним с локонами, блестящими блондом шампанского, и с густо накрашенными ресницами, расписанными фальшивыми бриллиантами страз: шелковые белоснежные перчатки до плеч, искрящееся снежинками платье, почти хрустальные туфельки и изящное жемчужное колье, спускающееся во впадинку ключиц. — Невыносимо тошно играть всяких снежных королев, — призналась ему Ева, изящно закинув ногу на ногу и поднося к губам тонкую сигарету. — Я уже третий раз пачкаю платье клубникой. Он понимающе кивнул; мадам Ева сузила взгляд и чуть-чуть наклонилась вперёд, изучая его своими миндалевидными глазами. — Жаль, что такие красивые мужчины, как вы, ваша Светлость, чаще всего заняты, — ласково и как будто бы льстиво, но с холодным, приценивающимся интересом во взгляде проронила мадам Ева, выпустив кольцо дыма. — Я бы с удовольствием выдала бы за вас одну из девочек. — Разве благородные леди не должны сами решать судьбу своей женитьбы? — с легкой улыбкой уточнил у неё Александр, потянувшись за фарфоровой чашкой, в которой растворялся последний кубик сахара. — Должны, — подтвердила мадам Ева, не отрывая от него глаз. — Но благородным леди здесь нужна защита, и ты сам знаешь, от чего. Я не зря отговаривала Ксюшеньку от выступлений. …не зря. Ему известно, что происходит как и в Большом, так и в Малом театре: жизнь за кулисами куда менее красива, чем тот лоск, что показывают на сцене. Увы, творческая интеллигенция порою оказывается и не такой уж творческой, и не такой уж и интеллигентной. Мадам Ева беззаботно смеётся: вначале через грудь, не размыкая губ, и её смех щекочет уши и раздаётся эфемерным эхом. — Впрочем, тому лапочке-промышленнику мне тоже не удалось никого порекомендовать, — с жалостью тянет мадам Ева, чуть отворачивая голову так, что видно, как натягиваются мышцы её изящной шеи. — Он не стал мной очаровываться: впрочем, я с ним солидарна — будь у меня такая жена, то и я бы не стала отвлекаться на лишнее. …кхм. Пожалуй, в данном случае наиболее выгодная тактика — это хранить благородное молчание: не согласиться с Евой — вызвать от неё поток насмешек и колкостей, возможно, даже публичных — согласиться — значит похвалить чужую супругу?.. Мадам Ева обожает ставить людей в неудобные ситуации. — Ладно-ладно, светик мой, не тушуйся, — ласково отпускает она его, распрямляясь и даже откидываясь на спинку бархатного дивана. — Я знаю, что я делаю, а в большинстве своём я просто шучу. В каждой шутке, конечно, есть толика правды, но всего лишь толика — разве ж это так важно в нашем большом-большом мире? Отношения с мадам Евой у него весьма деловые, а в кое-чем даже дружеские: они знакомы давно, ещё с тех пор, как она только-только начинала свою карьеру в театре, и он многим ей обязан. Ксюшенька очень любит свою подругу, пусть и давнюю, пусть и ту, с которой контакт практически оборван — впрочем, зная, чем занимается мадам Ева на самом деле, быть может, это и к лучшему. Шпионы… долго не живут. Он обещал мадам Еве две вещи: он найдет для девочек из её труппы достойного покровителя, чтобы их не приписали к злополучным скандалам и не пустили по жёлтому билету; и он, в случае чего, должен приглядывать за её сыном. — Я люблю их, — неожиданно искренне призналась когда-то давно мадам Ева, безучастно помешивая сахар в чашке. — Но безусловная, беззаветная любовь плохо сосуществует с множеством тайн, Сашенька, и тебе это известно лучше, чем кому-либо ещё. Ты меня, наверное, понимаешь. …да. Он её понимал).       Здание Народной Комиссии по внутренним делам суровое и статное, взирающее на прохожих, как на мелких сошек, букашек, не стоящих никакого внимания: слава Царице, что он здесь как — как приглашённый гость? В буквальном смысле слава Царице: лишь по её прямому поручению в обмен на старое обещание Александр Николаевич Спасский занимается тем делом, что не хочется облекать в слова.       Жандармы проводят его по узким, серым, неприветливым коридорам; откуда-то слышится чья-то телефонная ругань, кто-то, по пути втискиваясь в кожаную куртку, спешит на вызов: ему дорога лежит в Десятый Отряд. — Благодарим за визит, — холодно чеканит высокая девушка в маске, приоткрывшая полностью непроницаемую, тяжёлую железную дверь. — Пожалуйста, пройдёмте за мной.       …это холодное и злачное место.       В нём множество истерзанных и неупокоенных душ, и, кажется, они начинают ощущать его присутствие.       Князя Спасского сопровождают в отдалённую, скрытую от чужих глаз комнату допросов; на стуле ссутулился лохматый, помятый мужчина с заросшей щетиной — при его появлении он задирает голову, скалится и выплёвывает: — Опять вы, мерзкие выблядки… Вы все — все вы, Фатуи, просто сукины дети…       Оу.       В целом, он понимает его негодование. — Статья 205.1, 205.4, 205.2, — сообщает ему безэмоциональная служащая, подставляя пухлую папку с собранными документами: Александр Николаевич, не в силах даже благодарственно улыбнуться, просматривает обширные материалы дела.       Подобное обвинение крайне серьёзно.       Разумеется, оно карается смертной казнью, но до того Десятый отряд хочет вытащить из осужденного всю информацию, которой только он располагает: судя по множественным синякам, ожогам и посиневшей коже мужчины перед ним, свои обязанности офицеры выполняли очень старательно, но, похоже, не слишком эффективно — раз уж потребовалось его присутствие.       Такое случается редко — но всё равно случается.       Неизбежный процент недопустимого провала. — Вы не хотели бы что-нибудь мне рассказать? — со всей теплотой, которая только возможна, уточняет князь Спасский, и пленник перед ним сплёвывает на стол. — Я вас понимаю, — удручённо соглашается Александр Николаевич, опуская взгляд.       …кажется, в этой комнате собрались только люди, оставшиеся без выбора. Весьма — весьма плачевное событие, хоть он и не собирается снимать с себя никакой ответственности: он знал, на что шёл, когда заключал старую сделку.       Этот человек… опасен для общества.       Косвенным образом он опасен для его семьи.       Увы, история сложилась крайне — крайне печальным образом.       Ему жаль. — Что вы делаете? — хмуро спрашивает лохматый мужчина, еле-еле высматривая его глаза из-под клочков спутанных лохм. — Я? — со слабой улыбкой переспрашивает Александр Николаевич. — Я молюсь за упокой вашей души.       …искренне. Как бы ему ни нравилась подобная работа, это та сделка с совестью, на которую он пошёл без малейших раздумий.       Увы и ах, но живым дозволено врать и изворачиваться, сколько душе угодно, и не всегда то во вред, не всегда на пользу — но вот мёртвые —       мёртвые не умеют лгать.       …тонкое ледяное лезвие почти безболезненно перерезает пленнику горло.       Разумеется, он мог бы и не делать этого самостоятельно — вокруг полно людей, что готовы и даже рады будут исполнить сей долг — но, пожалуй, быстрая смерть — это лучший дар, который он готов преподнести, и самая большая помощь, на которую можно рассчитывать.       Они должны быть самыми счастливыми на всем белом свете.       А что любит счастье?       Счастье любит тишину. — Где вы планировали устроить теракт? — уточняет Александр Николаевич, поднимая глаза на гневно встрепенувшегося призрака —       как бы он ни сопротивлялся, еле различимый рот у него раскрывается сам по себе.

дивертисмент I: «любя, раздели участь любимого» окончен

***

      дивертисмент II: «…»

      Семь лет до начала основных событий

      …хочется спать.       Она слабо раскрывает неподдающиеся веки, рассматривает паутину царапин на потрескавшейся штукатурке и закрывает глаза снова.       …стоит ещё немного поспать.       …       прошло сколько-то часов — наверное — но старые дешёвые часики в виде плоской коробки развёрнуты циферблатом к стене.       …ей не хочется вставать.       …нет никакого смысла вставать.       …она подремлет ещё немного.       …       …стало чуть холоднее. Кто-то открыл окно?..       не очень важно. Устало выдохнув, она натягивает одеяло до горла, но то слишком маленькое для того, чтобы покрыть и плечи, и ноги, и вялым дрыганьем женщина всё-таки выбивает из пододеяльника его содержимое.       теперь можно поспать ещё немного.       …       наверное, нужно что-то сделать.       что конкретно нужно сделать?       нет смысла ничего делать.       …       чем больше она будет спать, тем лучше — меньше настойчивых мыслей о том, насколько бессмысленно и бессодержательно её убогое существование.       Собственное бессилие и аморфность вызывают тлеющее раздражение, неспособное вызвать приток мотивации.       Аморфное подобие человека; амебоподобное существо; жалкая тварь — вот как её можно назвать.       …       Она давно могла бы поднять голову с заботливо подложенных кем-то подушек, но она       не может.       Она слишком слаба для столь активных действий.       …       Тупая сука.       Слабая, трусливая, тупая сука.       …лучше бы она сдохла.       …       …спать.       …       Напротив кровати стоит комод из тёмного дерева с откидывающейся крышкой вместо ящиков: в его нутре свалены какие-то тряпки, беспарные балетки, клочки чеков и бумаги, упаковка с давно сгнившей и ссохшейся голубикой; из чрева этого хранителя вываливается только мусор, которому она не может найти места.       Вещи все в бесхозную хозяйку.       Горстка мандаринов свалена в углу, опираясь об обшарпанную стенку; ей не хочется есть, хотя, кажется, прошло уже много дней.       Сколько дней прошло?..       …с какого момента?       Женщина, выплюнув из лёгких сдавленный кашель, затаскивает свои плечи на изголовье постели, больно воткнувшиеся железными прутьями в лопатки. Её взгляд рассеянно скользит по комнате, задерживаясь на грязновато-сером пледе, прячущем от её глаз зеркало, а значит — и собственное отражение.       Пакет с вещами для стирки стоит на захламлённом одеждой стульчике, загромождённом ещё и дырявым пальто, которое она почему-то не оставила в прихожей. Не хватило сил. Тёмно-синяя прищепка, лист бумаги с какими-то чёрточками, которые она не разглядит издалека; снятый кружевной бюстгалтер, открытая и давно испустившая из себя все пузырьки баночка газировки, шарф, сползающий с комода оземь; хлястик халата без всего остального, пустая коробка, съезжающая на авоську и ромашковый чехольчик для очков, в котором, скорее всего, пусто.       Она считает себя свиньей.       …женщина накрывается одеялом с головой и вновь закрывает глаза.       …       Когда она наконец вновь пробуждается, к её постели придвинут стул, и на нём кто-то сидит. Даже если этот кто-то опасен, женщине совсем не страшно — будет славно, если этот кто-то избавит мир от присутствия такого паразита, как она. — Мама, тебе нужно поесть.       …она не голодна и едва заметно качает головой.       Человек, судя по всему, являющийся её сыном, терпеливо замирает с ложкой какого-то мутного варева в руках, и она отворачивается от него и стены к другой стене, не менее бесцветной и побитой.       Что-то очень осторожно ложится на её плечо, и женщина вздрагивает.       Её гладят по плечу.       Сдавшись и не имея никаких сил и никакой возможности сопротивляться, женщина переворачивается на другой бок, и её начинают кормить с ложечки. — Невкусно, да? — с печальным смешком интересуется у неё мужской голос. — Прости. Я ещё не могу готовить так, как ты.       Лёгкие выдавливают пережёванный, сдавленный, мычащий звук. Она очень давно не говорила, и губы склеились друг с другом намертво: наверное, если взглянуть в зеркало, у отражения заместо прорези рта будут лишь случайные, маленькие отверстия, напоминающие соты или дырки в дрожжевом тесте.       …вкусно. Просто ей не хочется есть.       Чтобы она смогла запить, воду в глотку ей цедят из бутылочки с детской присоской. — Отдыхай.       Женщину ещё раз гладят по плечу, и она провожает взглядом удаляющуюся фигуру.       Они заслуживают большего, чем безвольного слизняка в роли матери.       Поскорее бы ей умереть.       Поскорее бы умереть.       Поскорее бы.       …       …спать.       …       …       …наконец-то наступившая тишина в мыслях ощущается правильно.       Женщина поднимается с постели даже чуточку торопливо, одним взмахом отбрасывая покрывало куда-то в угол — легло по диагонали, назовём новым дизайном — запрыгивает в тапочки, путая левый и правый, почти вприпрыжку добирается до комода, сдирая оранжевую шкурку с мандарина и смачно раздавливая дольку между зубами; горько, кисло, сплевывает косточку; надо заглянуть на кухню.       Надо заглянуть на кухню. Просто убедиться, что всё в порядке. В конце концов, кухня — сердце дома.       Просто проверить.       Женщина облизывает обсохшие губы, шарясь рукой в кармане пижамных брюк в поисках гигиенического бальзама, но не находит его на месте: разворачивается на полпути и заглядывает в ванную, едва не споткнувшись в полутьме о порог; нащупывает ладонью какую-то баночку и неразборчиво тычет в неё пальцем: сойдет. Надо проверить кухню.       Она чуть тормозит на лестнице и старается не топотать: все немногочисленные окна в доме в количестве двух штук зашторены, и создавшийся полумрак не предоставляет ей никакой помощи в ориентации в пространстве и времени — нужно узнать время. Срочно узнать время.       Развернувшись на пятой ступеньке, женщина поднимается обратно в спальню, поморщившись от творящегося в ней беспорядка, и бросает беглый взгляд на часы, резко дёрнув рукой и поставив их на правильное место.       Ей всё по плечу. Сейчас она сможет всё исправить. Но вначале нужно проверить кухню.       Проверить кухню. Какие-то небольшие детали, там точно должно было что-то заваляться: маленький затхлый уголок убирают за неё, и в микроскопическом пространстве места хватит разве что для собаки — а, у них была собака? — у них же была собака, да?       Как же… как же её звали?       Нужно узнать, как звали собаку.       Охваченная этой настойчивой мыслью, женщина отправляется греметь выдвижными ящиками в поисках чего-то: она сама точно, возможно, и не может себе вообразить, где же скрывается отыскиваемая ею тайна, но она точно где-то здесь: где-то между пожелтевшими страничками кулинарной записной книжки, в которой чей-то ровный почерк выписывает столбики ингредиентов, и гирляндами чеков, которые она скидывает на пол, и те хлопушечной мишурой опускаются на пол; где-то здесь точно будет ответ на этот вопрос…       А у них была собака?..       Голова кажется тяжело-свинцовой и внезапно затягивается облаками: все дело в том, что она, наверное, давно не принимала лекарства… она должна была принимать — должна была? — принимать? — лекарства должна была принимать — да, да, да, да, точно. Она должна найти какой-то бластер или какой-то флакончик: когда-то давно она ходила к одному очень серьёзному доктору, и тот выписал какое-то лекарство со сложным названием: оно как-то называлось, оно точно как-то называлось, и женщина вываливает всё содержимое тумбочек, напоминающее хаотичную блевотную массу, на рыхлый пол, едва не всадив себе в ладонь занозу: его нет. Лекарства нет-нет-нет-нет, а это плохо — а это плохо?..       Голова идёт кругом.       А! А-а! Точно. Точно. У неё есть замена, у неё всегда была замена, улыбается женщина самой себе, нащупывая тёмное стекло миниатюрного флакончика, в котором на самом донышке под корковой пробкой прячется сладкое яство.       Жидкость будет пахнуть плесневелыми травами, мышиными норками и прелым дымом, но забивший нос аромат быстро проходит, сменяясь сухофруктами и смолистой сладостью, как будто бы она готовится съесть черносливы в шоколаде: в отличие от первого, запах успокаивает и его хочется вдохнуть глубже.       Он напоминает ей о школьных булочках с маком.       Густой и тяжелый, с нотками жжёного сахара запах обещает ей покой.       …если он не поможет — есть смешные сахарные пакетики и многоразовый железный шприц.       Врач говорил: если она очень сильно нервничает, а бывает, что она сильно нервничает: женщина сама так не считает, но со стороны, пожалуй, на неё странно косятся: если сильно нервничать… нет, она бы сказала, что если… если ты чувствуешь себя очень-очень всесильным? — то нужно выпить чудесную микстуру, прямо как в сказке.       Женщина хихикает, глотая двадцать капель вместо десяти.       Действие наступит не сразу: до этого нужно успеть       проверить кухню.       Проверить кухню.       Оставив после себя небольшой беспорядок, женщина обещает расправиться с ним позднее и спешит вниз: их дом узкий, что канатный мостик, и стены давят на неё, и он похож на узкую подзорную трубу, будто бы его совсем насильственно впихнули между соседей заместо какого-то старого переулка: это жильё называется… муници-па-льным? государственным?       Социальным? Каким-то! Они же нищие, хех.       …или оно досталось им по наследству? или потому что она болеет? она же простудилась — простудилась же недавно, верно, а там на заводе однажды сломала ключицу — вначале она обрабатывала целлюлозу, получая мохнатую, комковатую оранжевую массу, но неудачно поскользнулась на мокром полу и не смогла продолжить работу.       Зато она нашла себе другое, даже прибыльное увлечение! Она же шила шляпки! Бобровый мех нужно было профильцевать, и материал становился мягким, податливым; а перед этим нужно было воспользоваться особым раствором!..       …чудесные времена, жаль, что закончились.       Но нужно проверить кухню.       Стены в ней облицованы запотевшей плиткой выцветшего бежевого; скорее не грязные, а попросту уставшие; женщина оглядывает шкафчики, заполнившие весь верх, отчего и без того махонькая кухонька сжалась до пределов: за стеклом посуду просто посадили жить, и миски и кастрюли соседствуют с остатками какого-то сервиза; столешница ощущается перегруженной, и одним взмахом руки женщина скидывает в раковину крышечки от баночек с закрутками, одинокий половник и исполосованную глубокими царапинами разделочную доску.       За так и не закрывающейся дверцей снизу, которая подпихивается только ударом бедра, притаилось заполненное мусорное ведро: за неимением другого выхода кто-то скинул шкурку освежеванного банана в зеленое ведерко, пятном выделяющееся посреди всей кухни.       …только тогда женщина замечает, что в квартире необычайно тихо.       …у неё была дочь. Точно была дочь, её младшенькая, её чудовище, её сокровище, её солнышко, её крест, у неё была доченька — она же недавно пошла в школу, да?..       Наверное, она сейчас на уроках. А когда вернётся — будет голодной!       Женщина открывает верхний шкафчик, заполненный пыльными, вытянутыми баночками с неясным содержимым: откручивая каждую по очереди, принюхивается, чихает от острых приправ и видит       макароны.       …еды мало.       Это очень легко исправить. Почему никто не сделал это до этого? Почему никто не побеспокоился о её дочери? Это же так очевидно. Чтобы они не были голодными, нужно просто сварить немного макарон.       Женщина достаёт кастрюлю, металлически постучавшую по ручкам своих соседок.       Женщина достаёт ещё одну кастрюлю.       …и ещё одну. Она маленькая. Не повредит.       Пока кран выхаркивает мутноватую воду в ёмкость, женщина блаженно улыбается.       Макароны — универсальны. Макароны — это основа. Основа должна быть готова заранее. Потом у неё не будет времени. Нужно поторопиться. Нужно запастись. Нужно заготовить еды на тяжелые времена. Почему этого никто не сделал заранее? Им нужно составить меню на неделю: у неё дома всегда было меню на неделю, и в нём всегда была гречка, но иногда к гречке клали маленькое, дрожащее яйцо всмятку; иногда — немного огурцов и зелени; а иногда там даже плавала маленькая яхта масла.       Им тоже нужно меню: она должна составить меню — и женщина принимается прокручивать в голове различные варианты. Например, на первый день они могут есть макароны, а на второй — макароны с томатным соусом, а на третий — с томатами, но без соуса, а ещё она обязательно приготовит соус демигляс и подаст на стол шикарные стейки, потому что в рационе должен присутствовать белок, а белок — это важно, потому что они должны начать заниматься спортом, потому что спорт — это жизнь, и спорт — это очень полезно, но одновременно спорт — это очень небезопасно —       наконец-то она делает всё правильно.       Женщина высыпает треть картонной коробки в бурлящую воду.       …макарон слишком мало. Они же всего-то покрыли донышко и всего лишь чуть-чуть легли сверху! Они не наедятся. Нужно больше.       Женщина высыпает ещё одну треть во вторую кастрюлю и пшикает ручкой газовой конфорки.       Посолить? Нужно посолить. Вот так. Щепотка. Ещё щепотка. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Ещё недостаточно. Ещё одна щепотка. Вот. Теперь порядок.       Мысленно просчитав время до секунды, женщина снимает одну кастрюлю и сливает воду, подставляя своё лицо мучному пару; водружает на щелкающую конфорку ещё один таз, но поменьше, и высыпает всю упаковку, купленную по акции. Упаковка вначале казалась ей тяжелой: но посмотрите, какой обман! Она приготовила всего лишь два кастрюли, и на третьей уже все закончилось…       Женщина огорчённо вздыхает.       Готовка макарон была очень правильным делом. Словно кто-то похлопывал её по плечу и говорил: какая ты хорошая мать!       Она хорошая мать, думает женщина. Она очень-очень любит своих детей. Она хорошая мать.       Женщина раскладывает макароны по тарелкам и с улыбкой накрывает их полотенцами. На седьмой тарелке полотенец перестаёт хватать, и за неимением лучшего в расход идут кухонные тряпки.       Входная дверь, скрипнув, раскрывается, и женщина спешит по коридору, улыбаясь и смахнув с лица остатки несуществующей муки. — Моё солнышко, — расплывшись в улыбке, приветствует женщина своего сына. — Я так рада тебя видеть! Где ты был? У тебя всё хорошо на учёбе?       Её сын на секунду выглядит чуточку растерянным, но в его глазах быстро возникает осознание, и он сдержанно кивает и неловко улыбается.       Так вырос! А когда-то она водила его за ручку по двору и помогала вскарабкаться на горку! С кем-то… с кем-то ещё. С тем злодеем. С тем плохим человеком. Хорошо, что его больше нет с ними рядом: она очень постаралась защитить своих детей, и теперь суд запретил этому плохому человеку даже приближаться к их дому! Ему будет очень-очень плохо, если он только посмеет.       Она ни за что не даст в обиду своих детей.       Она хорошая мать.       Сын кажется неразговорчивым, и, словно бы не замечая подвоха, женщина тараторит ему какие-то истории, надуманные или нет, из своего недавнего прошлого: кажется, те дни и даже недели, что она провела в постели, и вовсе стёрлись из её памяти, и теперь она готова даже на загородную поездку всей семьей: им обязательно нужно съездить, пока у доченьки каникулы! — Мам, — и улыбка на лице сына дергается на одну сторону. — На дворе февраль. Каникулы начнутся только весной.       Да?..       Ну ладно. Ничего страшного. Зато ей есть, чем похвастаться!       Женщина, дергая сына за рукав, проводит его до кухни и широким жестом указывает на подготовленное пиршество, размашисто улыбаясь.       Её ребёнок оглядывает стол, почти не изменяясь в лице, и под конец почти незаметно вздыхает. — Тебе не нравится? — взволнованным голосом уточняет женщина, цепко схватившись пальцами за спинку стула, отозвавшегося хлипким треском от такого напора.

(…иногда Вера Данииловна Короленко ловит себя на мысли, что её действия её же собственного сына несколько огорчают: уязвлённая уколом вины психика ищет спасения в обвинении других.

      Дело не может заключаться в том, что она впустую перевела рассчитанный на месяц запас продуктов.

      С собственной точки зрения и в собственной парадигме Вера Данииловна накормила собственных детей, как и должна была поступить хорошая мать.

      Конечно же, Вера Данииловна не может ошибаться — ведь она, несомненно, хорошая мать.

      В собственной, немного искаженной перспективе она искренне верит в справедливость данного суждения, если только не коротает недели, беззвучно лежа на диване.

      В такие моменты Вера Данииловна, разумеется, себя ненавидит).

      Обеспокоенная женщина не замечает того, как искажается её лицо при заданном вопросе.       Получив своё заслуженное «всё отлично, мам», женщина удаляется наверх, вновь охваченная новой, возможно, ещё более многообещающей инициативой, оставляя своего сына, едва успевшего вернуться с учебной практики и подработки, убирать весь тот хаос, что она оставила после себя на кухне.

дивертисмент II: «…» окончен.