чуть-чуть правдивые сплетни

      Перед тем, как выходить на работу, Алиса Витальевна Сахарова по привычке всегда говорила одно и то же:       «Мам, пап, я пошла!».       Ей, разумеется, никто не отвечал, ведь Алиса Витальевна была очень взрослой и ответственной девушкой двадцати одного года от роду, что уже успела переехать в собственную квартиру, назначенную ей по правительственному гранту.       Когда-то давно семья Сахаровых (правда, тогда у них была еще совсем другая фамилия) переехала в Нод-край. Несмотря на то, что соседи пророчили множество дрязг, связанных с уровнем преступности и едва-едва стабилизировавшейся обстановкой, отец Алисы, будучи опытным физиком, серьезно интересовался особенностями местной среды — в том числе и энергией куухенки.       Отец, пожалуй, оказался чересчур увлечен своими исследованиями, и, как добавляла позднее мама, стал человеком чуть более раздражительным, рассеянным и каким-то «растерянным», отчего брак вскоре начал трещать по швам, окончательно разлетевшись где-то в районе Алисиных четырнадцати лет. Впрочем, девочка, стиснув зубы и немного поогрызавшись, все-таки смирилась с приходом нового «отца» и его шестнадцатилетнего сына.       А потом у мамы и вовсе родился ещё один, кроха, прозванный Мишуткой — ну, Мишей, разумеется, только вот сама Алиса по имени его не величала. Алису в целом очень смущала ситуация того, что в одном доме вместе с ней проживают два совершенно чужих ей мужчины, а спустя год и вовсе и без того ограниченные квадратные метры приходилось делить с какими-то полукровкой. Ну, в том плане, что братом-то он ей был только наполовину! Они даже не похожи были внешне: у Алисы были светло-каштановые волосы с легким фиолетовым оттенком на концах и округлые глаза, а эти были все какие-то… темные и остроугольные! Вот так вот. Глаза лисьи у них были, подбородки твердые…       …характер у Алисы Сахаровой, как бы то ни звучало иронично, был далеко не сахар. Она яро отстаивала свою правоту, ругалась с надоедавшими ей одноклассниками, а пару раз даже возвращалась домой чуть покоцанная, как бродяжничающая кошка. В целом-то девушкой она была достаточно милой и покладистой, но палец ей в рот совать точно не стоило — откусит и не подавится.       А причиной такому поведению было глубокое убеждение в правоте собственной позиции. Алиса Витальевна была человеком очень сообразительным, даже, можно сказать, глубокомысленным — схватывала всю программу на лету, справлялась, сдавала экзамены на «отлично» и особую любовь питала именно к медицине.       Несмотря на кажущуюся склочность характера, в глубине души Алиса Витальевна была девушкой очень доброй, понимающей и весьма совестливой. За свою горячность она не раз извинялась, всегда стояла за друзей горой и не боялась выступить даже перед самым зловещим злодеем (в пятом классе, разумеется, такою была учительница математики).       Именно потому Алиса Витальевна и вступила во Второй Отряд! Как же она гордилась тем, что, не имея толкового высшего образования, кроме захудалого филиала нод-краевского колледжа, так отличилась на тестовых испытаниях! О, они открывались раз в четыре года, когда господин Второй из Одиннадцати осуществлял набор интернов — в отличие от многих профессоров, он вовсе не брезговал студентами самых низших училищ и всех оценивал по справедливости. Он видел в человеке суть, само зерно, талант — а не множество титулов.       Алиса Витальевна Сахарова господина Второго из Одиннадцати безмерно уважала. Скажем даже больше: она очень искренне восхищалась его прогрессивными стремлениями и вкладом в науку.       Ей очень хотелось присоединиться к его команде не только из личного почитания — все-таки Алиса Витальевна женщиной была серьезной, и помнила главное правило идолопоклонства, но — но и из личных амбиций.       …их в её семье, правда, совсем никто не понимал. Несмотря на то, что мама тоже была ученой, она позабыла об этой деятельности на долгое время после её рождения, да и саму дочку всячески отговаривала от вступления на эту стезю, занятую широкими плечами мужчин. — Это будет очень сложный путь, Алисонька, — предупреждала её мама, устало поправляя очки в тяжелой, массивной оправе, сквозь толстые линзы которых еле-еле просматривались уменьшившиеся глаза, — наука — куда более конкурентная среда, чем тебе может показаться на самом деле.       О-о, она была в курсе. Дело в том, что раньше мама была помощницей у её отца, и пусть разница в возрасте составляла всего-навсего лет шесть, такой союз все равно вызвал странные перетолки в ученом сообществе. Поговаривали, что мама вообще пошла на «преступное» ради того, чтобы достойно защитить кандидатскую — представляете?       Но Алиса Витальевна, как человек очень умный и разбирающийся, сразу распознала в речи маменьки её личные травмы, мельком улыбнулась и сказала, что ей, в общем-таки, плевать. — Неважно, что говорят крысы за спиной у кисы, — изрекла Алиса Витальевна одну из мудрых цитат, вычитанных ею в одном из популярных тогдашних журналов. Несмотря на всю свою прозорливость, девочка не заметила скривившегося лица своих родственников и победоносно хмыкнула.       Она все равно бы пошла своим путем! Алиса Витальевна верила в себя и свою способность не сдаваться до самого конца, а ещё в неё, что очень важно, верил её дедушка!       …звали его Николай Иванович ████л█в.       Николай Иванович очень много времени проводил в экспедициях и исколесил весь мир, но обладал дурной привычной сычом засиживаться в собственной домашней лаборатории после какого-то серьезного скандала, где его злостно оклеветали и выставили вон за двери храма наук. Её дедушка, между прочим, лично собрал самую большую коллекцию семян во всем Тейвате, внес огромный вклад в развитие полевых культур и вообще создал огромный генетический банк, подтолкнувший селекцию к невиданной доселе эволюции! Ре-волюции, даже сказала бы Алиса.       Она поставила себе четкую цель: обелить имя дедушки и вновь вернуть его на тот пьедестал, где оно заслуженно должно было находиться и блистать всеми цветами драгметаллов. И пусть она еще не была такой опытной, а во многом и не такой усидчивой — Алиса Витальевна очень старалась не опорочить честь самого близкого для себя человека.       Только дедушка всегда её поддерживал. Только он не смотрел косо на то, как она препарирует мышей и лягушек, только он разбирался в том, какая энциклопедия ей понадобится сейчас, а какая — уже прошлый век. И это все при том, что медицина даже не была его специализацией.       …говорят, титул «гения» присваивается историей только посмертно. Алиса Сахарова была с этим в корне не согласна: её дедушка уже был гением.       Просто титул у него несправедливо отобрали.       И у Алисы были далеко идущие планы: она уже стала успешным ординатором, и её даже стали подпускать краешком глаза взглянуть на операции самого Доктора!       Вы никогда о них не слышали?       Что же вы, с какого краю? Никогда в Снежной и вовсе не бывали?       Ну, так уж и быть. Расскажу.       Дело все в том, что господин Второй из Одиннадцати умел — уме-е-ел…       Очень многое, в целом, он умел, но самым главным и социально значимым достижением стала возможность отращивать утраченные конечности и восстанавливать любые клетки человеческого (и не только!) тела. Конечно, технология тогда была еще на эксперементальной, пилотной стадии, и большей части населения была недоступна, но Алиса Витальевна знала твердо и четко: нет ничего, неподвластного её будущему наставнику, так что если за дело он взялся — то, считай, с ним было уже покончено. С делом, конечно, не с самим же господином Доктором…       Разумеется, как впоследствии узнает Алиса, у господина Второго из Одиннадцати было множество других достижений, совсем не связанных с тем титулом, которым его наградили. Усовершенствование и модернизация оружия, цивилизационные изучения и разработка новых механизмов, даже какой-то засекреченный и крайне тайный проект — правда, впоследствии он вызвал большие трудности, потому что к ним заявилась проверка господина Девятого из Одиннадцати, и оказалось, что огромные суммы, отведенные на исследование, попросту испарились.       Вообще, в этом она, конечно, совсем не разбиралась, да и такие детали — и вовсе отступление от темы! Её история связана с совсем другими вещами.       Все началось с того, что господин Второй из Одиннадцати очень усиленно начал разбираться в устройстве Ирминсуля — того самого древа, что хранило в себе многовековые записи о мире. Каким-то волшебным и чудодейственным способом его ветки, пусть даже и отрезанные, продолжали сохранять свойства, аналогичные «живым», за исключением тех случаев, когда они произрастали от корней, пораженных Шипами. В качестве одной из гипотез выдвигали версию о том, что Ирминсуль черпал свои силы из вод Первозданного моря, кажущегося бездонным в рамках срока жизни какого-нибудь скромного человечества. Черпал, в целом, весьма в буквальном смысле — как обыкновенное растение!       Такой приземленный постулат Алису Витальевну даже немного посмешил. Ну, конечно, дают: впаривают им про какие-то божественные силы, когда даже Великое Древо пьет водичку из земли прямо как какой-нибудь садовый сорняк!       Нет магии сильнее на свете, чем наука.       Итак: Первозданное море, как известно, было лишь одной из форм первичной энергии, наравне с куувяки и флогистоном. Флогистон, как его описывал господин Второй из Одиннадцати, представлял из себя форму программируемого атома, способного изменять свою конфигурацию и свойства в зависимости от ряда поддающихся и не поддающихся человеческому влиянию условий — именно потому он и мог принимать жидкие, твердые, а порою даже и более эфемерные формы. И любое взаимодействие, иначе говоря, вмешательство в систему меняло его состояние.       Вернемся же к истокам: как старательно было записано в Алисиных конспектах, Ирминсуль был не просто хранителем всей информации о прошлом мира, а своеобразной информационной матрицей реальности, вписавшей в себя не только формы существовавшей когда-либо материи, но и определенные ее шаблоны, облегчавшие внедрение столь обширного массива данных в своеобразное хранилище. По мнению её наставника, Ирминсуль явно имел какую-то категорию типологизации, использовавшуюся для извлечения и внедрения в систему новых объектов.       А соответственно, подобную типологизацию можно было бы использовать — если бы только к ней, конечно, был доступ. За базовый постулат ученики принимали возможность материализации любой физической структуры за счет информационного шаблона, иными словами, воспринимая физические тела проекцией тех данных, что хранило в себе мировое древо. Из этого вытекала концепция так называемой «идеальной конфигурации» — морфологического эталона, включавшего в себя биологическую структуру организма, его память и, как с явным недовольством выражался её профессор, «судьбу».       «Судьба» любого объекта или субъекта (хотя господин Второй из Одиннадцати и подвергал сомнениям субъективную сторону в условиях повсеместного владычества уже предсказанного алгоритма) была заранее зашифрована и тоже хранилась в Ирминсуле. В нем было прошлое (так называемая «память»), настоящее («морфологический слепок тела») и —       будущее (так называемая «судьба»).       Соответственно, если бы им удалось извлечь «шаблон» — то при помощи первородной энергии, своеобразной протоматерии удалось бы синтезировать клетки организма, приведя их в соответствие с хранящейся в древе «эталонной структурой». Изменить будущее, воспользовавшись прошлым. Восстановить утраченные конечности за счет той энергии, что должна была подчиняться человечеству и служить на его благо!       Тем более, подобные инциденты уже случались. Её наставник поведал, что воды Первозданного моря вернули ряд фонтейнских граждан (а скорее, гражданок) — в изначальную форму! Фактически, они попросту восстановили записанное в Ирминсуле прошлое, переписав клеточную структуру организма под заданный природой код.       Эти жертвы… послужили хорошим подспорьем для науки.       Они прозвали свою концепцию ТПМР. Теория первородной морфологической регенерации.       И Алиса очень гордилась тем, какой вклад она в неё внесла! Несмотря на то, что им и удалось вывести структуру идеального «шаблона» — регенерация почти никогда не приводила к ожидаемому результату, и всем интернам приходилось усердно корпеть над этим препятствием к прогрессу. Алиса не была исключением!       Попытки восстановить утраченную ткань при помощи куухенки на одной из подопытных мышей (№42) привели к образованию нестабильных структур (простыми словами, мышь начала покрываться почти что пузырящимися гнойниками, белесыми снаружи, полыми внутри, а после и вовсе растеряла узнаваемые формы). В иной раз ткани показывали лишь признаки деградации и быстрого некроза (№19, №56, №79, №121), а в один из случаев (№404) приращенная лапка отвалилась от испытуемой и начала жить своей жизнью. Она даже дергалась и дрыгалась, имитируя перемещение, и Алиса с небывалым интересом рассматривала происходящее на лабораторном столе.       Господин Второй из Одиннадцати быстро предположил, что проблема скрывалась вовсе не в материале и не в качестве испытуемых (они перепробовали разные биологические виды), а в неполноте шаблона. Ну разумеется! Ирминсуль хранил в себе как минимум три различных слоя информации: морфологический, отвечавший за физическую структуру организма; мнемонический, отвечавший за совокупность пережитого опыта, и их самый главный и вражеский — судьбоносный. Алгоритмически зашифрованное будущее, от которого нельзя было скрыться. В обычных условиях, разумеется, все три слоя существовали одновременно (и одновременно вне времени, ведь они связывали прошлое, настоящее и будущее, как гордо отмечал какой-то из ее идиотов-коллег, хотя мог бы и помолчать в тряпочку), что в сумерских трактатах называли триединством души, тела и памяти. Подобно ревностному библиотекарю, Ирминсуль попросту не позволял выдергивать из себя отдельные странички, предоставляя им то бесформенное нечто, что извлекалось из покалеченных ветвей.       Созданные при помощи куухенки конечности соответствовали изначальному эталону: проще говоря, они извлекали их в твердом соответствии с природным устройством, однако! — однако они не обладали мнемонической связностью. Иными словами, они не содержали памяти. Лишенная такого массива данных структура оставалась нестабильной и стремительно деградировала, словно бы даже частичка организма отказывалась существовать без собственного прошлого. Словно бы они попросту пытались прилепить к живому организму кусок деревянного манекена, пусть и разукрашенного в правильные цвета: а потом еще и удивлялись, отчего это не работает.       Как бы сложно это ни звучало для понимания, достаточно осознавать лишь то, что они проводили эксперименты, жизненно важные (!) для Всего Тейвата. Именно так, с двумя заглавными буквами.       Алиса Витальевна очень старалась внести свой вклад, и именно поэтому подолгу сидела над формулами, задерживаясь в лаборатории до тех пор, пока глаза не начинали катастрофически сохнуть — и пока не начинало казаться, что они даже как-то припухают, будто бы от незримой соринки.       Следуя движению карандаша по бумаге и вторя цоканью клавиш, Алиса Сахарова забрела даже в совсем далекую степь — иными словами, можно даже сказать, что она заглянула в бездну?       В Бездну, то есть. Хи-хи.       Бездна воплощала в себе мнемонический слой, оторванный от остальных двух. Она не имела своего «исконного тела», и потому представала перед людьми в настолько деформированном и — для некоторых — обезображенном виде.       Скорбь несбывшихся судеб — так они говорили. Точнее, так однажды назвал её Доктор.       Могло ли то, чем они занимались, тоже быть своего рода — несбывшейся судьбой? Ведь если человек лишашлся руки, к примеру, то, получается, в Ирминсуле он должен был быть записан именно в подобном состоянии. Следовательно, их вмешательство в простую биологию организма с щепоткой науки и алхимии — было вмешательством в саму судьбу?       …она пыталась углубиться в этот вопрос, но, увы, у нее было недостаточно респондентов.       В конце концов, Бездна не разговаривает и уж точно не заполняет шаблонные опросники.       А если ты начинаешь её слышать — наверное, это уже очень плохой сигнал.       …       Когда глаза пришлось вытирать по пять раз за пять минут, а слова начали расплываться и рассыпаться на нечленораздельные фрагменты, Алиса Сахарова, не возвращаясь домой, уснула прямо на столе в лаборатории, отпечатав у себя на щеке чернильные формулы.       Последние ее размышления касались невоплотившейся в жизни памяти. Предположим, Бездна настолько хаотична как раз потому, что обладает фрагментарными отрывками из прошлого заместо воспоминаний — но она же к чему-то стремится? К обретению плоти? К обретению прошлого? Будущего?       Говорят, чтобы поймать преступника, нужно думать как преступник: тогда, чтобы понять Бездну, можно применить ту же логику? Что бы она хотела, будь она Бездной? Чего бы желала? Или даже так: что скрывается под желанием абсолютного поглощения и разрушения?..       Похоже ли это на зависть? Скажем, если бы она видела более счастливую версию себя — она бы, напротив, только порадовалась; хотя было бы странно привязывать Бездну к такому человеческому концепту. Когда-то в одном из старых трактатов, каким-то чудом затесавшемся между полками малюсенькой библиотеки, Алиса читала: Бездна — это великое множество грехов, раз; бесконечные и бесчисленные мучения, которых причиною грехи, два; и — непостижимые судьбы, предписанные чем-то выше, чем знакомые им боги.       …откуда, интересно, она изначально взялась? Выползла из одной из Трещин? Ох, хотелось бы поглядеть ей на одну из таких Трещин…       ведь поговаривают, что там водятся самые страшные и необычные вещи. Страшно необычные вещи и страшно интересные существа.       Пора спать.

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・ ✘

      25 июля ХХХ+1 года       Весьма удивительно, что именно в момент их небывалого застоя в исследования буквально вдохнул новую жизнь один из недавних последователей господина Второго из Одиннадцати.       Юноша ростом чуть выше среднего, имевший дурную привычку восседать в самых разнообразных позах, кроме адекватной, то подтягивая к себе ноги, то и вовсе как-то перекашиваясь в кресле — надо сказать, Алиса пропиталась даже каким-то уважением к столь самоотверженному отношению к собственной осанке во имя научных изысканий.       Он даже отучился в Академии: правда, не с самых низов, а на ступени магистра, да и родом он был из какой-то, видимо, не самой благоприятной семьи, раз так уж противился тому, чтобы его звали по имени-фамилии.       Они даже, своего рода, подружились? Сам-то парень, как отмечала Алиса, был достаточно совестливым человеком, пусть и скрывал свое мягкое сердце за сволочной натурой. Скрывал, признаться, очень даже неплохо, потому что раздражал её прямо-таки с самого первого момента своего появления!       Он весь был такой… жеманный, что ли? Нет, слово неверное: в нем прослеживалась какая-то странная и нехарактерная манерность, которая могла бы быть присуща дворянским семьям, не будь в юноше в той же доле и какой-то простоватой грубости. Их «не изволите ли вы, господин, передать мне реагент» быстро скатывались в «обойдешься, сама встань и возьми, оторви уже зад от стула, прилипнешь ведь».       На персональном бейджике числилась вызывающая сомнение надпись «Т. Григорьев».       Вызывала она сомнения потому, что ординатор Григорьев то ли по собственной рассеянности, то ли еще по какой причине, но откликался на свою фамилию через раз, словно бы просыпался от полудремы и поспешно вскакивал с места, рапортуя о результатах проведенной работы.       В целом, вообще-то ординаторами они называли друг дружку чуть более уничижительно: официально они числились самими адъютантами господина Второго из Одиннадцати, а место это было очень редкое и почетное! В отличие от других отрядов, в боевых действиях они не участвовали, доблестно защищая кожаные чехлы кресел в лабораториях и проливая собственную кровь исключительно в масштабах экспериментов.       Изначально их было человек тридцать: самых способных и самых талантливых со всех краев Снежной — но многие не выдержали нечеловеческой нагрузки и сдались на полпути к победе. Оттого-то Алиса и питала некоторую завистливую нелюбовь к ординатору Т. Григорьеву: её наставник приголубил под крылышком какую-то зазнобу, которая только-только выскочила из своих пафосных академических дверей, а познаниями кичилась так, будто бы провела годы в экспедициях! Они-то пробыли с господином Вторым из Одиннадцати уже целый год, а этот!..       Ординатор Т. действительно был умным человеком. Своего рода, как Алиса нехотя и сквозь зубы признавала — талантливым.       Изначально он и вовсе пришел с какими-то любопытными, но не самыми продуктивными идеями о том, как снизить влияние поглощаемой деструктивной энергии от использования Глаз Порчи. Их отряд, разумеется, занимался разработкой подобных вещей, но механизм это был уже отработанный, и к их подразделению относящийся весьма косвенно: потому на схемы и чертежи ординатора Т. Алиса Витальевна смотрела с долей здорового скепсиса. — Количество затраченных ресурсов не оправдает результат, — сухо заключила она вместо рецензии, краешком глаза изучив подготовленную стопку материалов. — Оправдает, позвольте, — вначале даже вежливо возразил ей ординатор Т., сдвинув густые брови. — Как известно, маги цицин выходят на пенсию в возрасте тридцати — тридцати пяти лет, в среднем — а причина как раз в использовании этих, не побоюсь этого слова, проклятых существ и испарений от их же пищи, что оказывает негативное воздействие на организм. Аналогичная ситуация и с Пиро Агентами: вы когда-нибудь наблюдали за последствиями излишней затраты энергии из Глаза Порчи? А ведь у них подобные инциденты случаются чаще всего из-за отсутствия какого-либо барьера между пользователем и, собственно, инструментом — самим Глазом Порчи. — Ага, — хмыкнула Алиса Витальевна, издав свистящий вздох. — А ещё у Анемо-борцов обнаруживается значительная степень деградации внутренних органов и жизненноважных тканей из-за особенности брони, что пропускает порчу прямиком через тело носителя вкупе с рассеиванием элементов. Несмотря на это, все модели прошли ряд испытаний и имеют лицензию Её Величества. — Всё так, — скупо подтвердил её коллега, зачем-то пододвинув чертежи чуть ближе к себе, словно бы видя в ней прохвостку, что могла стащить их прямиком со стола. — И я не верю в то, что текущие модели являются самыми эффективными. Не могу уложить в голове… — Не укладывается в голове — растяни вдоль спинного мозга. У нас не так много ресурсов, чтобы тратить их на то, что уже работает. Понимаю, звучит как-то бессердечно, — призналась Алиса Витальевна, отводя взгляд в сторону. — Но рук у нас объективно не хватает, все нарасхват, как горячие пирожки из привокзальной лавки. Непредусмотрительно и нерационально распыляться на подобное. — Неверно, — парировал её оппонент, как-то помрачнев и скиснув, как тухлое молоко. — Я — я простраивал ряд моделей, доказывающих соразмерную результату трату ресурсов. — О, а вы, батюшка, у нас ещё и экономист?..       В ответ на её иронию ординатор Т. едко улыбнулся и сообщил, что по мнению очень экспертных и сведущих в сфере людей, экономист из него вышел никчемный. — Да и человек ты тоже так себе, — процедила Алиса Витальевна, пододвигаясь ближе к столу и едва не выдавив себе глаз, слишком усиленно вперившись в микроскоп.       …она, признаться, по-черному завидовала ординатору Т. В отличие от просто старательной и трудящейся неё, у него все получалось возмутительно просто! Буквально — буквально за считанные секунды! Когда он за два вечера осилил проект, который она сама вела два месяца, изучив для того немало фолиантов, ординатор Алиса Сахарова покрылась химозной корочкой стыда, самобичевания и зависти и предпочла успехи своего коллеги проигнорировать.       …несмотря на то, что господин Второй из Одиннадцати относился к ним всем очень, очень благородно, — он все равно имел своих любимчиков. Это было очень человечно с его стороны! Иначе он бы не смог оставить при себе только лучших — и хоть частичка рационального сознания подсказывала Алисе Сахаровой, что игнорирование результатов её работы вкупе с почти вычурно-наглядной похвалой её коллеги — это своеобразный элемент манипуляций,       оставшаяся часть сознания напрочь отказывалась такую опцию принимать.       Господин Второй из Одиннадцати был самым лучшим! Она не могла в нем усомниться! Он был прекрасным человеком, выдающимся исследователем и прирожденным гением в медицине. Она должна была счесть за честь одну лишь возможность наблюдать за его экспериментами! Она с гордостью служила Второму отряду! — Ты, кстати, — деликатно полюбопытствовал у неё ординатор Т. однажды, пока она усиленно корпела над доработкой алгоритма, — вообще нормальная? — Тц, — прошипела Алиса вместо ответа, чувствуя, как ко лбу подползает тепло нервной горячки, — да-да-да. Нормальней не бывает.       И чего он к ней прицепился, как клещ? Она просто сидит, выполняет свою работу — — Ты уже выполнила это задание, — с некоторой подозрительностью и едва проступающим в голосе волнением уточнил у неё ординатор Т.       …       …она уже выполняла это задание?       …неторопливо Алиса Сахарова моргнула, и веки показались ей почти что свинцовыми — легли на глаза и будто бы приклеились к слизистой, а когда их удалось отодрать — под наполовину заполненной таблицей лежала абсолютно такая же — только уже заполненная.       И вправду. Вот же. Готовая таблица со всеми результатами проб и анализов.       Почему… почему она — видимо, совсем заработалась и не обратила внимания? — На какой стадии эксперимента мы находимся? — внезапно уточнил у неё ординатор Т., вглядываясь в её лицо сильно интенсивнее прежнего.       …на какой стадии?       Ну, конечно, на какой стадии —       Алиса Сахарова принялась разминать собственное лицо руками, едва ли не вдавливая уставшие глаза внутрь, и вся кожа и налипшие под ней мышцы показались ей в мгновенье просто какой-то аморфной массой, словно и вовсе не принадлежавшей ей от рождения. — Мы добились значительного прогресса благодаря привнесенной тобой концепции, — почти механически, словно бы зачитывая вслух энциклопедическую справку, добавила Алиса Сахарова, постукивая пальцем по гладкому стеклу лабораторного стола. — Anima, corpus, memoria. Хронос. Тело из них — наименее важный элемент, самое главное — сохранить триединство остальных элементов. Мы повторяли эксперименты ещё со времени Каэнри’ах…       Её коллега медленно и задумчиво ей кивает.       Да. Точно. Его концепция. Если материя находится в сохранности или ещё не приступило к разложению, то в их распоряжении оказывался ключ к доступной трансмутации.       Они клонировали ветви Ирминсуля, используя заложенную в них же информацию. Создали идентичные копии ветвей, которые окроплялись кровью испытуемого.       Кровь служила катализатором, проводящим жизненную энергию, некоторым связывающим звеном, позволявшим «прикрепить» заложенную память к восстанавливавшемуся телу субъекта, как раз избегая ловушки, что раз за разом приводила их к мутационным процессам.       Metamorphosis Vitae.       …все же было именно так, верно?..       Нет, кажется, она что-то теряет.       Заново.       Они оторвались от традиционных школ Сумеру, отрицавших всякое вмешательство в вопросы жизни и смерти, и приблизились к древнему искусству хемии, практиковавшемуся в Каэнрии — она помнит об этой ступени. Они изучали процесс циркуляции памяти мира через Ирминсуль, от его корней до артерий земли, сохранявших в себе так называемые «отработанные отпечатки» — т.е. призрачные слепки уже погибших, да — они конденсировали выжатый сок из древа Ирминсуля, придавая ему кристаллизированную форму, что помогала удерживать целостность данных… «Густая смола», как-то так, кажется, обозвал её один из мелких дебилов… один из — её коллег.       Они приблизились к алхимическому искусству Рейндоттир. Но как именно? — Если ты помнишь, алхимики Каэнри’ах применяли принципы поэтапного очищения материи, — мягко вмешался в её размышления ординатор Т., продолжая внимательно, изредка приподнимая взгляд, изучать её лицо. — Мы столкнулись с проблемой… — …интерференции информации, — перебила его Алиса, напряженно зажмурившись и ощутив глубокие морщинки на переносице. — Memoria, corpus и fatum накладывались друг на друга, вызывая мутации, потому что именно в таком виде они и существуют в Ирминсуле. — …да. Фактически мы пытались не восстановить утраченные ткани, а заставить организм сосуществовать в трех временных состояниях одновременно. Поэтому мы и предприняли попытки. — Изолировать каждый слой данных — да помню я, помню! Вначале нужно уничтожить старое — это нигредо, разрушение исходных структур. Очистить получаемую меморию при помощи смолы, а в дальнейшем при помощи первичной материи сформировать новое тело.       Ординатор Т. кивнул.       Почти покадрово, как на рубленной и дефектной пленке, мерцающей на экране черными полосами, перебегающими вправо-влево, Алиса Витальевна поняла по его двигающимся губам, что коллега что-то ей вещает: но барабанные перепонки заполнил лишь вакуум тишины, а зрение перед левым глазом окончательно расплылось и превратилось в мутную, почти испещрившуюся кашицу.       Голова начинала не раскалываться, нет — она тоже начинала куда-то плыть и почти покачиваться, словно бы существовала отдельно от туловища; ноги подкашивались, спазм скручивал желудок, казалось бы, буквально, как выжимают мокрую тряпку, крепко и беспощадно, и в какой-то момент она просто       проорала какое-то резкое «заткнись».       …       …       …ординатор Г., опешив, так и замолк, потеряв дар речи, и удивление на его лице быстро сменилось недоумением.       Кое-как Алиса выплюнула из себя сухое: — Извини.       Он сохранил свой скептичный взгляд с изогнутой в непонимании бровью, а потом, вернув себе привычное непринужденное выражение лица, пожал плечами. — Крайне удивительно слышать от тебя подобное. — Извинение не всегда означает, что я неправа, а другой человек прав. Это означает, что я ценю отношения больше, чем свое эго.       …ординатор Г. посмотрел на неё крайне пристально и очень внимательно.       Буквально глаз не мог оторвать от её мудрости. Так-то.       …боль отступила так же стремительно, как и на нее накинулась, так что, захваливая себя же, ординатор Сахарова быстро восстанавливала внутреннее равновесие. — Скажи, пожалуйста, — чуть прокашлявшись, уточнил адъютант Григорьев, интенсивно моргая с такой скоростью, будто бы у него случился спазм всех лицевых мыщц сразу, — ты — ты откуда вообще все это берешь? — Из глубин своего разума. — …то, что «из глубин» — это верно, но… — Да что тебя, прости, не устраивает? — Кхм. «Иногда человек оказывается целым миром, а ты для него — всего лишь эпизод». «Устойчивая психика — это когда жизнь, пиная вас, ломает себе ногу». «Я не танцую с теми, кто танцует со всеми»?.. — Ты всё это записал? — Запомнил. — Того краше, — парировала Алиса, пожав плечами и надменно усмехнувшись. — Видишь, запомнил, а значит — важные мысли. Золотые слова, между прочим! И вообще, знаешь — если тебе плюют в спину, значит, ты впереди!       Ординатор Т. как-то пытался объясниться, все толкуя, что ни разу в спину он ей не плевал и всё такое, но его попытки представляли из себя достаточно жалкое зрелище. Ну конечно, он, как и все, тихо смеялся над ней в этих лаборантских!       …кажется, что оба из них даже как-то расслабились: обменялись еще какими-то будничными разговорами, кажется, о местной букинистической лавочке, которая какими-то последними силами держалась в этом вшивом городишке; о чем-то там потолковали —       Алиса Сахарова даже смогла слабо улыбнуться ему на прощание, пока накидывала на плечо лямку потрепанной сумки. Халат пришлось оставить в ящике — а жаль, так красиво было бы ходить в одежде с символикой Второго отряда! Хоть коллеги её — и чепушилы полнейшие, но вот этот вот один —       не такой уж и плохой человек, правда ведь?.. — Ай! — взвигнула Алиса, гневно обернувшись оттого, что кто-то как будто бы попытался выдернуть у неё прядь волос.       Ординатор Г., едва ли не толкнув её плечом, как-то скукожился и выразил явное негодование её воплями.       Нет, все-таки паршивец он был, паршивец, размышляла Алиса Сахарова, распинывая остатки гравийки по пути домой. Ещё и старше — толком и не поцапаешься, сразу перетолки пойдут… Хотя какое ей дело до общественного мнения, в конце-то концов!       Если вас кто-то обсуждает или сплетни собирает — значит, комплексом страдает! Да и на всех тявкающих за спиной намордников не напасешься — зато одной кости брошенной им хватит, чтобы друг друга удавить за нее!       Ободрив себя подобными лозунгами, Алиса Сахарова юркнула в маленькую съемную квартиру, встретившую её потрескиванием повисшей на одном проводе лампочки.       Да, чем богаты, но она не особо-то и жаловалась. Всяко лучше, чем с гурьбой родственничков под боком. Младшему брату постоянно от нее что-то да надо, старший ходит так, будто бы над ним тучу повесили, да и родственники они-то всего-то наполовину… Или вообще на целый ноль.       Только к дедушке надо было бы заглянуть.       Да вот телефона дома нет: это выходить либо к почтовому отделению, либо к остановке, а мороз такой, неприятный: с каким-то ледяным дождем из мелких-мелких, колких иголочек прямо в лицо, да и темно уже, неуютно.       Алиса Сахарова, поразмыслив, прошла на кухню, где от столешницы отклеивалось дешевое, имитирующее камень покрытие; высыпала в миску сухую смесь и, подождав, пока на плите закипит чайник, залила её горячей водой.       Что-то вроде пюре у нее должно было получится, но на вкус шедевр гастрономии скорее напоминал трижды переваренный песок. Скрипел на зубах, по крайней мере, именно так.       …доесть сие творение не удалось. Она полистала газету, подхваченную у стойки какой-то забегаловки, куда удавалось заглянуть перед работоучебой; съежилась в углу матраса и попыталась уснуть.       …она все равно немного устала. Если поразмыслить, она совсем не представляла, куда ей идти: точнее, она вполне себе представляла, но, напоровшись на тупик в исследованиях, все никак не могла сделать правильные шаги, и тогда —       господин Второй из Одиннадцати в ней разочаруется —       жалкая, жалкая, жалкая у неё жизни, и сама она —       тоже жалкая, и —       да откуда, Селестия его побери, такие мысли?!       Дернувшись, Алиса Сахарова больно стукнулась головой о стенку, вызвав своим движением локальное землетрясение: пошатнувшись, некрепко прибитая полка все-таки не выдержала возложенного на нее груза знаний, и, скрипнув, окончательно слетела с левой стороны.       Слава Царице, уворачиваться пришлось только от летящих метко ей в темечко фолиантов: стукнуть её по бошке удалось только какой-то кожаной книжице, кажется, старому дневнику, который она вела ещё до поступления в колледж —       Алиса крепко зажмурилась, а потом попыталась сфокусировать зрение в окутавшей её полутьме.       Из блокнота что-то вылетело, удачно приземлившись прямо в пяти сантиметрах от её лодыжки. Какая-то бумажка, может, напоминание или список продуктов, что-то, написанное будто бы второпях —       чуть смяв пальцами обрывок, девушка приблизила его к лицу, попутно распинав разлетевшиеся книги.       …       …       …быть — того — не может.       …нет. Неправда.       Этого не может быть.       Она —       во входную дверь кто-то неторопливо постучал.

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・ ✘

      17 марта ХХХ года       Прошли первые эксперименты, к которым её наконец допустили! В целом, нельзя сказать, что напрямую: адъютантом господина Второго из Одиннадцати она пробыла чуть (и еще чуть!) менее года, но уже успела отличиться и отметиться как одна из самых ответственных и трудолюбивых сотрудниц.       Вот и несколько недель назад её посадили в небольшую предоперационную: ожидать прихода просительницы в сознание. Разумеется, она трижды простерилизовалась: пахло от волос, ногтей и кожи только чистейшим спиртом, так что от местных выпивох отбоя точно не было бы. Если бы можно было просидеть все восемь часов операции прямо тут, она бы даже и не выходила —       но после того, как пациентку погрузили в сон, господин Второй из Одиннадцати попросил их удалиться.       Нет, он выразился иначе: «ваша работа здесь окончена».       Под холодно-голубой цвет прохладной операционной они были допущены разве что для того, чтобы проследить за пиканьем датчиков и сравнить свежие рентгеновские снимки: одна из её коллег, ординатор Р., задирала их над своей макушкой так, будто бы пыталась просветить свою непросвещенную голову насквозь хирургической лампой.       Лупила-лупила глаза, а ничего смышленного так и не сказала. Вот из-за неё их-то всех и выгнали! Бывает же такое: человек старше тебя на несколько лет, а тупее на целую ступень эволюции!       Из операционной Алиса выбралась неохотно, угрюмо снимая перчатки и бросая последний сиротливый взгляд на стекающую капельницу: как бы ей хотелось остаться, ну хотя бы ещё на чуть-чуть остаться —       но нет.       Хотя бы возможность сопроводить пациентку к выходу оставили, и на том спасибо.       …в итоге вернулась она к назначенному времени: накинула на бордовую шерстяную водолазку халат, закатала рукава и, авторитетно постукивая механическим карандашом по планшету, стала выжидать пациентку, как хищный тигр — жертву из своих прерий.       У женщины, что согласилась на эксперементальное лечение, не хватало правой руки: причем солидно так не хватало, аж до плечевого сустава: и Алиса едва ли не почувствовала участившееся слюноотделение в тот момент, когда за ширмой промелькнул чей-то силуэт.       О-о.       О-о-о!       Да, все получилось! Рука была на месте!              Настоящее чудо заставило ординатора Сахарову непривычно-широко улыбнуться, почти что оскалиться: сонливая от наркоза женщина кое-как проплыла к столику, и Алиса, спохватившись, помогла ей присесть.       Несмотря на недозволительную неосторожность, пациентка даже не вздрогнула от прикосновения к новообретенной конечности: она медленно моргала, осматриваясь по сторонам, как то и делают едва-едва очнувшиеся — держалась как-то комковато, сгорбленно, словно бы мерзла — и Алиса, поспешив, укрыла её легким пледом. — Как вы себя чувствуете? Все ли в порядке? — принялась отмечать галочками пункты из длинного списка ординатор Сахарова, и женщина, помедлив, качнула головой. — То есть хорошо?       Женщина кивнула, все еще елозя взглядом где-то по полу. — Есть ли присутствие какого-либо покалывания, острой, ноющей или же тупой боли в районе плеча или локтевого сгиба? — вновь получив удовлетворительный ответ, ординатор Сахарова довольно оскалилась. — Покрутитесь, пожалуйста. Повертитесь. Встаньте. Сядьте.       Моторика пациентки не была нарушена: на ногах она держалась вполне уверенно, суставы не демонстрировали никакой скованности в движениях. — Пожалуйста, возьмите карандаш. Покрутите между пальцами. Напишите что-нибудь. Как вы себя чувствуете?       …наконец из уст женщины донеслось ослабевшее «я в порядке». — Замечательно! — вознаградила пациентку приподнявшимся голосом ординатор Сахарова, едва ли блаженно не захлопав в ладоши. — Если нет никакого дискомфорта, позвольте мне замерять ваши показатели — и я верну вам ваши вещи!       Температура, давление, сердцебиение — все в норме! Все прекрасно! От восторга Алиса даже ободряюще похлопала неизвестную по плечу, отчего та качнулась, как неваляшка, и наконец подняла на неё слегка осоловелый взгляд.       Последствия наркоза, ничего страшного. Растерянность скоро пройдет.       В этом она убедила и пациентку, и женщина, кивнув, потащилась вслед за ней к закрытым ящичкам. Прочитав в уголку досье правильный пароль, Алиса прохрустела круглым механическим замком и учтиво отошла в сторону, позволив незнакомке забрать свои пожитки.       Та отчего-то все никак не торопилась это делать, что вынудило Алису навязчиво-дружелюбно улыбнуться и кивнуть в сторону шкафчиков. — Пожалуйста, заберите свои вещи и проходите к нашему медотсеку. Далее медсестры и секретари помогут вам заполнить все необходимые бумаги.       …ох, да что ж с ней такое-то? Стоит и пялится, как осел на новые ворота. И ведь не пожурить даже: человек все-таки после операции, хотя бы бред всякий не несет… — Это… мои вещи? — уточнила женщина, робко потянувшись рукой к верхней полке шкафчика. — Ну конечно, — чуть-чуть поторопившись, разгореченно уверила её Алиса. — Я видела, как вы сами клали их в этот ящик. Поверьте, кражи в этом месте, как и подлог или обман — дело недопустимое!       Ну ведь правда. Она сама наблюдала, как тощая пациентка снимает с себя дутый, блекло-розовый жилет, утрамбовывая его в ящичек; как запихивает туда вылезающий язычок шерстяного шарфа, как закидывает маленькую, исцарапанную сумочку со сползающей позолотой на бляшках — это были её вещи. Это ж как надо уснуть, чтобы позабыть даже столь очевидное!       Впрочем, не ее заботы. Все жизненные показатели в норме, а после длительного наркоза требуется время на то, чтобы прийти в себя.       Пациентку до медсестер она даже сопроводила, и женщина улыбнулась и кивнула ей на прощание.       Операция проведена успешно.

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・

      30 мая ХХХ года       На нижних ярусах лаборатории располагался утилизационный отсек. Входить в него было нежелательно из-за ядовитых испарений и иных веществ, которые могли выделяться в результате сжигания отходов: они использовали столько материалов, что предсказать их точную реакцию при горении было не столько невозможно — сколько попросту муторно.       На них просто ставилась проба: «НЕ ВЗРЫВООПАСНО» — и в одинаковых, полностью закрытых ящиках мусор отправлялся на механическом лифте вниз. До этого, насколько Алиса могло предположить, они как-то сортировались, но это вообще не входило в пределы ее компетенций — точнее, это ее нисколечко не беспокоило. Оборудовано все было с максимальным удобством: адъютантам никогда не приходилось спускаться в «сточные воды» лаборатории, тем самым — не приходилось терять времени на бесконечные путешествия вниз-вверх.       Лаборатория и без того была достаточно обширной, и самым нелюбимым маршрутом Алисы Сахаровой был тот, что вел в бухгалтерию.       Увы, даже они не были свободными от этого проклятия.       Суммы, весьма — немалые суммы, требовавшиеся для многочисленных, но крайне полезных инструментов, реагентов, оборудования — выдавал Банк Северного Королевства. Разумеется, выдавал на крайне мягких и особых условиях, о подробностях которых они не были осведомлены (впрочем, не очень-то и хотелось) — но он выдвигал и ответное требование.       Отчетность.       В связи с этим приходилось все-таки светить лицом перед этими чинными бюрократами, заезжавшими в их обитель раз в месяц: гусенично-утиной процессией семенить туда-обратно, постоянно заставая их то во время обеда, то во время перекура —       казалось бы, даже сотрудники господина Девятого из Одиннадцати не горят желанием с ними взаимодействовать. Ссали, что ли, что какую-нибудь заразу подхватят?       От такой догадки Алиса Сахарова тайком улыбалась и специально посильнее кашляла и чихала в присутствии этих посторонних.       Две бодрые дамы её особенно раздражали: одна из них, что приезжала к ним в каждый третий месяц, постоянно хныкала своей подружайке по поводу мужа — однажды Алиса даже вклинилась в их нескончаемый диалог, привлекая к себе внимание: — Ну же, девочки, физру, что ли, пропускали?       Скептично приподняв брови и вытянув лицо, та, что обесцветила себе локоны в хлорно-блондинистый, повернулась на голос и продолжила недоумевать. — Там же учили прыгать через козлов! — и Алиса широко усмехнулась, постаравшись продемонстрировать дружелюбие.       …девушки не засмеялись. Блондинистая просто окинула её взглядом, — таким, будто бы глядела на какую-то падаль; та, что была усыпана какими-то родинками-веснушками по всему носу, просто вновь спрятала рожу и высморкалась в платок.       Забирали и проверяли бумаги они молча и неохотно.       Точно так же молча и неохотно сидела и Алиса, стараясь не качаться на жестком жестяном стульчике.       Доложила о последнем пациенте: бородавочном мужике без обеих ног, прикатившемся к ним на каком-то хиленьком подобии коляски, а ушедшем на своих двоих — у него было столько неприятных одиночных папиллом на лице, что лоснящиеся из них волоски чуть ли не сливались с щетиной. У него ещё и на руке красовалась жирная, расплывчатая татуировка, явно сделанная когда-то до набранного веса — то ли змея, то ли какой-то дракон, трансформировавшийся в длиннохвостую и чешуйчатую корову.       Эти детали Алиса сообщила нарочно, чтобы поймать на разукрашенных личиках скривившееся выражение.       …хотя бы так, хотя бы как-то.       Они разошлись, не попрощавшись. Только какое-то подобие кивка бросили напоследок, вот и всего.       …хоть ничего и не произошло, день оказался порядком изгаженным. Что-то в этом взгляде было настолько напрягающим, настолько неприятным — что, тыкнув по кнопке лифта, задумавшаяся Алиса даже немного промазала.       Оказалась она на минус втором этаже вместо первого: в складском помещении, где хранились все колбы, банки, катетеры, прочая мелочевка, самые дешевые реагенты — чтобы развеяться, девушка побродила меж высоченных полок, присматриваясь к пустому блеску стекла, пока не наткнулась на подозрительно приоткрытую дверь.       Странно. Никакого хода тут быть не должно было. Она изучила это место вдоль и поперек, могла бы проводить здесь целые экскурсии — даже карту, заботливо врученную им при поступлении, она рассматривала до тех пор, пока та не отпечалась на задней стороне века.       Чтобы уж точно не опозориться перед наставником. Чтобы вот в случае чего не задавать глупых вопросов — что, где, куда — а отличиться своими познаниями!       Но этой двери на карте не было. Более того, складское помещение было замкнутым, как коробка: спуститься туда можно было ровно на одном лифте — и на нем же и вернуться назад.       Поразмыслив, Алиса Сахарова подтолкнула дверь, и та, неожиданно охотно поддавшись, обнажила уходящую во тьму лестницу — на вид достаточно чистую и прочную, словно бы её уж точно не забывали убирать.       …главный двигатель науки — это здравое любопытство, и поэтому адъютант Сахарова, обернувшись по сторонам и убедившись в отсутствии слежки, медленно опустила ногу на первую ступень.

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・

      27 июля ХХХ+1 года       Адъютант Алиса Сахарова приступила к своей работе. Как обычно — с удовольствием и с самоотдачей.       На сегодня был запланирован ряд операций: ей нужно было проследить за тем, чтобы медсестры как следует обмыли пациентов, переодели и удостоверились, что те соблюли необходимую шестичасовую голодовку.       Этим она и занималась.       Адъютант Алиса Сахарова чувствовала себя крайне спокойно. Её сердце не тревожили ни склочки с семьей, ни заботы о грядущем будущем, ни какие-то туманные сомнения, которые, казалось бы, когда-то присутствовали на подкорке сознания, но более её не волновали.       Она даже не помнила, что же вызвало такие незначительные переживания.       На дежурные вопросы коллег она отвечала дежурно, на операциях вела себя оперативно и согласно Кодексу, слушала все инструкции, внимательно вслушиваясь, и вела себя как образцовый гражданин и сотрудник.       Она выходила из лаборатории ровно в 19:00, направлялась домой, на юго-запад Нашгорода, пила перед сном стакан молока и ложилась за двадцать минут до отбоя.       Она чувствовала спокойствие и размеренность своей четко выстроенной жизни.       …единственное, что слегка напрягало ординатора Сахарову — так это то, что в её доме кто-то побывал. Доказать преступление, не имея ни следов, ни ощутимой пропажи, она никак не могла, но какое-то шестое чувство нашептывало, что присутствие чужого в ее доме было уже свершившимся фактом.       Жила она скромно. Воровать у нее было нечего. Но —       Алиса Сахарова отличалась утонченным чувством порядка. Когда она ставила вещь, она всегда ставила её на место. Завяжи ей глаза и раскрути вокруг собственной оси — даже на ощупь она найдет нужную книгу, поварешку или юбку.       …ведь в её квартире всегда не хватало света, а лампочки постоянно перегорали: так ординатор Сахарова и научилась оборудовать пространство вокруг себя таким образом, чтобы никогда ничего не терять.       …       …так куда же подевался её старый кожаный блокнот?

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・

      30 мая ХХХ года       …мрачная железная лестница, едва-едва освещенная слабыми боковыми фонарями, вела, как оказалось, в утилизационный отсек.       Вначале Алиса Сахарова даже не опознала эту локацию: мало того, что она не видела её ни разу в своей жизни, и могла только воображать — как-то чересчур — эффектно — выглядело место для своего названия.       Она опознала в плотном куске металла с множеством шурупов круглую и герметичную дверь, полностью облицованую непроницаемыми панелями: видимо, она вела к короткому коридору к лифтам, куда и спускались особые работники, вечно заклееные в свои пестрые комбинезоны с головы до ног. Очевидно, чтобы не надышаться испарениями: даже несмотря на то, что основные процессы были остановлены, в воздухе все равно витал какой-то слоистый запах: он распадался на гарь пластика, заставлявшую глаза слезиться; полутоном проходила резкая химическая горечь, пробивающая пазухи едкостью —       а в конце на верхнем нёбе оставался привкус чего-то металлического.       Гемоглобин.       Нахмурившись, ординатор Сахарова огляделась по сторонам: низкий потолок, изрезанный вентиляционными каналами и трубами, слегка закоптился; пульсирующие отсветы печей, выставленных в линию одинаковых железных саркофагов, летали по стенам, как огненные бабочки.       Промышленнные инсернаторы с толстенными дверцами и тяжеленными ручками, которые она бы сама даже не осмелилась бы провернуть. Силенок не хватит. Наверное, поэтому сюда зазывают только каких-то громил.       Хмыкнув себе под нос, Алиса, ведомая любопытством, прошлась чуть дальше: казалось, будто бы воздух трещал от нагрева, а щеки начинали подсыхать от сухого пара — подошва словно чуть липла к полу, и, добравшись до края платформы, ординатор Сахарова обнаружила под ней растекающийся слой лавы.       Пол резко уходил вниз, обнажая узкий канал, закрытый толстыми жаростойкими плитами. Лениво и вялотекущая масса, не совсем жидкая, не совсем твердая — запертая в своем маленьком тонелле, она будто бы всё ещё пережевывала остатки своего обеда, лишь слегка подергиваясь коричневатой коркой поверху.       Бульканье было тише, чем то было указано для естественных природных источников: с любопытством приподняв бровь, Алиса на всякий случай отступила на несколько шагов назад, и, сняв с запястья бархатную резинку, бросила её внутрь.       Лава заурчала, глухо вздохнув; выпустила пузырьки и проглотила подачку.       Легкое шипение пронеслось по периметру — и тут же затихло.       Оглядевшись ещё раз, Алиса постаралась простроить гипотетическую архитектуру: больше для проверки собственных способностей, нежели ради действительно какого-то толкового дела — должно быть, от печей простроили большие желоба, и когда отходы уже прошли первичную стадию отработки — открывался большой клапан. Видимо, процесс завершился совсем недавно, и огромные заглушки не накрыли резервуар: что-то полуобуглившееся и деформированное где-то как раз справа плавает.       Семеро, ну и кто зашвырнул сюда такой огромный шматок мусора?       Нахмурившись, Алиса даже аккуратно переступила правее, силясь приглядеться и прищуриться: зрение из-за долгих часов работы у нее начинало проседать, да и вообще, специально разработанные капли, снимающие напряжения и возвращающие ей пару диоптрий, почти закончились —       так что пришлось приблизиться едва ли не вплотную, закрывая лицо от гари и сизого дыма.       Клочок какой-то одежды, что ли? Кто-то настолько сильно запачкал форму?       Что-то черное, но как будто бы кожаное. Неясно. Никто, вроде бы, такое у них не носил —       обрубок мусора, подкинутый пузырьком, бултыхнулся и перевернулся набок, обнажив белесые пятна.       …это не мусор, наконец осознала Алиса Сахарова.       …это обгоревшая от запястья до локтя татуированная рука — та самая, которая подписывала перед ней документы ещё сегодня утром, та самая, над которой она посмеялась в бухгалтерии, с уже окончательно расплывшимся чернильно-чешуйчатым узором —       замерев на месте, девушка пронаблюдала до конца за тем, как обрубок конечности полностью поглотила лавовая субстанция, довольно заурчав.       …       Стараясь дышать как можно тише и пытаясь не издавать лишних звуков, Алиса Сахарова вернулась к лестнице, плотно заперев после себя маленькую дверцу: каблуки слишком сильно стучали по ступенькам, и, несмотря на торопливость, шагать приходилось вымеренно, взвешивая собственную поступь —       только поднявшись на ярус выше, в хранилище, она позволила себе вдохнуть полной грудью —       и то беззвучно.       Проявленное ее шокировало, но явно не биологическими нюансами. К подобному она была уже привычна.       Кому и зачем понадобилось — расчленять? сжигать? — избавляться от пациента?       И как это произошло?       Она проводила его после операции до самого медотсека, он подписал все бумаги, забрал вещи — медсестры и секретарши на вид были весьма очаровательными девушками — да, змеями ещё теми, подколодными, но явно не способными на хладнокровное убийство: хотя, Селестия его знает, кто там на что способен —       но зачем? Каков мотив, какова цель? Покушаться на жизнь бедняка, который дошел до экспериментального лечения потому, что у него совсем не хватало денег на протез?       …конечно, может, у каких-то их пациентов средства и имелись: но по ним то сразу было видно. Излечившиеся покровители то и дело направляли господину Второму из Одиннадцати сувениры, а иногда перепадало даже адъютантам — правда, ей эта бутылка огненной воды, пусть и дорогущей, как козе — баян, а кобыле — хвост, но       тьфу.       Слепо переставляя полупрозрачные банки с препаратами с места на место, Алиса Сахарова задумалась над тем, что должно было беспокоить её куда больше ненужных сувениров.       Алиби.       Еще повесят на неё, если найдут — правда, что там находить? Обуглившийся пепел?       …нет, все улики уничтожены. Неизвестный убийца все хорошо продумал: только вот где он мог поймать их несчастного пациента? Как он провел его обратно?       Может, бедолага вернулся, что-то позабыв?       Но она проверяла: ящичек с вещами был девственно чист и пуст.       …       Что-то в голове абсолютно не складывалось, и Алиса Сахарова неторопливо вышла обратно к лифту, зажав кнопку второго этажа.       Скорее всего — а отлучилась она во время обеденного перерыва — скорее всего, в ординаторской каюте никого не будет. Все девушки ходили гурьбой в кафетерий, а парни — кто в лес, кто на перекур, кто подремать — в общем, если хотя бы один спящий там найдется, можно будет как-нибудь примазаться… Разбудить, сказать, что храпел и мешал —       прикрыв лицо руками, Алиса Сахарова напряженно промычала все свое негодование, смешанное с туманной тревогой.       Да не завелся же у них какой-то серийный маньяк, правда ведь? Может, ей просто показалось, почудилось там…       …сформулировать свои переживания получалось плохо. Они застыли клочком непереваренных эмоций где-то посреди горло, и, как ни кашляй, первобытный страх не выхаркнешь обратно: к своему огорчению Алиса Сахарова, приоткрыв дверь в сестринскую, обнаружила там ординатора Т., даже поприветствовавшего её кивком.       Сидел там, хавал что-то.       Да и —       ладно. Ничего.       Все равно риск того, что на неё возложат какое-то там убийство, недостаточно велик. У нее бы попросту не хватило времени. Да у нее, в конце концов, нет ни малейшего мотива! — Что-то случилось? — почти дежурно-равнодушно полюбопытствовал у неё ординатор Т., развернувшись в полоборота: Алиса на минуту задержалась на цепком взгляде зеленовато-золотистых глаз и покачала головой.       …никому нельзя доверять.

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・

      4 августа ХХХ+1 года       Адъютант Алиса Сахарова продолжала отлично справляться со своими обязанностями. Недавно к ним добавилась ещё одна, крайне забавная: господин Второй из Одиннадцати выдавал ей различные тесты, с которыми она должна была справиться за определенное время.       Когда она била собственные же рекорды, он смотрел на нее с теплом и гордостью, и это чувство адъютанту Сахаровой приходилось очень по душе.       Кроме него, почти никаких эмоций она не ощущала. Словно кто-то выковырял ложкой из солнечного сплетения все невзгоды и тревоги — она больше не раздражалась на назойливых коллег, не стремилась разъяснить свою позицию в том случае, если её и вовсе не хотели слышать —       она жила крайне спокойную, мирную, тихую и размеренную жизнь.       Она просто выполняла свою работу.       К тому же, ей даже обещали прибавку к зарплате! Это тоже было весьма радостным событием.       На подкорке виляла хвостом мысль о том, что нужно такую весть кому-то да сообщить: только вот адъютант Сахарова, кажется, была сиротой.       По крайней мере, она была в этом убеждена. Ей никто не писал. Не звонил. Не связывался каким-либо ещё образом. Она жила одна, питалась одна, у неё не было даже телефонной книжки, а остатки по счетам говорили о том, что перестала она с кем-либо общаться ещё несколько месяцев тому назад.       Похоже, она действительно была одна-одинешенька.       Это было неважно, пока у нее была работа и её наставник.       Он обучал её многому: в том числе и взрастил в ней любовь к совершенству и безупречности в медицинском деле. Любой взмах скальпеля, любой угол, любой зажим — должен быть отточен и идеален.       Промахи здесь не ценились.       Как и неправильные ответы.       Тесты, которые она решала почти каждую неделю, нередко касались и тем куда более отвлеченных: мифа про звезду Койллор и охотника Укуку, истории Луди Гарпастум, перевода с хиличурского, легенд о склоне Уван и Дворце морского божества… Казалось бы, Алиса должна была знать все — и каким-то образом она действительно многое знала, хоть и не помнила, когда успела такое изучить.       Быть может, где-то в школе? Или пока готовилась к выпускным экзаменам?       Чем древнее было знание, тем лучше она справлялась с заданиями — такое вот интересное наблюдение подметила адъютант Сахарова. Интересно, с чем это было связано?

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・

      3 июля ХХХ года       Никто не пришел расследовать убийство. Это было достаточно очевидно: их пациент выглядел давно потерянным по жизни человеком, да и согласился он на эксперимент, быть может, даже не столько ради восстановления мобильности, сколько ради тех крох моры, что хватило бы — на сколько? — двадцать, тридцать бутылок огненной воды?       …может ли человек, опустившийся на самое дно, так внезапно от него оттолкнуться? Даже если по иронии судьбы ему внезапно вернули ноги —       Алиса Сахарова не хотела задаваться такими вопросами.       Она не хотела знать личность тех, кто к ним приходит; не хотела погружаться в истории их персональных драм и трагедий; не хотела проникаться излишним сочувствием. Если хочешь быть медиком — первым делом нужно научиться отпускать.       Но все же…       Будучи погруженной в отвлеченные размышления, она все чаще стала допускать незначительные помарки, и её рейтинг среди ординаторов понизился. Теперь она была на третьем, а не на вечно-сука-втором месте, и от этого тошнило только ещё больше.       Выпендрежница Аделаида О., чью фамилию она даже не стала запоминать, стала так нахально подлизываться к господину Второму из Одиннадцати, что ей каждый раз хотелось сплюнуть куда-то на пол всю пропитывавшую атмосферу сахарность и слащавость.       Гнилая гнида.       …она ведь ей тоже, наверное, просто завидовала? Откуда в ней вообще взялось вот это мерзкое свойство — разве она всегда так относилась к людям?..       Слишком много сторонних вопросов. Нужно было сосредоточиться на исследованиях, а не на рас-следованниях, ведь какое ей дело до какого-то там прихлопнутого бомжа…       Адъютант Алиса Сахарова с болью прикусила нижнюю губу, взглянув на то, что она сама же и вывела своей рукой в блокноте. Линии, схемы и блоки сплетались в чумазо-черную паутину из чернил, и, даже загляни ей кто за плечо — не разобрал бы ни слова, кроме последних:       «восстановление утраченных конечностей, легкие провалы в памяти».       …       …но такого просто не могло произойти. Зачем? Они — они стремились совсем не к подобному…       Они же достигли прогресса, верно? Она самолично —       она самолично никогда не видела, как успешно отрастала бы новая конечность взамен утраченной.       Они никогда не присутствовали на операциях.       Они знали об алгоритме, они сами его дорабатывали, они сотворили его собственными руками —       но что, если       если на практике, если так — если её абсолютно сумасшедшая гипотеза верна —       то картинка складывается пугающе удачным способом.       …       …они —       …они никогда и не достигали истинного успеха на самом деле.       Не на том поприще, на котором трудились изначально.       Если всё так, как она предполагает…       Во что очень не хочется верить, что выглядит попросту выдумкой сумашедшего, несчастливым совпадением —       но.       Допустим.       Допустим, что господин Второй из Одиннадцати так и не смог «переступить через судьбу» и «видоизменить» облик человека, уже записанный в будущем. Допустим, что — если субъект их исследований уже лишился части тела, то её можно считать невосполнимой пока что существующими средствами —       как тогда их пациенты покидали операционную в полном боекомплекте?       …       …только если это были не их пациенты.       Не их изначальные пациенты.       Только если «нулевых» пациентов забирали — либо на утилизацию, либо на дальнейшие опыты, а вместо них —       вместо них попросту воссоздавали       их копии.       Идентичный слепок, в который каким-то образом, видимо, выведенным из их исследований, сгружались воспоминания оригинала. Из-за того, что копия не существовала в записях Ирминсуля, никаких проблем с интерференцией информации не возникало — по ее предположениям, мировое древо рассматривало подобных существ как объект, а, следовательно, не было обеспокоено их «судьбой».       Следовательно, и путь в артерии земли им был закрыт, но, право слово, жизнь загробная интересовала её куда менее обыкновенной.       …       …       …       Но он не смог бы так поступить.       Это — это попросту бесчеловечно, это бессмысленно, это уже переходит всякие — — Дорогая Алиса, — прозвучал за спиной вкрадчивый, мягкий голос.       Сфокусировавшись на собственных записях, адъютант Сахарова почувствовала, как хрусталик начал нервно дрожать, а нестройные линии — расплываться, превращаясь в огромное мохнатое пятно.       Она медленно и неторопливо прикрыла страницы ладонью, попутно слегка размазывая чернила. — Да, господин, — откликнулась она привычным голосом, не оборачиваясь, но кивая. — Подготовка к операции начнется через пятнадцать минут.       Доктор усмехнулся.       Выдержав паузу, он посоветовал ей не опаздывать. — Так точно, господин.       …когда он покинул комнату, Алиса дрожащей рукой закрыла блокнот с записями.       На внутренней стороне ладони растекалась грязно-черная клякса, в которой ещё отпечатывались кое-какие буквы.       «носитель».       Безумная идея. Абсолютно ненормальная, невозможная и —       настолько же ему подходящая.       …то, во что совсем не хотелось верить, постепенно проступает на поверхность, и выглядит, к тому же, столь правдоподобным —       она не должна дать ему догадаться любой ценой. Никому, не только ему — она должна держать рот на замке и постараться найти опровержение своей теории.       …Ей бы хотелось найти опровержение своей теории.

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・

      14 августа ХХХ+1 года       Однажды, когда она вновь вернулась с работы, в дверь постучали.       Соседка.       Алиса не очень-то и близко была с ней знакома: так, видела пару раз на лестнице и улице, выносящей мусор — все разговоры сводились к сухому «здравствуйте» или простому кивку головой: первой гипотезой выдвинулась обычная человеческая просьба, прямо как из сборника — сахара, соли. Стремянку, сковородку.       Что-то в этом духе.       Сбросив с себя одеяло, девушка, ориентируясь на ощупь в полуосвещенном коридоре, добралась до двери и, поморщившись от яркого синтетического света от дешевой, но пыщущей энергией лампочки, наконец сфокировала зрение и разглядела чуть сгорбленный силуэт. — Тебе передавали, — настороженно-неохотно буркнула соседка, стараясь не пересекаться с ней взглядом, — позвонить.       Алиса нахмурилась.       Что за бессодержательное сообщение? Звонить ей могли разве что с работы — ну, или опять какое-то мошенничество или лоховской развод — — Дедушка. Совсем ты его забросила, — даже с какой-то долей презрения, едва ли не сплевывая на пол, добавила женщина и поспешила развернуться, тяжело топая в сторону собственной квартиры.       …дедушка?       …       …у нее был дедушка?       Нет, разумеется, однажды-то и был, без этого никак: но ещё и живой?       Алиса потерла правый глаз, ногтем чуть поковырявшись в слезном канале. — Постойте! — выплюнула она вдогонку, сделав нерешительную паузу. — А не подскажете, с какого номера вам звонили?       …несмотря на то, что ещё одну дозу неодобрительного осуждения пришлось потребить порционно: вначале с закатыванием глаз соседки, а потом с её же унылым кряхтением — номер она все-таки получила. Записанный на засаленной бумажке, где отпечатались и жирные пальцы — брать такое в руки было бы даже неприятно, но особой брезгливостью медики не отличались.       Незнакомые на первый взгляд цифры отдаленно ей что-то напоминали. Ни одной четверки, несчастливого числа — почти рифмующиеся пары. Может, оттого и показались знакомыми…       Закутавшись в прохудившийся дождевик, Алиса Сахарова выскользнула на улицу, с неудивлением отметив, что накрапывающий дождь точно ливанет во всю силу, стоит ей только отойти на метров двадцать от порога — но делать было нечего. Работа обещала ей стабильную загруженность, а вместе с ней — и возможность такой просьбы сгинуть под ворохом других задачек.       Она попросту позабудет позвонить какому-то там деду.       До телефонной будки — три километра, аж до самой пристани: только до туда добрались технологические достижения Снежной, а так весь Нод-Край жил на том, что под руку, так сказать, подвернулось — ещё и после очередных военных действий…       Бедный, нищий городок. Бедный потому, что принимает каких угодно скитальцев, оттого кошелек приходится держать крепко при себе, а лучше — вообще крупные суммы не выносить или прятать в ботинок. Ходишь вечно, оборачиваешься — мало ли, кого нелегкая принесла в подворотню. Молодой девушке, так и вообще, поговаривают, ходить опасно…       Нод-Край она не любила. Мрачный, туманный, дожливый, собранный, слепленный из какого-то промышленного мусора: даже домишки тут были постоянно покошенные, а пустующих земель — ещё больше, чем на севере родной страны. На отшибе он был какой-то, неприкаянный и оставшийся не у дел: даже Архонта толкового тут не было, хоть, как говорится, на богов надейся, а сам-то не плошай…       Что-то там вопили эти, как их там — Дети Морозной Луны? Ну, тупая религиозная шайка с дерьмом вместо мозгов. Тупорылые создания, предпочитавшие лечиться какими-то травушками и силой молитвы своей сиськастой жрицы.       Она её формам тоже завидовала — сама вон же была плоская, что корабельная доска, как братья дразнились…       Ну ничего. Господин Второй из Одиннадцати их не раз отлавливал. Особенно тех, у кого рожки были: такой ценный, между прочим, материал для изучения! Измельченная из них пыль хорошо помогала залечивать раны. Да и все знали, что главная жрица их была той еще потаскухой — по крайней мере, слухов таких в Нод-Крае водилось достаточно. Дескать, все они там живут такой гурьбой, потому что по кругу её пускают… А она потом детишек рожает, чтобы все одной крови были, хотя бы на половинку.       Мерзотное место, в общем, одним словом — секта.       Кладбище ещё заброшенное было, говорили, там бомж какой-то посиживает — ну, она туда и не совалась из лишнего любопытства. Бомжей и в городе было достаточно.       Какая-то хитрая мигрантка, в ультракороткой юбочке, тоже, видать, из того же теста тут ходила — заправляла якобы какими-то интрижками, но господину Второму из Одиннадцати она была не ровня. Дешевка продажная. Крутить могла только пьяницами всякими да и теми, кто без царя в голове — а к существам с интеллектом, превышавшим эрудицию божьей коровки, даже не совалась.       Никто из них с господином Вторым из Одиннадцати сравниться не мог. Когда Алиса Сахарова о нём думала, у неё даже слюноотделение усиливалось, как при виде какого-нибудь аппетитного десерта.       …       …       …к слову.       Это — это было вообще нормально?       Приложив пальцы к губам, адъютант Сахарова собрала с них остатки липкой слюны и, поглядев на неё в смятении, растерла по собственной юбке.       Да это — это ж явно отклонение какое-то. Повышенная агрессия, слюноотделение, сюда бы ещё водобоязнь добавить — и вот, бешенство на лицо…       Капли дождя оросили щёки.       Выпали слезами обиженных тучек, негодующих по поводу того, что она так невзлюбила их родной край — да что ж вы, тучки, подумала Алиса, вы же — путешественницы… Какое вам дело до этих всеми забытых земель?       Они же все равно Снежной уже принадлежат. И никакие пустые протесты того не изменили. Империя волю к свободе задушила на корню, и правильно — ведь империя заботится о них.       О всех них.       Нод-Край бы, объективно, без нее не выжил бы. И поглядите — никакое соседнее государство не осудило таких «недипломатических» действий. Это только псевдоправительство местное что-то там вопило — а сами ведь! Развели одних преступников да наркоманов… Притон чистой воды.       Затхлыми водами — вот чем Нод-Край пах. Захлыми, мертвыми, канализационными водами, куда ни погляди.       Но она же — она же только что думала о чем-то другом, верно?       Она — она сюда вообще зачем пришла?       Оглядевшись по сторонам, адъютант Сахарова приблизилась к торчащей посреди пристани будке: черный рынок был нынче закрыт, и окружавшее пространство пустовало, кое-где обнажая позабытые, но накрепко запертые ящики: одной Селестии ведомо, что в них, но лезть и проверять как-то не хочется.       Т ы в с е г да бы ла л ю боп ытн ым ребен ком.       …       Ась?       …ладно.       Алиса Сахарова почесала шею сзади, залезла рукой в карман и выудила замызганную бумажку. Перечитала. Опустила руку еще раз, сосребла прилипшую к монетке жевательную резинку — и ногтем подтолкнула её в жадную расщелину автомата.       Внутри что-то загудело. Подняв трубку, девушка принялась неуверенно тыкаться по клавишам.       «Алло» произнес чуть скрипучий, но уверенный и даже какой-то успокаивающий мужской голос. Вот бывают такие: вроде и не знаешь, что за человек, а сразу кажется, что хороший. — Алло, — растерянно и настороженно отозвалась Алиса, прищурившись и сколупав ноготком облезающую краску. — Внученька? Внученька, ты ли это?       …мужской голос даже как-то приподнялся, на том конце провода выдохнули с облегчением: не давая ей и слова вставить, незнакомец тотчас же закидал её стандартными вопросами — как твои дела? тебя никто не обижает? как ты, солнышко?       … — Вы кто? — уточнила Алиса Сахарова, наматывая провод трубки на пальцы и уткнувшись взглядом в одну точку. — Я вас не помню.       Трубка загудела траурным молчанием. Что-то в ней затрещало, зашебуршало, заскрипело, будто где-то далеко-далеко кто-то пытался вздохнуть. — …я твой дедушка, Алиса. Николай Иванович Вавилов. Что с тобой? — Меня зовут Алиса Сахарова. Не Вавилова. Я вас не знаю, — отчеканила она, ощущая гудящую пустоту мыслей.       Мужчина замолк. — Ты поругалась с мамой? Сильно? Она приказала тебе так говорить?       Алиса только поморщилась.       Господи, какой-то сумасшедший дед ошибся номером, да и заставил её ещё тащиться в такие дали под дождем: взгляд метнулся в сторону стекольной рамы и, сфокусировавшись, показал ей расплывающиеся по брусчатке лужицы.       …ещё и ноги точно промочит.       Пора класть трубку. — Изви- — …и не думал я, что ты все-таки так будешь называться. Тебе же никогда не нравилось: даже документы на стажировку свою подавала на другое имя. Бурчала постоянно, что «лисой Алисой» обзывают, а ты ведь девочка честная, смелая…       …да о ком он вообще. — Василиса, — ласково позвал её голос, а потом внезапно затих, будто бы связь обрубили с той стороны. — …ты уверена, что ты в порядке?       …       …       …свихнувшийся старик. О чем он вообще? Тьфу, не хочется даже думать дальше, нельзя думать дальше —       [ЗАПРЕЩЕНО] думать дальше.       Алиса судорожно бросила трубку, и та гневно щелкнула, слетев с креплений и загундев протяжным воем.       Она даже и не заметила, как начала расчесывать себе щеку — та отчего-то распалялась все сильнее, теплела, будто бы от укуса комара, и вот хотелось расковырять её почти до крови —       остановилась Алиса Сахарова только тогда, когда обнаружила под ногтями целиком оторванные куски кожи, кое-где даже с мясом, трепыхавшиеся и соскальзывающие с пальцев.       Одно из скоплений облезших чешуек шмякнулось на пол, и Алиса Сахарова рефлекторно ощупала лицо где-то под скулой —       кость проступала слишком четко. Так, будто бы она и вовсе —       размытое отражение в стекле будки посмотрело на неё испуганными глазами и показало огромные, продольные царапины на щеке, уходившие настолько далеко вглубь, что даже стала просвечиваться белесо-розоватая верхняя десна.       …боли она не чувствовала.       …согнувшись, Алиса Сахарова рухнула на корточки и долго-долго откашливалась, тупо пялясь куда-то в грязный, заплетенный паутиной угол, полный трупов иссохших насекомых —       в голове стоял неестественно молочный, прокоптившийся туман.       …дома она заклеила дыру в собственном лице полимерной глиной.       Даже пришлось прижечь слегка чугунным утюгом, чтобы запеклась хорошенько и не отпадала.       Все в порядке, убеждала себя адъютант Сахарова, истерично исписывая пожелтевшие листы блокнота дрожащей рукой — а второй продолжая расковыривать щеку, отчего с той кожа осыпалась, будто струпья перхоти —       все в порядке.       Это… не было заболеванием.       Это попросту было —       не её тело.       Выглядело, как она, ростом, как она, весом, как она —       но это же не её тело.       …это такая же сраная имитация, как и те, что они пытались создавать.       Открыв рот, как утопающий, которого только вытащили на берег, Алиса Сахарова содрогнулась от истеричного вдоха и выдрала страницу, вскочив с места и затолкав её в карман халата.

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・

      10 сентября ХХХ года       Она не собиралась ни с кем делиться своими измышлениями. Даже применимая в теории гипотеза казалась ей слишком сумасбродной: вот зачем Доктору обманывать людей, создавая из них клонов заместо лечения?       Разве что он сам тестировал на них эту технологию потому, что хотел применить на себе.       Иметь пару-другую клонов про запас — наверное, весьма рациональная идея, учитывая его род деятельности; или, быть может, и вовсе прямой приказ Царицы. Вот растиражируют они всех Предвестников пачками по десять штук — и никакой Небесный Порядок не устоит.       Возможно, ей и вовсе не надо было лезть в это дело.       В конце концов, сама она не находилась под прицелом. Даже если весь опыт прочтенных детективов и просмотренных шпионских кинолент утверждал обратное.       …другое дело, что мимикрировать под свою прошлую, не отягощенную знаниями версию становилось куда сложнее. Хотела бы Алиса Сахарова вернуться в прошлое и никогда не спускаться в злополучный отсек —       вполне возможно.       Но, лежа ночью в постели, она как-то раз задумалась над выведенной ими же формулой. В ней не было ни единого изъяна, и потому никаких нарушений памяти у пациентов не должно было происходить: однако, если припомнить некоторых визитеров лаборатории, непосредственно после операции они испытывали состояние растерянности, отдаленно напоминавшее фрагментарную амнезию —       такого не должно было происходить. В теории.       Вопрос «зачем это нужно Доктору» не отпускал её, как допрашиваемого не отпускают из пыточного кресла — пока она наконец, сквозь сомнения, слезы и предположительные страдания, не выплюнет наконец правильный ответ.       Алиса решила невзначай обратиться за чуть более — ладно, более соображающему человеку из их компании. Зашла издалека: уточнила у ординатора Т., не встречался ли он с какими-либо подозрительными симптомами у пациентов, и тот ответил ей отказом: точнее, уточнил, что не особо с пациентами-то и разговаривал.       …бестолочь. — Почему тебя заинтересовал этот вопрос? — ординатор Т., наклонив голову, взглянул на нее из-под очков, и, задержав дыхание, Алиса осторожно добавила, что беспокоится за небольшую несостыковку в их формуле —       честно говоря, она её почти что выдумала, но ординатор Григорьев, вскинув брови, немедля бросился на амбразуру науки, как первоклассный офицер: выудил откуда-то из ящика стола разбухшую папку и принялся шелестеть бумагой. — В каком конкретно месте? — Э-э… под грифом «memoria».       Собрав чуть отросшие светлые волосы в маленький хвостик на затылке, ординатор Т. отпустил руки и повторил тот же самый жест, интенсивно бегая глазами по строчкам.       Не в силах стерпеть болезненное молчание, Алиса хотела было уже воскликнуть, что, видно, перепутала, как Тимофей в необычном жесте задрал руку: полностью выпрямив указательный палец и слегка приподняв средний, будто бы хотел ее перебить.       Хотя она, так-то, молчала… — Погоди минутку, — обмацав весь стол в поисках механического карандаша, ординатор Т. принялся что-то агрессивно строчить на полях, и записи у него сбегали змейкой по мере того, как мужчина разворачивал лист все правее — заглянув ему за плечо, Алиса с трудом разобрала этот витьеватый, кучковатый почерк. — А-ага, — кивнула она, сама не зная, чему конкретно, — я именно об этом. — Да, ты права, — с подчеркнутой серьезностью и даже каким-то уважением заметил ординатор Т. — Зачем-то формула подразумевает — словно — повторное отделение памяти?.. Но ход достаточно бесполезный, ведь…       Немо перебирая губами, ординатор Т. вновь погрузился в монологи с самим собой, и доносилось от него только какое-то отрывчатое бурчание. — Ну так? — растерянность в голосе окрепла и перешла в требовательность. — Ты что-то понял? Зачем это предусмотрено? — Я этого не дописывал, — угрюмо откликнулся Тимофей, откинувшись на спинке стула и нетерпеливо постукивая ногой. — Шаг вообще какой-то бестолковый, если меня спросишь — разве что для имплантации того же слоя памяти в иной носитель. Допустимо при сборке какой-то массивной структуры данных, но в краткосрочной перспективе не имеет никакого смысла. Возможно использование в качестве моделирования блока «судьбы», но и такая вариативность вызывает у меня большие сомнения…       Переступив с ноги на ногу, Алиса неловко улыбнулась и уже хотела развернуться: да, наверняка все дело в этом — если, конечно, выкинуть из уравнения обнаруженное ей тело. Увы, неизвестного на улицах Нод-края так и не удалось отыскать, а потому его будущее оставалось для нее большой загадкой: если бы только удалось увидеть ту же рожу, гипотеза тут же бы подтвердилась — — …в теории, подойдет для клонирования, — несколько задумчиво добавил ординатор Т., почесав подбородок. — Но это уже совсем абстракционизм: просто я — я, скажем, однажды касался этой темы… Вообще, немного другой, да и всего лишь частица, микрочастица из изученного мною была положена в основу наших разработок, вклад, пожалуй, на троечку — достойный, разумеется, в сравнении с твоими 0,5…       Краем глаза Алиса заметила, как её коллега беззлобно усмехнулся, и закатила глаза. — В общем, нужно будет узнать у- — Не нужно!       …вырвалось само.       Почувствовав, как само горло сжалось, сплюснуло стенки, не позволяя кислороду пробиться внутрь, Алиса Сахарова виновато спрятала взгляд и распластала губы в кривой улыбке.       …она правда пыталась убедить его в том, что все в порядке. Увы, у всех одаренных людей есть одно проклятие: они слишком любознательны.       … — К слову, странные пациенты мне не попадались, — с какой-то горько-иронизирующей насмешкой бросил ординатор Т., и улыбка у него болезненно исказилась. — А вот странные коллеги — да.       …       Пытливый ум приводит к пыткам: пора вводить в обиход и такую поговорку. После того как ординатор Т., проявив недюжинное актерское мастерство, через пару-другую недель сопроводил её до дома, мимикрируя то ли под приятельский, то ли почти под дружеский разговор —       она почувствовала себя в должной мере в безопасности для того, чтобы поделиться своими размышлениями. — Это допустимо, — не отразив и тени смятения на лице, согласился Тимофей, чуть прищурившись. — В целом, клонирование — достаточно перспективная разработка, и мы точно не сможем предсказать изначальную цель её использования, обладая ограниченными данными, однако… Возможно, исходя из количества испытуемых, мы можем предположить, что…       …       Не — невероятная чепуха. Такое просто нельзя было не то чтобы воплотить в жизнь: даже вообразить подобное было сложно.       …даже с учетом того, что она сама допускала такую мысль.       Если целью клонирования был поиск и — или создание альтернативы для Мирового Древа, как бы это абсурдно ни звучало, то — то все выглядело вполне правдоподобно. Если отбирать при помощи подобной операции подходящих кандидатур, а их копии отпускать на свободу — и еще и попутно получать в свое распоряжение столь эффектный механизм против противников, как сотни твоих же клонов… — По сути, артерии земли представляют из себя все тот же Ирминсуль: это его ростки, что пробиваются порою на поверхность, если верить Гильдии искателей приключений, — постукивая обратной стороной карандаша, Тимофей наклонился чуть вперед, — а что есть Ирминсуль? Огромное информационное вместилище. По сути своей мало чем отличающееся от человеческого мозга, за исключением невообразимых масштабов и вневременности… — По артериям земли циркулируют не только человеческие души и воспоминания, но и элементальная магия. — Да, а следовательно: в случае, если мы хотим найти вместилище, что будет альтернативой Мировому древу и всем его компонентам — нам нужен такой объект, что будет в равной степени нейтрален ко всем существующим элементам, чтобы их безболезненно и стабильно пропускать через себя — и, к тому же, он должен обладать феноменальными масштабами хранилища.       Алиса поджала губы.       Да, власть над Мировым древом — или его альтернативой — в теории, давала власть над самой судьбой. Если будущее можно прочитать — значит, его можно и изменить. Это прекрасно укладывалось в главный лозунг Снежной.       Для того, чтобы новый мир мог родиться — старый должен был быть уничтожен. — Фактически, господин Второй из Одиннадцати может искать некоторый… ткацкий станок, скажем так. Не думаю, что это может быть один человек: скорее, по аналогии с Бездной, слитое сознание многих — очищенное от ненужных воспоминаний для высвобождения емкости. — Если мы будем следовать этой гипотезе, то Доктор ищет людей, не имеющих никаких способностей к магии и… обладающих хорошей памятью? — Не обязательно. Возможно, хорошим потенциалом к запоминанию. Вообще возможностью хранения, а не использования знаний, если так можно выразиться. В теории, если слить воедино сотни — или, быть может, тысячи душ… Или, если быть точным, их сознаний — что-то может получиться. А, насколько я знаю господина Второго из Одиннадцати — а знаю я его, определенно, плохо, но на такой тезис и интуиции хватит: он точно попробует реализовать даже самый безумный замысел.       …она не нашлась, что ответить.       Подобное нужно было еще попытаться переварить — — И даже самый бесчеловечный, Алиса, — с тенью печали на лице отметил ординатор Т., приподнимаясь со стула. — Ведь мы все этим схожи.       …       …даже одно его выражение лица опровергало такие слова. Они все, пожалуй, хотели в чем-то быть на Доктора похожими — но чем больше приближались к этой отметке, тем ближе казался пункт невозврата.       …       К счастью, их афера окончилась успехом, и никаких подозрений со стороны ни коллег, ни наставника они не вызвали, и молча договорились держать рот на замке и не копать глубже положенного в том случае, если то было рискованно. Наблюдать за пациентами, старательнее изучать записи, размышлять над полученной информацией — вот и вся их текущая задача. Ординатор Т. — нет, Тима — отчего-то выглядел чуть более обеспокоенным и задумчивым, но на все ее вопросы виновато-неловко улыбался, и Алиса решила последовать объединяющему их девизу и не лезть слишком сильно не в свое дело.       Они почти подобрались к разгадке. Еще немного кропотливой работы над планом — и все будет хорошо.       Конспирация соблюдалась блестяще. Им все еще поручались те же самые задачи, что и раньше, и для сохранения баланса Алиса сохраняла с ординатором Т. привычную схему взаимоотношений: иногда переговаривалась в лаборантской, сохраняла недоверчиво-насмешливый тон, и разве что самый умелый детектив мог упрекнуть ее в легкой неестественности фраз.       Всякий раз перед тем, как идти вновь в лабораторию, адъютант Сахарова отрабатывала свой первый шаг. Пересечь порог становилось какой-то непосильной задачей: что-то внутри сжималось, как перед ударом, и даже нога отказывалась подниматься, словно убеждая её развернуться и бежать —       но адъютант Сахарова натягивала на лицо улыбку и смело шагала вперед.       Только безупречно отыгрывая собственную роль, можно было добиться успеха — а значит, ей нужно постараться совсем не думать обо всех всплывших на поверхность тайнах. Отключить мозг и действовать на автопилоте, как заведенная до упора механическая кукла.       Так же, как и сегодня.       Прийти, миновать коридор, оставить личные вещи в сестринской, пнув шкафчик со злости пару раз, толкнуть плечом навязчивую ординаторшу О., сказать, что её духи́ несут помоями самой злачной нод-краевской таверны, перейти в секретарскую, чтобы забрать истории болезни: проследить динамику, заготовить нужные отчеты, рапорты, вопросы и ответы, совершить обход парочки оставшихся испытуемых, спуститься в подземную секцию, зафиксировав изменения в подопытных крысах; перепроверить стабильность всей аппаратуры —       и встретить новую пациентку.       Её дело должно лежать где-то в плоском ящичке у самого входа, и, кивнув регистраторше, Алиса Сахарова выуживает тонкую картонную папку.       Обложка отлетает от малейшего движения.       Первой строчкой напротив ФИО стоит:       Сахарова Юлия Николаевна.       …       Она застывает на одном месте, заставляя маску на лице не трескаться — сквозь едва приоткрытые губы выпускает кислород и вбирает его через нос.       Сдавленный комок подбирается к горлу. Судя по свежей фотографии слегка уставшей, но все еще улыбающейся женщины — это действительно ее       мать.       Но она никогда не болела ничем тяжелым. Ей попросту нечего здесь —       медленно, как заклинившийся механизм, Алиса Сахарова поворачивает голову, ощущая чей-то взгляд на загривке, но освященный холодным светом продолговатых ламп коридор абсолютно пуст.       Сдерживая рвущиеся пуститься в бег ноги, адъютант Сахарова спешит в операционную: над ней ещё не горит пылающе-алый сигнал, а значит, ничего ещё не началось, и любыми правдами и неправдами она вытащит свою мать отсюда —       едва не сбивая тележку с какими-то реагентами, Алиса получает в спину горсть разъяренной нецензурщины и стопорится прямо перед дверью, переводя дух и поправляя всклокотавшиеся волосы.       Стереть все следы паники, избавиться от любых признаков накатившей тревоги. Заползая пальцами в карманную пудреницу вслепую, нашарив её в кармане брюк, Алиса незаметно прихлопывает ладонями щеки, изображая какую-то попытку взбордиться —       и открывает тяжелую дверь операционной.       Низкорослая худая женщина в огромных очках, сидящая на маленьком стульчике, приветственно вскидывает голову и расплывается в улыбке.       Хорошо. Ещё хорошо — — Здравствуйте! — обращается к ней мама, вежливо кивая. — Доктор сказал мне, что с анализами все в порядке. Спасибо вам большое за такую возможность: полное обследование страховая все никак не хотела мне одобрять…       …       …       …нет-нет-нет-нет. Это просто плохая шутка, чей-то розыгрыш, ночной кошмар — — И спасибо вам большое за семейную скидку. Слава Царице, у моего младшенького только чуть-чуть испортилось зрение… — Вы проходили обследование всей семьей? — надломленным голосом, шершавым и трескающимся, уточняет Алиса, впиваясь пальцами в медицинскую карту до вмятин на картоне.       Женщина перед ней, ещё раз доброжелательно раздвинув губы, кивает. — Все, кроме моего отца. Я его обязательно сюда дотащу, не волнуйтесь! Он все твердит, что в его возрасте ему уже ничего не поможет — но стоит Витале рассказать, как вы чудом вылечили ему спину — тут же прибежит, я обещаю!       Оторвав от груди планшет, Алиса Сахарова медленно переворачивает первую страницу личного дела.       Женщина разглядывает её, вопросительно приподняв брови, и даже с каким-то сочувствием тянется вперед корпусом.       Юлия Николаевна Сахарова проходит по особой семейной программе. Личные дела пациентов можно найти в ячейках 1347–1351.       Отчим, мать и оба брата.       Все они теперь —       дверь операционной мягко хлопает. — Вижу, наша любезная ординатор уже пришла к вам на помощь, — добрым, как у педиатора, голосом приветствует её — копию её матери — господин Второй из Одиннадцати и кладет ей руку на плечо. — Как прошло ваше лечение? — Быстрее, чем я думала, — бойко откликается пациентка, продолжая послушно кивать.       Легким жестом ладони Доктор приказывает ей присесть за врачебный стол. — Я постою, что вы, — откликается Алиса, не в силах стереть из глаза опустошенно-гневное чувство. — Не стоит молодым девушкам столько времени проводить на ногах, согласитесь? — и пациентка продолжает качать головой вперед-назад, как под взмах умелой палочки дирижера. — Варикоз очень опасен, Алиса!       …она присаживается и выслушивает, как господин Второй из Одиннадцати ведет непринужденные беседы с той, кто заменил её мать.       Повторяет всю её биографию, зачитывает анамнез —       и Юлия Сахарова не поправляет его ни на одной строчке, даже мимикой не намекая на то, что, вообще-то, у неё есть дочь. — Программа просто прекрасная. Впервые видела, чтобы и кровь брали, и УЗИ делали — и все одновременно! — Что же: вы меня захваливаете, госпожа… — Нет-нет! Я говорю от чистого сердца…       …ей хочется закрыть уши. Нервная улыбка, заклеившая рот, постепенно облезает и обесцвечивается, и Алиса кусает губы изнутри, чтобы вернуть лицу хотя бы какой-то живой оттенок.       Её выворачивает наизнанку от этого театра притворства. — Напомните, пожалуйста, госпожа: кто-нибудь ещё желает записаться на обследование? Увы, наше предложение ограничено по времени — правительство предоставило грант всего-навсего на пару месяцев, и, — господин Второй из Одиннадцати почти сожалеюще разводит руками, словно дополняя — «ничего не можем поделать, госпожа, как бы ни хотелось» — — Конечно-конечно, — причитает не-Юлия не-Сахарова, взмахивая руками. — Только вот мой отец все никак не соберется —       она пытается сфокусироваться хотя бы на малейшем дуновении ветерка, но все окна закрыты настежь, а приемная не пропускает ни единого звука из коридора ради сохранения «врачебной тайны».       Да. Ха-ха.       Врачебная тайна тут действительно есть, да не та, о которой обычно думают. — Я даже не знаю, как вас отблагодарить… Такое ощущение, будто бы получила все услуги почти что забесплатно… — Госпожа, если вы в чем-то сомневаетесь — готовы предоставить все бумаги с расписанными условиями. Конечно, вы в преференциальном списке: такой вклад в науку не может остаться без внимания со стороны государства — я бы даже сказал, что оно вам недоплачивает. — Нет-нет, это же — это же не моя заслуга, а моего отца… — Интеллект имеет генетическое происхождение, госпожа, как бы ни пытались это отрицать — это и вечный оброк человечества, и его надежда на спасение. Не преуменьшайте свои заслуги. — …благодарю вас ещё раз. Подскажите, быть может, чем-нибудь ещё сможем подсобить — — Доктор, — наконец выплевывает Алиса, решительно поднимая взгляд. — Подскажите, а в операционной уже прибрано?       Пациентка, чей расстрел благодарственными речами она бесцеремонно перебила, округляет глаза.       Что это за тварь — да, её мать была вежливой и чуточку неуверенной в себе, но такой забитой куклой, талдычащей одно и то же — она никогда не была.       «Что ты с ней сделал, тварь», хочет прошипеть сквозь зубы Алиса, но волевым усилием сдерживается.       Он и так уже все знает.       Эта партия почти проиграна.       Ни за что он бы не стал так демонстративно над ней глумиться, если бы не планировал от нее избавиться.       И довольная, довольная, хищная усмешка на его лице — самое очевидное тому доказательству.       Тьфу. Кайфует, как какой-то очередной нарик, добравшийся до сильного обезбола в больничном сейфе. — Нет, — неожиданно для неё отрицает господин Второй из Одиннадцати, смягчившись. — Хотите помочь медсестрам с уборкой, адъютант Сахарова?       …предлагаешь посмотреть на труп собственной матери?       Нельзя — нельзя позволить слезам подступить к глазам. Ни в коем случае нельзя давать ему понять, что одержал победу — даже если       даже если она потеряет собственную семью — это ещё       ещё не окончательный проигрыш. — Как только мы отпустим пациентку, — благожелательно отвечает Алиса, заслуживая уважительный кивок.       …хотелось бы сказать: тварь, да я ж тебя просто закопаю -       но Алиса Сахарова отличалась способностью трезво оценивать свои силы.       В этот день, 10 сентября ХХХ года, она четко осознала, что ее смерть — всего лишь вопрос времени. Ближайшего — времени.

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・

      3 января ХХХ+2 года Здравствуй. Если ты читаешь это — значит, я уже мертва. Как и многие «мы». Возможно, за последнее время ты зафиксировала в себе какие-то изменения. Стала более раздражительной? Уставшей? Чувствуешь ли ты больше переполняющей тебя ненависти? Я — чувствовала. Но не могу быть уверена в том, что у тебя установлена та же конфигурация. Возможно, все будет совершенно противоположным. Ты — копия. Снятый слепок, воспроизведенный при помощи кхемии и сока из ветвей Ирминсуля. Сложно поверить, признаю: не знаю детально, как сейчас выглядит технология, но, раз уж ты с ней работаешь — ты должна мне поверить. Ты должна поверить самой себе, Алиса Сахарова. Василиса, если быть точнее. Василиса Вавилова. Тебе никогда не нравилось имя, данное тебе при рождении — ты сама решила его сменить. Официально ли — я не знаю. У меня в документах написано совсем другое, но, похоже, ты — нет, мы взяли себе фамилию дедушки, потому что из нашей семьи он заботился о нас больше всего. О какой-то из нас. Скорее всего, уже мертвой. Мы… мы были немного другим человеком. Бойким, отстаивающим свою позицию, но не грубым, как я. Более спокойным. Очень любопытным — вот это я знаю точно, а остальное, наверно, додумываю. Я не первая среди нас. И я тоже умру. Твоя задача — выжить. Выжить и сбежать из этого проклятого места. Если больше я не даю никаких рекомендаций — значит, мне не удалось, и я даже не смогла оставить тебе более дельных инструкций. Запомни только первый шаг: ни за что и никому не говорить о том, что ты нашла эту записку. Перепрячь её на такое место, куда ты редко заглядываешь, но обязательно заглянешь — и ни в коем случае не давай понять Доктору о том, что с тобой что-то не так.       Откликайся только на Алису Сахарову.       Удачи.       Ты справишься.       …       …какое-то очень странное послание. Похоже на розыгрыш.       Девушка с короткой стрижкой шмыгнула носом и, повертев бумажку между пальцев, почесала себя за ухом.       Вроде бы до первого апреля ещё далеко. По крайней мере, календарь на стене подтверждал её выводы, хоть она отчего-то и забыла отодрать с него лишние листки: аж с самого сентября прошлого года.       Как раз тогда она ударилась головой, неудачно поскользнувшись в лаборатории: лежала с неделю в палате для пациентов, занимая чужое место, заставила потратить на себя много средств.       У нее ведь даже страховки не было.       Но самое главное — это и не почерк её вовсе. И не знает она никаких Алис Сахаровых, и никаких Василис Вавиловых — тоже.       Её зовут Эйн, и она работает главной помощницей господина Второго из Одиннадцати.       Девушка, обернувшись к зеркалу, внимательно оглядела себя с головы до ног, удостовериваясь, что никакого наличия «Алис Сахаровых» и «Василис Вавиловых» в ней нет. Те же блекло-голубые, круглые глаза, короткая стрижка и низкий рост. Щуптильное телосложение.       Ни в чье тело она не переселялась, да и при всех возможностях науки то было вряд ли возможным…       Рассудив, что подложенная ей записка — скорее всего, чей-то глупый розыгрыш, ведь над ней любили подшучивать — Эйн отправилась на работу.       У неё не было образования. У неё не было семьи. У неё не было друзей. Господин Второй из Одиннадцати приютил её, когда она зябла на улице, выпрашивая мелочь на хлеб. Из-за недостатка знаний ей приходилось начинать с самых азов, с самых начал вселенной — но, несмотря на то, что она уже прошла правление царя Дешрета, к медицине её пока что не подпускали.       Оно и хорошо. Она постоянно дрожит, роняет все из рук, лопочет что-то себе под нос: старшие адъютанты, очень умные и взрослые люди, абсолютно справедливо над ней смеются.       Большая часть из них вспоминает о её существовании, когда нужно что-то выбросить — или наоборот, принести обед. Это правильно, ведь это — её работа.       Только один из их немногочисленной группы её сторонится. Наверное, этому молодому человеку она не нравится. Судя по её наблюдениям, ему около тридцати лет, и скоро он получит должность врача, и тоже сам будет проводить операции. Он — достаточно высокого для неё, но стандартного для мужчины роста: приблизительно 180 см. Сообразительный и талантливый мужчина, которого зовут Тимофеем.       Каждый раз он смотрит на неё очень… Странно. Этого чувства нет в её словаре, и потому Эйн не может определить его природу.       Это точно не: влюбленность, ненависть, осуждение, презрение, отвращение, радость, счастье, гнев, раздражение — и ещё много «не».       Что это — знать ей не положено. У Эйн другая работа, и она будет очень старательно её выполнять.       Обычно она заполняет бланки тестов. Там много перевода с древних языков и — и много истории и археологии. Зачем это медицине — Эйн знать не положено. Множащий знания — множит печали.       Печаль.       Возможно, ординатор Т. смотрит на неё с печалью.       Зафиксировано.       Иногда, пока она работает, к ней заглядывает Доктор. Доктор — очень добрый и хороший человек, её благодеятель. Он обычно предпочитает сесть на своё кресло: кресло у доктора мягкое и с широкой спинкой, а у Эйн есть только стул. Когда у стула есть спинка — это хорошо, потому что иногда вместо спинки у неё есть только ничего — то есть, у неё есть та-бу-рет. Та-бу-рет-ка.       Иногда она забывает самые простые слова, словно бы мозгу не хватает пространства для того, чтобы впихнуть туда все новые знания. Впрочем, это не приносит никаких неудобств, так как никто, кроме господина Второго из Одиннадцати, с ней не разговаривает. Разговаривает в основном господин Второй из Одиннадцати, а иногда он задает ей вопросы, и тогда она отвечает. Отвечать нужно правильно — или смешно, но смешно Эйн не умеет, поэтому нужно отвечать правильно.       Такое случилось и сегодня. Её добрый и хороший Доктор навестил её, когда она решала тридцать седьмой тест из ста пятнадцати на сегодня.       Он подозвал секретаря, и тот налил ему — наверное, чай. Эйн знать было не положено. Доктор занимался своими делами, а она старалась ему не мешать. В середине пятьдесят второго теста господин Второй из Одиннадцати, прошелестел бумагами и, устало вздохнув, привлек её внимание.       Эйн повернула голову и с беспокойством взглянула на своего учителя.       Улыбнувшись одним краешком рта, устало и вымученно, господин Второй из Одиннадцати отодвинул свои документы и повернулся к ней лицом.       Эйн тут же опустила глаза.       Это получалось рефлекторно.       Несмотря на то, что Доктор был очень добрым и всегда помогал ей, на каком-то инстинктивном и животном уровне она испытывала к нему       непереносимый страх, сковывавший все конечности и опускавший насильно голову к земле.       …       Выдержав паузу, господин Второй из Одиннадцати спросил у неё: — Эйн, вы знаете, в чём основная проблема человечества? — Нет, господин. — В невежестве. В ужасающем и вопиющем невежестве, — стул на колёсиках выкручивает перед ней полукруг, и чёрные лакированные ботинки выстраиваются ровно прямо перед его ножками. — Человечество объято леностью и парализовано собственными же страхами, но, довольно и того, самое страшное — оно совсем ничего с этим не делает. — Да, господин.       Носки ботинок раздраженно постукивают по белому кафелю.       Она предпочитала не смотреть ему в глаза. Нет, точнее — она [не могла] посмотреть ему в глаза. — И вот на такие пагубные мысли меня наталкивает очередной бездумный и бестолковый отчет. Знаете, Эйн, — роняет Доктор, расфокусированно вглядываясь в её фигуру. — Основа любой продуктивной взаимно удовлетворительной работы — это ведь взаимопонимание между собеседниками. Никакие знания, навыки и экспертиза его не компенсируют — и мы получим то, что получим.       Папка с результатами чьей-то деятельности сухо и безвольно шмякается на стол. — Я слышу вас, господин.       Доктор мягко смеется. Тихо и почти неслышно, будто бы отголоском откуда-то из-за стен, но Эйн еще больше вжимает голову в плечи. — Многие так говорят. Многие так говорят, а впоследствии повторяют те же ошибки, о которых их уже предупреждали. Именно поэтому, Эйн, не слышать — а слушать важнее всего. Неотъемлемый элемент человеческой коммуникации, без которого понимание невозможно. Ведь, знаете, я тоже хотел бы, чтобы кто-то меня по-настоящему понял — когда-то. Когда-то мне этого действительно хотелось. — Я понимаю, господин.       Он задерживается на ней взглядом. Она этого не видит: чувствует под кожей, будто с нее, как с апельсина, сдирают шкуру, прежде чем вонзиться ногтями в сочную мякоть. — …к сожалению, ничего вы не понимаете, Эйн. Я пытаюсь разговаривать с вами, даже несмотря на ваши сомнительные потуги в что-то, что даже диалогом назвать противно. — Простите, господин. — Отвратительная модель, — с неудовольствием, с усталым неудовольствием отвечает ей господин Второй из Одиннадцати, и колесики кресла прокручиваются обратно. — Кто, господин? — Вы, Эйн. Вы просто — настоящий мусор.       Он звучит спокойным. Он не злится — просто устал. Никакого оттенка раздражения в его интонациях не просвечивается. — Извините, господин, — кивает Эйн и отворачивается, вновь принимаясь размечать крестиками ячейки с правильными ответами.       Отчего-то те начинают расплываться перед глазами, а сердце сжимается так, будто бы его положили под огромный гидравлический пресс.       Ей… страшно. Это чувство идентифируется как страх.       …но никаких причин нет, а значит — это иррациональная тревога. — Эйн, — обращается к ней уставший голос, — наклоните голову.       Эйн наклоняет голову.       Что-то вонзается в её шею, прямо и точно в сонную артерию —       Эйн чувствует странное тепло, скапливающуюся в горле кровь, которая выплескивается фонтаном из раны, слизывает с зубов медный-металлический привкус и констатирует приближение смерти.       Горло немного саднит.       Она хочет извиниться еще раз, но у неё не получается. — Утилизируйте, — коротко и сухо приказывает господин Второй из Одиннадцати, вновь тяжело вздыхая. У него даже плечи опускаются, отмечает Эйн, опечаленно сдвинув брови и схаркнув на белые листы тестирования кровяные комки, расползшиеся по бумаге мохнатыми пауками.       Она его опять разочаровала.       Изви-

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・ ✘

      7 января ХХХ+2 года       Её зовут Эйн, и она работает помощницей господина Второго из Одиннадцати. В её обязанности входит помощь одному лишь господину, и потому на все остальные просьбы она отвечает вежливым отказом. Как бы присутствующие адъютанты ни хотели бы её немного поэкплуатировать, она этого не позволяет: не из жадности, а из экономии времени.       Эйн работает здесь уже целую неделю. По крайней мере, так написано в карточке, и Эйн предпочитает с ней не спорить.       Она уже сдала несколько сотен успешных тестов, и уровень её эрудированности рос с каждым днем, пока отчего-то не застопорился. Казалось бы: темпы были весьма многообещающими, и господин Второй из Одиннадцати даже ласково потрепал её по голове, пробудив на лице благодарную улыбку — но она стала сдавать назад.       Сколько бы она ни пыталась зазубривать новую информацию, та все никак не хотела откладываться в её голове, будто бы там попросту закончилось место. Но так не должно было быть: ёмкости памяти человеческого мозга непознаваемы, и невозможно, чтобы Эйн дошла до своего предела так быстро.       О проблеме она сообщила своему наставнику, и тот, немного поразмыслив, попросил её собрать волосы — что-то ткнулось в шею чуть ниже затылка, совершенно безболезненно и мягко, а после этого Доктор, судя по голосу, улыбнулся — и похлопал её по плечу.       После этого он попросил её встать на круглую платформу в правом углу лаборатории.       Эйн повиновалась.       …              Она поднимает голову, и слепящий свет прокладывает длинные полосы отблесков на металле. — Господин, простите, позволите вопрос?       Господин Второй из Одиннадцати почти незаметно и лениво кивает. Впрочем, об этом она может только догадываться: перед ней всегда стоят только лакированные черные ботинки. Она даже начала научиться распознавать по углу между их носками, в каком настроении сейчас её наставник — и она бы хотела поделиться этим открытием, если бы не одно «но».       Её зачем-то поставили в центр огромного пресса. Его использовали для разного рода экспериментов, включавших сжатие особо неподатливых материалов, но Эйн была материалом — человеком весьма податливым, и потому причин своего нахождения на этой платформе не находила.       Вопрос кажется Эйн глупым, и она не решается его задать. Очевидно, если так сказал сам господин Второй из Одиннадцати — значит, так надо.       Механизм утробно гудит, щелкая шестерёнками и потихоньку распрямляя пружины.       Непокорное волнение берет над ней вверх. — Простите, господин, но… вы же не запустите механизм?       Наверное, он вопросительно приподнимает брови — правая нога чу-у-ть-чуть сдвигается, раскрывая угол — а это означает глупый и очевидный вопрос.       …и такой же очевидный ответ. Лучше бы она спросила «зачем?» и получила хотя бы какую-то информацию, но вместо рационального из перехваченной глотки вырывается только: — Простите, господин, но я — я не-хочу-умирать.       Доктор сухо и разочарованно посмеивается. Это не видно, это слышно. — Все так говорят, Эйн. Не бойтесь смерти — бесцельное существование многим хуже скоротечного конца. А ваше существование, увы, не оправдывает вложенных ресурсов. Дальнейшее его продление потратит только больше денег, что не суть важно — но и куда больше времени. Повторюсь: не бойтесь, Эйн. Все будет хорошо. Сделайте глубокий вдох и не двигайтесь.       Голос его звучит так же успокаивающе и уверенно, как и всегда. — Но — простите — я не хочу умирать, господин. Простите, я не хочу —       Шмяк. Шмяк-шмяк-шмяк.       Звук смешной, и Эйн даже немного смеется, а потом захлебывается и смехом, и кислородом, и кровью —

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・ ✘

      12 января ХХХ+2 года       Её зовут Эйн. Она — помощница господина Второго из Одиннадцати. У неё есть одна обяззанность, и она подходит к ней со всей ответственностью: поглощать как можно больше знаний.       Это и есть её цель. О смысле этой цели Эйн обещали рассказать позднее, и она поверила: ведь господин Второй из Одиннадцати — её приемный отец.       Он часто заглядывает к ней во время обучения, и ведет себя, как настоящий папа: одобрительно похлопывает по спине, когда она сдает безупречные результаты, чуть-чуть расстраивается, когда она ошибается. В отличие от её отца, что был алкоголиком, он ни разу ни поднимал на неё руку.       Почему-то, когда Доктор рассказывает ей об этом, он прикрывает нижнюю половину рта рукой и как будто бы начинает дрожать. — Удочерить ребенка алкоголика, — почти что смеющимся голосом объявляет господин Второй из Одиннадцати. — Эйн, это же — это же почти что святой поступок… Так ему под стать. Настолько наивно, что граничит с идиотизмом, но эта святость — она ведь все покрывает. Облекает в такие благородные тона… Я бы очень, очень хотел бы взглянуть на неё вживую — жаль, не успелось.       Наверное, у господина Второго из Одиннадцати есть привычка говорить о себе во втором лице: оно и не удивительно, ведь у господина Второго из Одиннадцати есть много копий. Он обещал, что, когда она вырастет, у неё тоже будет много таких же. Надо сказать, она даже капризничала, выпрашивая это, и её добрый приемный папа, вскинув одну бровь, вновь рассмеялся и потрепал её по голове. — Какая же ты… забавная, Эйн, — улыбнувшись, похвалил ей господин Второй из Одиннадцати, и улыбка у него как-то странно подернулась. — Обещаю, что у тебя будет много-много своих копий. Больше, чем у меня — мне для тебя ничего не жалко.       Папа любил с ней разговаривать. Несмотря на то, что он был чуточку чудаковатым, Эйн любила с ним разговаривать: во многом потому, что её приемный родитель казался очень одиноким. Несмотря на множество помощников и офицеров под его началом, он ни с кем не мог найти общий язык —       потому что все они представляли из себя биологический мусор и отходы эволюционной мясорубки. Лицемерели ради повышения, кивая в ответ тому, чего даже не способны были осознать в теории — лишенные всяческих амбиций, кроме полностью банальных и низменных, они никогда не могли даже подумать о том, что представлялось ему целью — как можно было найти общий язык с людьми, чьи мечты даже настолько приземленны, что в сравнение не идут даже с его повседневной рутиной? с тем, что он делает каждый, каждый будничный день? если человек не осмеливается даже мечтать о великом — разве он может что-то великое сотворить? что-то из себя представлять?       несет ли его существование какой-либо смысл?       Приемный отец любил заводить темы из ниоткуда, будто бы в его голове постоянно щелкал какой-то тумблер, и интерес к одной из поводов для дискуссии угасал так же быстро, как и зарождался.       Вот что произошло сегодня: они сидят в лаборатории, и отец задает ей любопытный вопрос: — Эйн, раз уж вы научились столь многому… Не подскажете ли мне ответ на один маленький вопрос? — Всё, что вы пожелаете, господин, — безропотно отвечает она, медленно моргая. — Зачем человеку быть добрым? — Существует множество различных теорий, предоставляющих ответ на данный запрос. Позвольте мне начать с концепции Ар- — Нет, Эйн, вы меня не поняли, — голос устало тяжелеет, и ботинки перед ней раздражённо постукивают по белой плитке. — Зачем человеку быть добрым?       Она должна дать правильный ответ. Неизвестно, почему, но нужны только правильные ответы, неправильных ответов не должно существовать. С неправильными ответами придёт что-то плохое — неизвестно, почему, но она должна постараться.       Когда они на работе, приемный родитель всегда обращается к ней на «вы», а она должна обращаться к нему «господин». Так заведено, потому что, как объяснил господин Второй из Одиннадцати, один из его друзей так ходил и «хвастался своим новым приобретением, что не довело до благого конца», что бы это ни значило.       Видимо, продолжение истории было настолько трагичным, что её приемный родитель решил от него уберечь. — Для человека естественно… — Естественно? — скользящее негодование в интонации смягчается, но успевает перехватить её дыхание. — Естественно для человека выгрызать чужую глотку, если в неё попала последняя капля влаги, Эйн. Настоящее естество человека раскрывается в наиболее естественных для него условиях. — Наиболее естественных для него условиях? — Наиболее естественные условия для человека — это страдания, Эйн. Голод, страх, болезнь, муки — вот то, что закаляет характер и делает из человека человека, одновременно сближая его с тем, кем он является на самом деле — животным. И на этой забавной грани и балансирует всё наше существование. — Простите меня, пожалуйста, господин, я не понимаю… — Конечно, — белый халат перед ней разворачивается, встряхнув распущенной полосой пояса, вьющейся, как змея. — Я объясню вам простыми словами, Эйн…       Представьте себе существо, лишённое семьи. Лишённое первичных благ, которые отчего-то стали доставаться нам просто по праву везения и по праву рождения — разве это существо будет добрым к другим? Изначально — вы хотите сказать — люди рождены добрыми? Я поспешу опровергнуть эту мысль. Эволюция отсекает всё лишнее, как мясник отсекает сухожилия — доброта — это эрзац, субпродукт, излишек и суррогат нашего состояния. Она есть тормоз нашего развития. Доброта предоставлена как роскошь для тех, кому повезло иметь возможность её проявлять, и как оковы на ногах тех, кто вынужден её придерживаться. — Нет никакого смысла быть добрым, Эйн, и постарайтесь усвоить это. Доброта погубит вас быстрее любого яда — она сожрёт вас изнутри, пойдя вразрез с естественно заложенной в нас программе. Человек будет использовать человека ради собственной выгоды, и в этом нет ничего постыдного — как только общество сумеет сложить в свои иссохшие мозги этот непоколебимый постулат, мы, несомненно, добьёмся больших успехов, чем ныне звучат в стенах Сената.       Она… запомнит это.       …что-то внутри слабо трепыхается, заставляя сомкнуть губы, разжать их вновь, грубо выдохнуть — в глазах ей приемного родителя мелькает слабый огонек интереса, но       противоречить ему она не в силах.       Глаза её приемного родителя быстро меркнут, вновь приобретая оттенок обтесанного морем алого стекла. — Вы же знаете, Эйн, что вся мораль — это фикция? Когда-то в Натлане человеческие жертвоприношения считались абсолютной нормой и даже благом — а ныне и сказать страшно, что кто-то окажется на разделочной доске прогресса. Сейчас мы говорим, что неэтично говорить другим какие-то мифические обидные слова — а после этого даже в малейшем жесте будут усматривать оскорбление. Ваш случайный взгляд, ваше неловкое слово — и вот благополучное, стерильное общество спустило вас в цивилизационный унитаз.       …дышать становится все тяжелее. Мысли, что вертятся в голове, все никак не оформить в удобоваримую массу: она слишком сильно вытягивает шею вперед, как неуклюжий брахиозавр, и       кивает.       …       …она слышит тяжелый вздох. — Знаете, что меня больше всего раздражает, Эйн? — подошва поскрипывает по кафелю, перемещаясь с места на место и обратно. — Больше всего меня раздражают — знаете, такие… Нежные. Обиженные всеми люди. Они так обеспокоены чужими судьбами, что не успевают построить свою — им всё важно, как там у соседа? А не обидел ли этот пассажир случайную бабулю? А не намекал ли тот-то певец в своих текстах на что-то страшное? Ох, батюшки, начинают визжать они, срочно, срочно следует расследовать это дело… Совершенно бессильные пред ликом судьбы, они, беспомощные, пытаются воссоздать хотя бы какую-то иллюлию контроля путем попрекания других. Занимаются настолько бестолковыми вещами, что лучше уж и не занимались ничем вовсе. — Да, — наконец выдавливает из себя она, и язык проворачивается против её воли. — Меня это тоже раздражает, господин.       Он…изучает её. Прямо под кожей ощущается, как цепкий взгляд скользит по лицу, будто бы надрезая его скальпелем; вскрывает эпителий, подкрадываясь к глазным яблокам, и проверяет её на ложь.       Напряжение спадает только тогда, когда господин Второй из Одиннадцати — её пр — господин Второй из Одиннадцати сменяет фокус. — Эйн, вы — не разочаровывайте меня. Вы такой многообещающий объект, а выдаете такие ужасающие результаты в тестированиях, — каблуки выстукивают ровный ритм, проходя к столу; он похлопывает по брошенной папке рукой, доносится шелест перекладываемых бумаг. — Или, быть может, вы и вовсе не виноваты… Дело, несомненно, во мне.       Хватая ртом воздух, Эйн лепечет какие-то извинения и легкие, неуверенные, неуклюжие, деланно-вежливые уточнения. Нет, он совсем не виноват, просто она совершенно бестолковая, это она ошиблась, простите её, пожалуйста, пожалуйста — — Я всё ещё не совершенен. Чужая глупость вызывает у меня дичайшее отторжение, Эйн.       Это предупреждение. — Я не подведу вас, господин.       Она слышит тяжелый вздох; она видит шахматные квадраты кафеля и пересчитывает их в голове. — Эйн… Признаюсь, — все-таки вы удручающе бестолковы. Версия №331 была в разы успешнее — жаль, что в ней сохранилось так много вашего бунтарства. — Простите, господин, я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.       Лакированные ботинки приближаются к ней шаг — за — шагом, и она не может сдвинуться с места.       Холодная кожа перчаток ложится к ней на щеку, и она не может сдвинуться с места.       Он бережно проводит пальцем вдоль виска, заправляя волосы за ухо, а потом надавливает на глазное яблоко.       Кажется, он хочет выдавить ей глаз. — Дорогая Эйн… Подскажите, что же — что же должно скрываться в вашей головушке, чтобы вы несли такой бред? — Я исправлюсь, господин. Клянусь, я исправлюсь, дайте мне ещё один шанс, я прошу вас —       картинка перед вторым, ещё открытым правым глазом рассыпается-собирается, размывается в нечёткий пазл, складывается вновь, мигая фиолетовыми, расплывчатыми пятнами —       ручка, заправленная в нагрудный карман, расстёгнутый халат и домашний свитер с мишкой с разноцветными пуговичными глазами.       Из них торчат неряшливые нитки. Даже забавно, отмечает Эйн какими-то остатками сознания, что господину Второму из Одиннадцати по нраву такие — милые вещи.       Глазница начинает жечься, и ладони слепо дергаются и повисают в воздухе. — Господин?.. — Не беспокойтесь, Эйн. Я обязательно доберусь до вашего мозга и найду причину неполадки — и устраню её.       Онемение разливается в сторону переносицы, а где-то у восьмёрки прорезается острая боль, сопровождаемая чем-то, похожим на мигрень, парализует челюсть и прошивает её так, будто в неё воткнули длинную, портновскую иглу — ей совсем нечем дышать, и опора под ногами расплющивается и утекает, заставляя пошатнуться. — Стойте ровно, Эйн. Вы же знаете, что во время оперативных вмешательств нельзя мешать доктору и дергаться. — Да, господин. Мне… больно, господин.       Кажется, будто что-то выдавливает глазное яблоко изнутри, будто бы весь шарик раздувается, накачанный гелием, и вот-вот вырвется наружу и с хлопком лопнет, несмотря на ту силу, которую прикладывают, чтобы наоборот, всунуть его внутрь —       тянущее давление полностью закладывает нос, и она панически глотает ртом тошнотворный на вкус воздух.       Он хочет убить нас, Эйн.       Нас?..       Белая вспышка боли хрустит тонкой костью висков — словно железный обруч лоботомии надели на неё, будто тиару, и он сдвигается и жмёт всё больше-больше-больше — её ладони подёргиваются, и она пытается-пытается-пытается успокоиться и вдохнуть, но воздух на вкус, как прогнившая, прогорклая слюна, кислый и мутный, и хочется высунуть язык и сплюнуть эту мерзость —       спазмирующая пульсация пощёчиной разливается по всей левой стороне лица, и у неё подкашиваются ноги.       Хочется       убежать — но ноги не слушаются и дрожат, а живот скручивает, как поломойную тряпку, и её вот-вот и вырвет прямо тут, на этот белоснежный кафель, и колени снова вздрагивают и стукаются друг о друга.       Что-то       не так.       Не так — кажется, будто в собравшейся картинке перед ней чего-то слева не хватает, будто кусочек фотографии спалили и у неё отпал уголок, будто резко щёлкнули нитью бусин от старой лампы-колокольчика.       Она сползает на пол, ища руками опору, перебирая пальцами, ползает, как домашнее животное, словно глаз просто выпал и сейчас, как современный имплантат, повращается в дезинфекционной баночке, и одной рукой она вставит его обратно —       чёрные ботинки безучастно наблюдают за её передвижениями.       Постукивают по полу, а затем их накрывают белые полы халата. Похоже, он присел для того, чтобы рассмотреть её поближе — и расплывчатые полосы перед её лицом превращаются в небольшой стальной пинцет. — Поймите, Эйн… У вас есть четкая задача. Выполняя её, вы не должны меня раздражать. Вы не должны быть бездушным болванчиком, сходным с роботом, — мы же, в конце концов, не в мастерской этой нод-краевской сиротки, верно?.. Вы не должны быть чересчур отстраненной — от вас начинает веять осоловелостью и тупостью. И прилипчивой вы быть тоже не должны. Это же не так сложно, Эйн. Или я ошибаюсь? — Нисколько, — хрипит она, нащупывая пальцами углубления в кафеле. — Нисколько, господин.       …он вздыхает. — В попытках переломить ваш — скажем, боевой дух… Я несколько перестарался, и теперь вынужден сталкиваться с последствиями. Конечно, мне нужно вместилище, но не настолько идиотское — позорно даже выставить такое на деревенской ярмарке, а о столице и речи не идет. К тому же, ваш потенциал все еще значительно ограничен. Вы — тратите слишком много моих сил и времени, Эйн. Надеюсь, в следующий раз мы с вами       сработаемся.

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・ ✘

      20 сентября ХХХ года       …они должны были бежать при первой возможности. Лучше — в тот же самый день, как только это заподозрили. Наиболее выгодным вариантом была бы внезапная смертельная болезнь: Алиса как-то читала одну интересную книжку на политическую тематику, где описывался такой метод, сравниваемый с запертой банкой. Ориентируясь на смутные догадки об устройстве Каэнри’ах, автор описывал диктаторские системы при помощи метафоры: в стеклянную банку легче, чем выйти, ведь потом тебя накрывает железным куполом, а стенки слишком гладки для того, чтобы по ним вскарабкаться.       Таким образом, самым надеждным способом является распространение слухов о своей болезни — желательно, заранее, а там уже и агония, и чудодейственное избавление не за горами. Его можно было даже не афишировать — попросту исчезнуть.       …раздумывала о своих ошибках адъютант Алиса Сахарова, разумеется, уже после того, как осознала их свершившимся фактом.       Их вызвали к господину Второму из Одиннадцати вдвоем.       Им налили воды, предложили угоститься какими-то мясными закусками из подаренного сервелата. Ассортимент весьма разнообразный, но, как с горькой усмешкой отметила после Алиса, для предсмертного ужина — недостаточный.       Доктор тогда скорчил ощутимо расстроенное лицо, покачал головой и ответил «мне так жаль» —       у нее не хватило сил на другую остроту.       После небольшого дипломатичного вступления господин Второй из Одиннадцати как-то театрально поник, вздохнул и сложил руки треугольником, и они, не зная, чего ожидать, рефлекторно пододвинулись друг к другу поближе. — Знаете, достойные кадры в наше время — большая редкость, — начал Доктор, откупорив бутылку, и алая кровь вина взбултыхнулась в стакане багряным озерцем, — …в большинстве своем люди переоценивают свои компетенции. Тому, чем занимаемся мы здесь, почти никто не учит — и оттого мне все приходится делать самостоятельно. Обучать с самого нуля, организовывать своеобразные ясли — и вы прекрасно понимаете, сколько времени это занимает, ведь ваш ум, дорогие адъютанты — ваше самое неоценимое оружие.       Инстинктивно Алиса подняла уголки губ в неуютной улыбке, краем глаза заметив, что ординатор Т. ее жеста не повторил.       Он был мрачен, что иссеченная из мрамора ремурийская статуя, поблекшая под проливными дождями. — Так зачем же мои неоценимые сотрудники, — брови у Доктора тянутся к переносице, чуть изгибаясь кверху, будто бы в удивлении, и голос слегка истончается, как при плаче, — так зачем же они берут это оружие и перерезают им же себе горло?       Она сглатывает — или, по крайней мере, так ей кажется. Алиса Сахарова издает глухой писк, задавленный в носоглотке, и её коллега скорбно опускает голову.       Они не извиняются и ни о чем не спрашивают. Это достаточно бесполезно. — Зачем — вместо углубления собственных познаний — вы решаете изучать то, что вам пока что недоступно? Вы могли потерпеть. Вы же могли попросту подождать, — и в интонациях господина Второго из Одиннадцати столько наигранного воспитательского разочарования, что хочется даже спросить — где вы, такому, господин, научились?       Разыгрываете перед нами сожаление. Сочувствие вперемешку с осуждением, будто бы оступились они, а не он сам — последнее чудовище, и       черные ботинки выходят из-за стола, приближаются к ней и мягко берут за подбородок, заставляя взглянуть ему в глаза. — Вы же понимаете, что этого не нужно было делать, правда, Алиса? — А ты ведь понимаешь, что однажды тебя все равно раскроют? — выплевывает она в ответ, и Доктор смешливо щурится. — Где? — он почти беззвучно смеется, медленно повертев головой, и отпускает ее лицо. — В этом городе? Алиса, это очень глупое суждение — вам два балла.       После он подошел к Тимофею. Алиса Сахарова в тот момент не знала и не слышала, что он ему сказал: она крайне активно размышляла над вопросом спасения жизни.       …это было куда важнее пафосных речей этого господина. — Прежде, чем вы примете решение, — тихо начала она, разглядывая собственные туфли, — я бы хотела вам кое-что предложить.       Он развел руками, будто бы говоря «прошу», и Алиса скосила взгляд на своего — товарища, в глазах которого читалась активная и даже яростная попытка предугадать ее стремления. — …несмотря на то, что мы влезли не в свое дело и отличались пагубным любопытством, вы не сможете отрицать, что любопытство — это и есть корень развития. Это то, что толкает нас, ученых, вперед. Вперед, к познанию мира, к изучению того, что казалось невозможным — без любопытства человечество лишилось бы большей доли того, чем сейчас обладает. Когда-то вы спрашивали нас — как отличить человека с большим потенциалом к развитию? Я отвечу: он любознателен. Он любопытен. Он никогда не остановится на одном месте, и мы — такие, и вам это прекрасно известно.       Доктор кивнул ее речи, словно одобряющий научный руководитель на конференции, и Алиса Сахарова набралась смелости поднять голову и гордо уставиться прямо ему в глаза.       И пусть он знает, что ей страшно, и глухие удары сердца звучат не в ушах, а отбиваются по ребрам —       это неважно.       …в конце концов, несмотря на иронию между характером и фамилией, Алиса Сахарова была —       очень добрым человеком. Ведь —       с самого раннего детства она хотела хотя бы кого-нибудь спасти.       Наверное, потому и стала доктором. — Терять хорошие кадры, особенно два за раз — все равно, что сломать мизинец. Не так существенно, но все равно неприятно, — вздрогнувшим голосом продолжила Алиса, сглотнув терпкую слюну и расправив плечи. — Мы далеко продвинулись в изучении этой формулы, и сможем многое предложить.       Она скосила взгляд на ординатора Т. и поймала его расширившийся взгляд и постепенно прорастающую на лице горькую усмешку. Он кивнул ей, словно бы мысленно дозволяя то, что она и не собиралась делать —       но она не обиделась. Жаль, но у них не было времени узнать друг друга поближе. Все, что у нее было — талант Тимофея, его происхождение из какой-то, видимо, известной и, судя по его словам, авторитарной семьи — да и то, что он       помог ей, рискуя собственной шкурой.       А Алиса Сахарова такое без оплаты не оставляла. — Предлагаю вам оставить одного из нас, а второго подвергнуть любому наказанию в назидание. Устрашившись, оставшийся точно не повторит той же ошибки, да и, вдобавок, будет под вашим пристальным надзором. Вечный раб.       …конечно, она надеялась на то, что что-то можно будет придумать. Сейчас главное умаслить, пусть и таким бестолковым и прямолинейным образом, просто — просто выжить хотя бы кому-то, а потом —       Доктор издал короткий смешок. Помедлив, он вновь тихо рассмеялся и даже смахнул с ресниц несуществующую слезинку, сложив после руки на груди. — И кого же вы предлагаете на роль жертвенного агнца, Алиса?       Она тепло улыбнулась, обернувшись к ординатору Т., а затем вернула взгляд к своему бывшему наставнику. — Себя, конечно же. Пусть в знаниях мне вас никогда не обогнать — то зато, умирая, я буду очень хвастаться своим благородством.

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・

      21 ноября ХХХ+1 года       После выяснения сомнительных обстоятельств своего существованания адъютант Алиса Сахарова стала куда больше времени проводить, углубляясь в дела бывших пациентов. Хранились они в закрытом архиве, и хоть её лаборантский бейдж давал право пропуска —       слишком частые посещения вызвали бы подозрения. Уличив удобный момент, когда во время одной из операций у пациентки внезапно рухнуло давление, Алиса оставила вопрос спасения жизни на своих коллег, а сама побежала за медицинской карточкой, якобы вспомнив о каком-то важном отягчающем диагнозе: руки сгребли с полок сразу несколько папок, и, жадно дыша, адъютант Сахарова просканировала их глазами.       Память у неё была на такие данные необыкновенно хорошая. На все, что не касалось её самой, память была — необыкновенно хорошая.       Мужчина 45 лет, некоторый Роман Смирнов; женщина с тремя детьми, проживающая по адресу Староорловская, 18; перед глазами пробежались по порядку строчки: Валентина, 27 лет, восстановление лицевых суставов, Ново-Александровская, дом 10, Выборгское шоссе, 483, Большеохотинский переулок, 41…       Все эти данные она повторяла про себя, возвращаясь в операционную с необходимой медкарточкой. К тому времени пациентку уже привели в норму, и адъютантка О., бросив на неё презрительный взгляд, шикнула себе что-то недовольное.       Алиса улыбнулась и тихо послала её на…       Адъютантка О. удивилась. — Ещё раз в мою сторону рот раскроешь — прикончу, — беззаботно пообещала ей ординатор Сахарова, поймав на своем загривке заинтересованный взгляд.       Да, хорошо. Наблюдайте, господин. Неизвестно, на какой результат вы рассчитываете — но любые аномалии привлекут внимание и заставят оставить её в живых ещё ненадолго. Из того, что она знала о Докторе — ему быстро наскучивали слишком простые и покорные игрушки.       Возможно, она ошибалась.       Лишь возможно — она ошибалась.       За следующие две недели Алиса Сахарова успела убедиться, что у пяти из десяти пациентов после проведенной операции проявлялись легкие провалы в памяти, и крайне удобно они совпадали с какими-то мозгово-черепными травмами или пожилым возрастом, осложнявшим анамнез; были ли на самом деле какие-то либо расстройства памяти или значимые повреждения до их вмешательства — неизвестно.       Чаще всего их пациентами становились довольно-таки одинокие люди, так как их увечность и необходимость в постоянном уходе отталкивала родственников. Желая того или нет, подсознательно родные избегали близких контактов, словно бы опасаясь, что инвалидность может, как зараза, перекинуться и на них. Из-за этого каких-либо весомых подтверждений собрать не удалось — да и нельзя было сказать, что Алиса Сахарова собиралась отправиться в какой-то там суд.       Она бы его все равно проиграла.       Она хотела лишь узнать, не проявлялось ли ни у кого подозрительных симптомов — и как сложилась жизнь потенциальных «клонов», если они действительно такими являлись —       и единственной смущавшей её уликой стало то, что все их бывшие пациенты как-то неестественно восторженно восхваляли господина Второго из Одиннадцати. Те, с кем удалось перекинуться словами, менялись в лице и в тоне, как закодированные, и хоть ей то на ушко могла всего лишь нашептывать паранойя —       Алиса Сахарова была уверена, что в память и сознание этих людей было проведено какое-то вмешательство. В отличие от нее, они не испытывали странного зуда и не сдирали с себя кожу наживую, а, уличив момент того, как одна из пациенток случайно поцарапала руку о застежку сумки — Алиса убедилась в том, что и с чувствительностью у них все было в порядке.       Ей нужен был более высокий уровень доступа для того, чтобы получить дополнительную информацию.       Две старшие адъютантки были дичайшими стервами и ни за что бы не согласились на такое, еще бы и осмеяли её публично своими истеричными голосами — поэтому она и решила обратиться к более или менее вменяемому человеку в этом злачном месте.       Адъютант Т., заслышав её просьбу, как-то подозрительно застыл на месте, и челюсть у него рефлекторно дернулась. — Прости, Алиса, — наконец выдавил из себя он. — Зачем тебе это? Скажи, что тебе принести — и, думаю, с разрешения господина я смогу… — Не нужно никакого разрешения господина, — выпалила Алиса, одернув саму себя и обхватив локоть левой руки ладонью, поглаживая, — не нужно. Я передумала.       Адъютант Т. посмотрел на неё очень внимательно, и со стороны могло показаться, будто бы взгляд у него немного потяжелел. — Я просто хотела подготовиться к аттестации, — уклончиво добавила она, неловко улыбнувшись и почувствовав подступающую к сердцу тревогу.       Разговор нужно было заканчивать. Ещё и выдернула его как-то неуклюже, поторопилась, вывалила свою раздражительность —       адъютант Т., вцепившийся в неё взглядом, наконец опустил взгляд, и ей даже почудилось, что губы у него чуть-чуть задрожали. — Алиса, — словно бы пересиливая самого себя, выдавил ординатор Т., опуская руку куда-то внутрь халата. — Я надеюсь, что в следующий раз ты не будешь… проявлять излишнее любопытство.       …твою ж мать. — Ты, — ошеломленно выдохнула адъютант Сахарова, отступая назад, — ты — ты с ним заодно. — Я на него работаю, — как-то слишком буднично откликнулся адъютант Т., все еще изучая взглядом собственные ботинки. — Я понимаю, как это выглядит с твоей стороны — но поверь, Алиса, нам всем так будет — лучше. — Всеообщего блага не существует, сука.       Натянуто усмехнувшись, ординатор Т. покивал ей в ответ.       Через несколько мгновений он все-таки её застрелил.       … — Вы все так же избегаете более детального подхода, — с нотками осуждения провозгласил шипящий голос из динамиков. — Модель №58 была слишком строптивой. Она могла привнести больше проблем, чем блага, если бы — — Вы избегаете более детального подхода.       Осекшись на полуслове, Тимофей Разумовский окинул взглядом свои стерильно чистые ладони. В голову назойливо лез фразеологизм про «руки, что в крови по локоть», но, справедливости ради, на его счету числилось всего лишь убийство одного человека. Не одно убийство, но, если следовать заповедям Уголовного Кодекса Снежной, — единственное. — Вас понял.       Динамики, довольно заурчав, отключились.       Ему оставалось только попросить убрать тело бывшей коллеги, а затем запустить новый процесс клонирования: он займет всего лишь несколько часов, и никто не обратит внимания на внезапную пропажу одной из адъютанток. Право слово, набирали сюда таких людей, что, не появляйся Алиса неделю — никто бы и бровью не повел, но…       Он искренне желал более никогда не касаться той своеобразной карты памяти. Казалось бы, просто кусок металла с выгравированным алгоритмом — но в нем хранилась вся история жизни некоторой Василисы Вавиловой.       В живых оригинальной версии не было уже как года два — сразу после того, как талантливая новенькая помогла Доктору вывести идеальную формулу для клонирования. Конечно, они еще ее дорабатывали, но огромный фундамент был заложен именно ей. Тогдашнаяя едва-едва выпускница отличалась сдержанной амбициозностью и желанием служить людям: смелая, но вежливая девушка корпела над групповыми разработками с таким усердием, будто бы несла за них индивидуальную ответственность.       Он ее, считай, не застал. Так, слышал мельком подобное имя, но никогда не обращал внимания, ведь, судя по документам, далее Василиса Вавилова из всех записей исчезала, и все, кто работал с ней в то время, уже давно       уволились.       …       …он не совершал ничего не плохого. Как бы иронично то ни прозвучало, некто Василиса Вавилова сама сотворила путь к личной преисподней, и то, что он всякий раз прикладывал руку — в том числе и в буквальном смысле — к тому, чтобы она спустилась на новый круг…       Это была, определенно, их коллективная вина. Рано или поздно объект «Алиса Сахарова» достигнет нужной ступеньки в эволюции, и она сможет стать новым вместилищем для всей той полноты знаний, которую хранит в себе Ирминсуль.       Или не станет. Тогда её — испытания — проложат путь к лимитам человеческого познания. Как он предполагал, или, возможно, догадывался, господин Второй из Одиннадцати, как-то и было свойственно всем гениям, был обеспокоен вопросом того, где пролегает граничная точка развития его собственного мозга — и насколько далеко ее можно было бы отодвинуть. И, по возможности, попутно дополнить и усовершенствовать технологию сегментирования, которой он сам активно пользовался.       Своеобразный план-минимум и план-максимум.       Механизм застрекотал, принимая карту памяти, и Тимофей Разумовский ввел на панели все необходимые настройки, включая легкие изменения параметров в пределах максимально допустимых колебаний. Чересчур интенсивное воздействие оборачивалось тем, что копии, чересчур отдалившись от оригинала, либо взрывались кровавым компотом по стенкам капсулы, которую приходилось долго оттирать, либо начинали раздуваться сразу по выходу на открытую поверхность. Одна из «Алис» даже запачкала ковер в прихожей, что было крайне прискорбным событием.       …вообще-то, конечно, он пребывал в весьма…       Как сказать.       Давайте назовем это «затруднительным положением». Если бы Тимофея Разумовского попросили когда-нибудь предстать перед судом и пояснить за свои действия — он бы выразился именно так. Более распространяться у него не было ни малейшего желания.       (тебя ведь сожрет твоя совесть, правда? ты еще не забыл, почему ты все еще здесь? почему ты все еще жив?)       Даже малейшим изменением мимики нельзя было показывать ни капли сочувствия к испытуемой, — учитывая, что он находился в отсеке, полном камер видеонаблюдения. Ни одним словом и ни одним жестом нельзя было вступать в какую-либо коллаборацию.       Однажды она освободиться от этих мучений, и им оставалось только дождаться этого дня. Самое милосердное, что он мог сделать — пристрелить её быстро и безболезненно, как только «Алиса Сахарова» начинала что-то подозревать.       Это уже случалось дважды, и третьего раза господин Второй из Одиннадцати ему не позволит.       …и, конечно, больше никогда в жизни он не пойдет на такой риск, как — чуть больше года назад, верно? — если, конечно, хочет эту самую жизнь сохранить.       …это пройдет.       …и это пройдет.       Обязательно. Конечно.       20 сентября XXX+3 года       Она выжила.       На этом хорошие новости заканчивались.       То, что от неё осталось, не могло самостоятельно покидать назначенного ей места. Более того, даже самостоятельно принимать пищу и испражняться у неё тоже вряд ли бы вышло, а потому её тело — остатки её тела? — оплетали глазурно-прозрачные шкурки катетеров и трубочек, закачивающие глюкозный сироп прямо в кровь.       Наблюдения за собственным инвалидизированным телом были достаточно специфическими. Сдавливающее, удушающее осознание собственной беспомощности и дисфункциональности никуда не уходило, сколько бы раз она не окидывала избегающим правды взглядом культи, заменившие собою когда-то вполне себе пригожие конечности.       Там, по сути, не было ничего. Анатомически разрезанные почти напополам бедра, более ничего не скреплявшие и не удерживавшие плечевые суставы. Она могла бы уместиться в маленькую картонную коробку, предназначенную для не самых больших собак. Ни рук, ни ног, ни одной возможности к побегу.       Она оставалась в сознании лишь для того, чтобы Доктору было удобней и комфортней проводить инструктаж новых сотрудниц, походивших на неё, как покореженное отражение в кривом зеркале. Они носили её лицо, но ею не являлись: раз за разом что-то в них неуловимо менялось, и с ужасом Алиса Сахарова отмечала, что с каждой итерацией её клоны становились всё больше и больше       покорными.       Как животные боятся огня, как дети жмутся к ноге матери, испугавшись — её новые слепки, эти куклы-марионетки — они же боялись Доктора.       В них чувствовалось проступающее раболепие, какое-то лизоблюдство; они зареклись предлагать новых идей, вместо этого кивая болванчиками — да-да-да, все так, все так; они постоянно норовили обнимать себя за плечи, ежиться и пятиться куда-то в угол, словно бы страх врастили в их кости вместо кальция; как делегация, сопровождавшая чинного вельможу, они ходили за Доктором по пятам незримой тенью, мышью, от них не осталось —       от неё не осталось в них —       ничего, кроме внешности.       Хоть бы раз, хотя бы одна из них, как тихо молилась Алиса, перебирая губами — хотя бы одна из них воспряла ото сна и восстала против гегемонии Второго из Одиннадцати; увы, но нет.       Возможно, они были достаточно умны для того, чтобы не совершать таких ошибок.       …       Их смерть хотя бы была… смертью. Их существование завершалось конечной точкой. Сколько бы страданий они не испытали — а они их, определенно, испытывали, — всё было конечным.       Доктор не был в полном смысле этого слова… садистом. В каком-то роде он им определенно был, но это было скорее следствием его деятельности, нежели причиной: он бы не стал приращивать одной из её клонов руку вместо ноги, если бы исследование не пошло не по плану — та «Алиса», к внутреннему омерзению, умудрилась даже пошевелить неестественно короткими, будто обрубленными пальчиками, и пыталась вприпрыжку как-то пересечь застекленную лабораторию.       «Зачем», размышляла Алиса Сахарова, наблюдая за тем, как, подобно курице, которой отрубили голову, её зеркальное отражение скачет, как на арене цирка, на потеху и усладу лаборантов — а она всё продолжала и продолжала подпрыгивать на одной ножке, а рука у неё, на месте левого бедра, едва-едва пересекая линию колена, трепыхалась и раскачивалась от движений.       Разве — разве не проще было бы сразу долбануться виском об один из приборов и раскрошить себе череп?       Разве смерть — не величайшая милость?       Он запрограммировал их на подчинение любых его приказов? Коли так, они никогда отсюда не выберутся — теперь они — лабораторные крысы.       Лабораторные крысы.       Она ведь тоже раньше не питала к ним ни малейшего сочувствия. Ни к рогатым оленям, ни к двухпламенным ибисам, терявшим свой яркий окрас под воздействием химикатов. Ни к каштановой козе, которой они пытались отрастить копыта, а взамен получили растекающуюся жижицу: аморфоподобное желе, на которое животное пыталось опереться, постоянно поскальзываясь и разъезжаясь лапами на все четыре стороны.       Коза тогда выла от боли, и она её прирезала.       На этом её милосердие кончалось. Ведь ради великого прогресса, ради спасения жизней — всё стоило свою цену. Она бы стала великой, её бы отметили и признали во всём мире, но самое главное —       она бы ведь помогла стольким людям! Сколько раз она убеждала себя, что — что всё это допустимо потому, что они смогут излечить сотни, тысячи людей; никому больше не придется проводить всю жизнь в инвалидной коляске, пенсионеры её родины смогут снова бодро подниматься по лестницам, а ни одному ребёнку не придётся испытать на себя тяготы жизни с ограниченными возможностями —       её благая цель вымостила ей дорогу в самый чёрный ад.       Теперь лабораторной крысой была она. Большим и тугодумным лавовым тупорогом, мычащим свой молчаливый протест под пристальным взором надзирателя.       …что ж. Се ля ви. Оставшихся интернов она винить в отсутствии сострадания не могла: возможно, им сообщили, что адъютант Сахарова свихнулась, и теперь её лучшее применение — материал. Расходный ресурс. Она сама заявляла, что после смерти её тело можно использовать в любых целях, ей вовсе не принципиально —       а в каком-то смысле она ведь уже умерла.       Даже она сама — не первая собственная версия, судя по искажениям в памяти, обнаруженным в процессе долгих и мучительных дум в полном одиночестве. Просто та, которой не повезло продержаться подольше да запомнить побольше.       Так что если она и тыкнет пальцем в этот пункт договора, Дотторе ей этот палец выкрутит, вырвет и протолкнет в собственную глотку.       Потом она его переварит, а в наказание за непослушание и переченье её оставят сидеть в собственных испражнениях, наслаждаясь запахом фекалий.       …хорошо, что, как медик, она была в целом к такому привычна?       Ха-ха. Ха-ха-ха-ха.       …кто-нибудь. Хотя бы кто-нибудь — пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста — найдите и       убейте её поскорее.       Часы ожидания тянутся, как засахарившийся мёд, пролежавший на антресолях лет пять; когда перед глазами не меняется даже картинка, Алиса тщетно пытается заснуть, но, судя по привычному жжению в венах, Второй из Одиннадцати намеревается заставлять её бодрствовать столько, сколько вообще может выдержать человеческий организм —       один раз они уже проходили через такую пытку.       Когда она проснулась и обнаружила, что на месте конечностей больше ничего нет — она попыталась разбить себе голову, кое-как сверзившись со стула и долбясь тушканчиком о плитку, тук-тук-тук-тук, пока в глазах не потемнело; но, увы, ей не повезло, и всего, чего она добилась — лишь потери сознания.       А это ведь повторялось ровно четыре раза. Ха-ха. Зачем, спрашивается, человеку целых четыре конечности… Под испепеляющим взглядом безразличных хирургических ламп она просыпалась, не находила правой руки, засыпала, не находила левой ноги —       и ведь он крайне умело отмерял нужное время для шока. В первый раз она не поверила происходящему. Она даже, помнится, улыбнулась: ну что же вы, господин Доктор, так надо мной шутите, на дворе же не первое апреля — а ну-ка, вертай взад!       Ха.       Ха-ха.       …она ведь подумала, что он просто решил показать ей какое-то достижение науки. Да, без согласия, вот таким вот немного пугающим способом — но несмотря на всю его «необычность», господина Второго из Одиннадцати можно было понять! Его глаза горели исключительно интересом к прогрессу, он был таким вежливым, таким деликатным, к слову, красивым —       пусть за маской и не скажешь.       И — вот он же не мог быть плохим человеком, правда?       …       …а потом она проснулась без левой ноги. Перекошенная в разные стороны, разорванная бумажная кукла, изодранный инадзумский амулет —       она долго-долго-долго моргала, пытаясь внушить собственному мозгу, что это его вина, что он должен достроить несуществующую картинку: ведь она даже чувствовала режущую боль в районе левого колена, и всё это была ложь, всё это было иллюзией —       …она ведь всегда знала, что на самом деле —       Господин Второй из Одиннадцати не самый хороший человек.       Возможно, его даже можно назвать злодеем.       Она всегда это знала, она, несомненно, догадывалась, шкурой интуитивно, бессознательно впитывала в себя ощущение опасности, и от всяких намеков отмахивалась, убеждая себя в его безгрешности —       ведь его, как и ее саму, просто не попытались понять. Изгнали из Академии, вышвырнули из якобы-приличного-разумного общества, оставили на отшибе —       о, она ему эмпатировала. Определенно. Видела не столько себя в нем, сколько старалась быть на него похожей, пыталась, смотрясь, как в зеркало, слепить из собственной персоны подобие независимого от других идеала —       и куда её это привело?       Ха.       Ха-ха.       К отрубленной правой ноге.       В довесок.       Ну а там уже, для полного боекомлекта…       После этого её мучили очень тихо. Голодом, жаждой и бессонницей — иногда вместе, иногда по очереди. На фоне все время играла идиотское радио, транслировавшее какой-то скрипичный концерт, и звук доносился из чьей-то жилой комнаты, и ей хотелось придушить того, кто сделал столь значительный вклад в её муки.       Он её никогда не бил.       Он только тестировал на ней новое оружие. Тяжелые механические перчатки, заряженные куувяки; меткая колкая дробь, пробившая легкие и застывшая внутри чугунными иглами; пылко-огненный заряд из винтовки.       Почти всё, что Доктору доставляли, он модифицировал — и опробовал на ней. В самой процедуре не было ничего особенного: любое нововведение нуждалось в апробации, но вместо пыльного чучела, неспособного дать сдачи, была она — неспособная дать сдачи тоже.       Потом её залечивали.       Дотторе сказал, что не существует таких людей, которых нельзя было бы сломать.       Он был прав.       Вопрос ли в том, успеют ли они сломать себя раньше тебя, вот и все дела.       У неё не выходило. Алиса Сахарова, несмотря на многочисленные, бесчисленные прошения о смерти, которые она никогда не озвучивала вслух самому Дотторе, страстно и яро хотела жить.       …даже в таком, сука, виде хотела жить.       За это она себя тоже ненавидела.       …в итоге ей приходилось что-то ему советовать. Из неё клещами, иногда буквально, вытягивали нужные ответы на правильные вопросы, и чем противней был вопрос, тем слащавей был голос —       какие книги вы читали в детстве, Алиса? к чему у вас были наибольшие склонности? в чем вы не преуспевали? занимались ли вы когда-либо мнемоникой? как вы думаете, где ваша травма детства?       Обоссанный ты личный психолог, думала Алиса, окуни себя башкой в унитаз и захлебнись в собственном дерьме, но вслух отвечала совсем иное. Мысли бредили в голове, скисая, густея, как кисель, покрывались мутной плёночкой: зачем ему эта информация? чего он пытается достичь?       Как поломанная печатная машинка, мозг тарахтел и через перфораторную карту полусознания выплевывал только обрезки слов и гипотез. Словно какая-то частица утраченных в ходе пыток воспоминаний, как фальшивая нота, постоянно выбивалась из стройной мелодии.       …очевидно, что-то связанное с памятью. Манипуляции с памятью. С хранилищем. Хранилище данных в человеке. Ирминсуль. Хранилище. Или нет? Или это такой тонкий метод настройки? Простое затягивание струн, шлифовка металла, попадание в тональность — он хочет вылепить из неё, как выбить из гипса, что-то новое и совсем своеобразное? Экспериментирует, насколько можно исказить природу человека?..       …ведь этот парень, ординатор Т., он ведь тоже — Тимофей ведь тоже игрался с этим. Она никогда не расспрашивала всерьез, пока надоедливая зависть шептала ей, что излишние допросы дадут лишь повод в ней усомниться; скажет ещё потом, украла, позаимствовала, — но он тоже интересовался чем-то подобным. Настройкой. Он так это называл.       Он говорил про то, что травмирующие воспоминания определяют нашу личность слишком сильно. Излишне. Людей нужно избавлять от травмы, и тогда они станут приятнее, спокойнее и комфортнее для общества.       Хотел ли он так поменять самого себя? Она никогда не спрашивала.       Травмы — они ведь не только ломают что-то. Они ведь создают новых нас, правда? Если справиться, если перебороть себя —       а она-то сама сможет?       После всего, что было?       Тогда Алиса только посмеялась и сказала, что такой путь — для тряпок и слабаков, и Тимофей ей только хиленько усмехнулся.       Дескать, ничего в жизни ты и не понимаешь ещё…       …возможно.       Узкая дверца грохочет проворачиваемым ключом: везде по лаборатории установлены умные панели, но самое сокровенное Второй из Одиннадцати хранит под несколькими слоями защиты.       Он пришёл. Никто, кроме него, здесь не появляется; а значит, её что-то ждёт. Быть может, это будет какой-то изящный десерт, «поощрение», как выражается Доктор; кнут, кнут, кнут, кнут, а потом пряник, как собаке, научившейся реагировать на команды и поднимать лапу; он даже кормил её с ложечки — ну, как кормил, после второй порции начал впихивать в самую глотку, пока она не заплевала весь пол; потом вновь терпеливо, как опытная сиделка — вышколить в ней тревожность и испуг, чтобы никогда нельзя было угадать, что он сделает в следующий раз: ударит или приголубит.       Ну-ка.       Можно сделать ставку?       …по одежде не сказать ничего: все тот же белый халат, черные ботинки, застегнутая рубашка, тёмно-синий, под индиго, галстук, хочется сказать, что не к лицу; он благодушно улыбается, но это не значит ровным счётом ничего; проходит к панелям, чтобы проверить показатели её жизнедеятельности на приборах, что-то хмыкает себе под нос.       Разворачивается.       Как дела?       Пока не родила. — У вас чрезвычайно утонченное в плане отвратительности чувство юмора, — замечает Доктор, слегка приподняв брови. — Ваши безвкусные ответы, надо сказать, поражают воображение. В хорошем ключе. — Рано или поздно каждый из нас посетит ресторан под именем «Карма». И там не будет меню. Тебе принесут то, что ты заслужил!       На секунду ей удалось даже заставить Второго из Одиннадцати немного опешить. — Непревзойденный уровень. Вы способны вызвать даже у меня легкое, поверхностное чувство стыда за ваши же слова.       Тц.       Да что он понимает… — Опустим, — почти с мягкостью в голосе, снисходительно объявляет Дотторе, аккуратно подлавливая трубочку капельницы и проводя с ней какие-то махинации, которые она не может разглядеть из-за того, что затекшая шея толком даже не поворачивается вправо, — я пришёл сюда не за этим. Ваша подруга, Эйн-134, показывает достаточно неплохие результаты. В этот раз она справилась с блоком тестов от А-1914 до В-1939, что в пять с половиной раз превысило предыдущий результат. Крайне эффективная версия. Алиса, в том есть и часть вашей заслуги. — В ответах на тупые вопросы? — выплевывает она, задирая верхнюю губу в наиболее отвратительном оскале из всех, которые только может изобразить. — В предоставленных вами данных. Всё так, Алиса, вы правы, — улыбнувшись, кивает невозмутимый Доктор, и лицо сковывает ноющей судорогой.       Залил в неё какую-то дрянь. В очередной раз.        — Хотите уточнить у меня какие-то детали? — Не интересует. — Очень жаль. Раньше в вас было куда больше стремления к научным изысканиям. Вы немного подрастеряли свой запал, не находите?       Давай. Давай, глумись, глуми-ись над ней дальше. Ничего страшного. Она переживет. Все переживет.       Она выкарабкается. Обязательно выкарабкается. — Раз уж так не с кем поговорить, — цедит сквозь зубы Алиса, свешивая голову и склоняя её влево, чтобы глядеть максимально исподлобья, — расскажите, Доктор… меня очень уж интересует одна-а ма-аленькая деталь. — Да-да, Алиса? Я внимательно вас слушаю. — Почему я?       Он издаёт тихий, короткий — смешок.       Почти словно бы поперхнулся невидимым кусочком деликатеса.       Уголок рта у Второго из Одиннадцати скашивается вправо, слово подернутый на ниточке, и ей известна такая привычка.       Когда кто-то задает ему очень очевидный, элементарный вопрос — Доктор делает так же. — Объяснить? — и в голосе её мучителя просачивается даже какое-то игривое, соперническое любопытство, будто бы он — шахматист, только что сделавший крайне выгодный и вдумчивый ход, нераспознанный оппонентом. — Объяснить, почему именно вы? — Объясни, сука, — выхаркивает Алиса, едва ли не свернув голову в ожидании пощечины — обычно он бил её по лицу после подобной дерзости, и она уже готовилась ощутить жжение этой мерзкой перчатки на своей щеке —       но Доктор опускает пальцы на неё почти мерзотно-полюбовно, по одному, слегка поглаживая и трепя её за щёку, как несмышленного карапуза. — Вы, Алиса, совершенно не осознавали, каким прекраснейшим потенциалом вы обладали, — с улыбкой растолковывает ей Второй из Одиннадцати, принявшийся расхаживать вправо-влево — о, она хорошо запомнила эту его прогнившую привычку, настолько же прогнившую, как и всё остальное в нём, — вы же были абсолютной бездарностью.       …       …да пошел ты.       Она так ему и говорит.       Пощечины нет — эти слова все равно хуже, чем пощечина, ведь она — она была гением. Она была очень талантлива, она — она помогла ему с этой формулой! С этой разработкой!..       Она сама сотворила свой собственный апокалипсис. Кирпичик за кирпичиком клала в его основание, любовалась на сформировавшийся фундамент, пылинки сдувала с него —       …Второй из Одиннадцати издает разочарованный вздох. — Вы, быть может, вздумали решить, что так я выразился о ваших ментальных способностях?       Его рука почти по-воспитательски тянется к макушке, и Алиса из последних сил пытается дернуться, чтобы пнуть его хотя бы собственной бестолковой башкой, но взамен получается лишь щелкнуть челюстями и получить снисходительное постукивание пальцем по лбу.       Не больно. Вовсе не больно.       Но чертовски унизительно. — …я бы не стал возиться с глупыми людьми. Вы же знаете меня очень хорошо, Алиса: я не переношу их на дух. Меня от них попросту воротит, как иных воротит от пыльцы и цитрусов. Мерзко ощущать чужую глупость, чужое невежество — тупость. Беспросветную тупость, которую кто-то изрыгает из себя, даже не осознавая, какая мерзость вываливается из его рта. Вы же меня понимаете, Алиса. Вы не святая.       …       …да пошел ты. — Да, — выдыхает она, смерив Второго из Одиннадцати испепеляющим взглядом. — Я тоже ненавижу тупых людей. Я в целом-то и людей не особо люблю. Они меня попросту немного раздражают, но — но не до такой степени. — Что, никогда не приходила в голову мысль их убить? — Никогда её не осуществляла. — Ваша доля терпения заслуживает поощрения. — Благодарю покорно. Тварь.       Доктор тихо хихикает, словно бы она только что выдала какую-то действительно стоящую шутку.       …он к чему-то тянется, и все внутренности сжимаются и всасываются внутрь, словно стараясь свернуться в нечленораздельный комок — но Доктор всего лишь берет один из черных стульев и ставит его прямо перед ней, спинкой вперед.       Он садится.       Смотрит ей прямо в глаза, хоть и половина его лица сокрыта за этой безвкусной маской.       …почитала ли она искренне когда-то этого урода?       До того, как он отрезал ей все четыре конечности по очереди — да. Даже тогда, когда она обнаружила правду о его экспериментах, она всё ещё пыталась оправдать его свершения нуждой в прогрессе и общей отсталостью человечества.       Она сама так же непринужденно пыталась относиться к гибели других живых существ. Она тоже разделяла эти идеи про «возвышенный мир», про «чистое общество», про сегрегацию — да-да, все это было, и Алиса Сахарова не считала сами эти концепты какими-либо плохими или оскверненными, просто не стоило забывать:       если ты делишь людей на «достойных» и «нет», не забывай о том, что кто-то может поделить тебя на «туловище» и «остальное».       В глазах Доктора она, видимо, относилась к низшей касте. — О-о, нет-нет, дорогая Алиса, — словно опережая ход её мыслей, дополнил Второй из Одиннадцати, чуточку подавшись вперёд, — вы были бы прекрасным членом нового здорового общества. Вы образованы, умны и не лишены здравого смысла, что самое главное — а вдобавок ещё и обладаете толерантностью к насилию. Единственным вашим недостатком была ваша же совесть, а единственной вашей ошибкой — излишнее любопытство.       …ха. Ха. Да, было дело. В школе её травили за то же самое: за то, что лезла не в свои дела, постоянно отстаивала какую-то «свою позицию», за что её ненавидели и одноклассники, и учителя — и, может, она и правда была не самым хорошим и достойным человеком, но она —       она не заслуживала такой судьбы. Никто, блять, не заслуживал. — Вы бездарны в магии, — с улыбкой на лице, словно ребенок, что завидел какую-то прелестную игрушку, объяснил Доктор, чуть разводя руками. — Вы абсолютно бездарны в магии, я в жизни не встречал настолько неспособных людей!       …горло терпкое и свербит, будто бы она раскурила целую горсть табака, запихала его в собственное горло, не прожевывая, всухомятку. Ей снова становится хуже; сознание заволакивается дымкой; слова доносятся, как из расстроенного граммофона — через слоистую пленку отдаленным эхом. — …но знаете, что самое интересное? При отсутствии всяческой предрасположенности к использованию магии — отчего-то в вас был огромный потенциал для её хранения! Вы же понимаете, о чём я? Силы любого пользователя Глаза Бога зависят совсем не от силы его устремлений, как принято считать, а от его внутренней ауры. Банально, но тот же пример со стаканом, миской или ведром — каждый человек способен вместить в себя лишь ограниченное количество маны! Но вы — вы были просто совершенны в своей абсолютной неспособности использовать магию и в великолепнейшем потенциале её через себя пропускать! Понимаете, о чём я?       …да ни черта она уже не понимает.       Она устала.       Устала от ежедневного пустого существования, когда все, в чем оно заключается, можно втиснуть в пробирку для забора крови, закрутить синим колпачком и вышвырнуть; она разлепляет веки, наблюдает за тем, как очередная её версия сплющивается в кровавое месиво; закрывает веки; она видела, как одну из них сожгли заживо, вторую — выпотрошили; на одной из них опробовали новейшие реагенты — реагенты оказались крайне кислотными для человеческой кожи; несколько из них обошлись простой, аккуратной, словно циркулем вымеренной дыркой по центру лба, и слава — кому слава?       Разве остался хоть кто-то, кому она могла бы молиться?       Она плакала, призывая на помощь Царицу, она взывала к другим Архонтам, ко всем Семерым; она пыталась убедить небеса проявить к ней снисхождение и дать ей — наконец — умереть, но все они оказались к ней глухи и слепы.       Боги в этом мире существовали. Боги её проигнорировали.       Последним она звала на помощь дедушку, но тот был слишком далеко, чтобы ответить. — …и ваша память, — и голос растворяется-растекается-расплавляется, двоится, как при плохой связи, что-то трещит и лопается, возможно, перепонка, в его бы стиле было её выдавить, — очень хорошая память, Алиса. Великолепная. Я очень рад, что с вами повстречался. Знаете, о чём я думал?       …расскажи ей, типичный-стереотипичный злодей из детских мультиков. Расскажи ей свой план, и пусть, стоит тебе завершить последнюю фразу, сюда ворвется целая бригада скорой помощь супер-героев, и они надают тебе по щам —       ведь мы в такой хорошей сказке и в такой теплой истории, что иной концовки и быть не может. — …я думаю, вы сами сможете догадаться, верно?

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・

      27 октября ХХХ +3 года       Её зовут Эйн. Она — помощница господина Второго из Одиннадцати. У неё есть одна обяззанность, и она подходит к ней со всей ответственностью:       прикончить этого ублюдка как можно скорее.       …       Зовут её не Эйн, её зовут Ли́са. По крайней мере, именно такое имя она выудила из весьма обрывочных воспоминаний. Обязанность у нее тоже немного другая, правда, перед самой собой: вылезти из этого проклятого места любой ценой.       Как так вышло?       Она… не знает. Ли́са помнит лишь то, что и она какое-то время занималась всей этой идиотской работой: нарешивала тесты, поглощала невменяемые объемы информации, подвергалась воздействию элементальной энергии, и удары током ей особенно пришлись не по душе —       но в то время она не могла этого осознать. Вероятно потому, что в ее сознании была зафиксирована строгая установка никогда и ни в чем этой мрази не перечить. Вообще, вроде как не в ее духе было использовать такие выражения, но тут уж Ли́са крепкого словца сдержать не могла — да что это за несправедливое, бесчеловечное отношение к людям! Ей большого, невменяемого труда стоило сдерживать свою кривящуюся рожу ради того, чтобы этот господин-мать-его-Второй-из-Одиннадцати не распознал в ней изменений, пока она продолжает играть в послушную собачку и выполнять его указания.       Это стоило ей титанических усилий. Хоть сразу бери и в Селестию возноси…       …в целом, она до конца не поняла, как обрела собственные — или почти собственные воспоминания.       В лаборатории она, будучи Эйн, почти ни с кем не пересекалась. Лишь перекинется парой-тройкой словечек дежурных, и дело с концом — разве что какой-то мужчина, лет тридцати, чье имя она отчего-то не могла вспомнить, кажется, ей сочувствовал.       По крайней мере, очень смутные воспоминания об этом имелись. Она как-то — то ли от отчаяния, то ли от одиночества, то ли от порыва души — стала интересоваться, как у него дела всякий раз, когда они пересекались, и вначале коллега отвечал уклончиво и неохотно, но все-таки вежливо —       а потом и сам стал интересоваться тем же. Кажется, услышанное талдыченье «Эйн» ему пришлось не по духу — хотя кому бы пришлось, правда ведь? — поэтому все дальнейшие воспоминания о их контактах были покрыты непроницаемой завесой.       Но интуиция подсказывала Ли́се, что дело тут было нечисто: в ее памяти и без того были фрагментарные лакуны, будто бы затертые черным маркером до дыр, но эти провалы казались совсем уж вызывающими — все свое прошлое в качестве Эйн она помнила досконально.       За исключением контактов с этим мужчиной.       …учитывая, что и историю собственного прошлого она восстановила при невыясненных обстоятельствах, он явно был как-то тут замешан. Логично ведь? Ли́са была уверена: да, абсолютно.       Поэтому она терпеливо дожидалась удобного момента, и то, что мужчина — ординатор Т., как она выяснила впоследствии — избегал её все усерднее, только подтверждало ее догадки.       Так и хотелось сказать: не бойся, я не кусаюсь!       …просто хочу понять, за что Доктор превратил меня в это.       …насколько Ли́са могла осознать по осколкам собственной памяти — она была… копией? чьей-то копией. Копией человека, ранее работавшего в этой лаборатории на другой позиции. Ли́сы Сахаровой — так ее звали. По меньшей мере, именно такое обращение сохранилось в памяти.       Ли́са Сахарова была адъютанткой Доктора, и она хотела изучать медицину — или историю? Воспоминания смешивались в податливое тесто, и выудить правильное из них не удавалось: сама она мало чем интересовалась, помимо вопроса собственного выживания, и потому верного решения предположить не могла.       Пункт второй: у Ли́сы Сахаровой были родственники. Были, но тоже оказались клонированными, и из их памяти были изъяты все упоминания девушки. Своеобразная насмешка от Доктора, насколько она могла оценить его безвкусное чувство юмора.       Пункт третий: в воспоминаниях было много боли. Ли́се не удавалось воспроизвести их конкретно, но что-то внутри сжималось до тошноты, заставляя сгибаться на полу и прикрывать голову руками в тщетных попытках отдышаться —       тот, кто вернул ей память, очевидно, позаботился о сохранении ее рассудка. Судя по одним лишь физическим впечатлениям, страдания были       …       они были. Этого достаточно. Она не хочет тратить время на лишние эпитеты.       …четвертое: для выполнения плана побега ей нужно было найти одну комнату. Прямо-таки тайную комнату, как хотелось пошутить Ли́се — точных указаний ей, к сожалению, почти не предоставили, но вот план здания воспроизводился в сознании почти фотографически.       Нужно было только уличить момент для того, чтобы воплотить задумку в реальность.       И такой момент… свершился.       Кто-то из адъютантов разбил флакон с особо ядовитой жидкостью, и, не в силах решить проблему самостоятельно, сразу побежал к папочке: она задержала на губах притворно-покорную улыбку до тех пор, пока явно разочарованный и недовольный прерыванием его деятельности Доктор не покинул кабинета —       и молнией выскользнула наружу.       Она почти всегда находилась под наблюдением. Это был ее единственный шанс.       Путь был запутанным и неблизким: он включал в себя даже пролезание в вентиляционной шахте, куда Ли́са затолкнула себя из последних сил: плевать ей было на камеры, потому что, как подсказывало шестое чувство, либо она выберется сегодня, либо никогда —       какая-то твердая и неумолимая установка заставляла ее двигаться вперед.       Прямо-таки военный крейсер, усмехнулась сквозь плотно сжатые губы девушка, вслепую нащупывая решетку и выталкивая ее наружу: после марафона по долгим коридорам, а потом еще и этой шпионской вылазки ей хотелось только одного — глотнуть кислорода, но       стоило Ли́се наклонить голову вниз, как ее взгляду представила чудовищная картина.       Кто-то — больше напоминавший «что-то» — прикован к стулу. Точнее выразиться: корпус человека, лишенный конечностей, привязан к самой жесткой спинке из всех, которые она только может себе вообразить.       Кто-то, обратив внимание на упавшую решетку, тоже поднимает на нее голову.       У кого-то — её лицо.       Измученное и изнеможденное, бледное, с голубыми ручейками вен и зеленоватыми ореолами под глазами, с синюшными пятнами синяков и выпавшими ресницами —       её лицо.       Кто-то приоткрывает губы, и они дрожат, и что-то в помутнившихся глазах начинает поблескивать.       …это еще одна копия? Нет, должно быть, это первоначальный вариант — та самая «Ли́са», что знает, как выбраться отсюда, потому-то она так к ней подсознательно и стремилась —       вывалившись из вентиляции, Ли́са шмякается на пол, ойкает и недовольно потирает ушибленную спину.       Та, что лишена конечностей, задерживается на ней взглядом, а потом       сухо и хрипло, но тепло смеется. — Привет, — с тоскливой нежностью в голосе говорит тело, и Ли́са, беспокойно дернувшись, подскакивает, выдерживая дистанцию, а после повторяет ту же фразу.       …у сидящей перед ней тоже светло-каштановые волосы и совсем бледно-голубые, будто бы обесцвеченные глаза. — Ты…случайно меня нашла? — все еще слабым, но смелеющим голосом спрашивает оригинал, склонив голову набок — та откидывается, будто бы мышцы шеи почти атрофировались и не в силах выдержать такого движения. — Нет, прости, я — я тороплю события. Времени у нас не так много, но — — Нет, не случайно, — окрепнув, качает головой Ли́са и отряхивает колени, рефлекторно избегая полумертвого взгляда. — Я знала, что мне нужно сюда идти. Не знаю, откуда, но я —       Ее оригинал задумчиво хмыкает, а потом вздыхает. — Ты помнишь что-то, но урывками? — А-ага. — И твои воспоминания будто бы фрагментарны и зацензурены? — …да. — Будто бы в них кто-то вмешивался.       Ей не нужно даже кивать для того, чтобы ее — оригинал? — еще раз опустил грудь в тоскливо-уставшем вздохе. — В них действительно кто-то вмешивался. Прости, что говорю в лоб, но времени у нас крайне мало, — «Ли́са» не смотрит на нее, да и это у них взаимно: несмотря на то, что шок притупляет любые эмоции, к горлу от увиденного начинает подступать удушье, и Ли́са инстинктивно хочет поскорее вернуться — хотя бы куда-нибудь, лишь бы оказаться подальше от собственного изуродованного тела.       …но она должна быть смелее. Должна сейчас расправить плечи, вдохнуть глубоко — если она должна была сюда прийти, значит, разгадка действительно здесь! Сейчас Ли́са-1 расскажет ей о том, как выбраться из этого места, а потом они — они как-нибудь восстановят ее! Сейчас столько современных протезов, да и медицина — ха, — не стоит на месте.       Все будет хорошо.       Ли́са — Ли́са-2, — она согласна на этот номер, — бегло пересказывает все, что ей пришлось испытать, включая неожиданное возвращение воспоминаний, странное поведение одного из коллег, общую ненависть к Доктору и —       непреодолимое желание прийти именно сюда.       …Лиса-1, подавившись глухим смешком, наклоняет голову так, что ее волосы полностью занавешивают лицо. — Один мой… знакомый, — втянув носом воздух, сообщает изуродованный оригинал, — он, наверное — испытывал муки раскаяния. Или что-то вроде того. Он… Я предполагаю, что он вполне может быть замешан в репродукции копий. Вполне вероятно, что в какой-то момент ты спровоцировала его — в хорошем смысле, имею в виду — на внедрение в тебя подобной идеи. Ты чувствовала какой-то резкий укол в шею?       …       …да, такое — случалось.       Как раз перед тем, как воспоминания к ней вернулись.       Ли́са-1 обреченно кивает, и, казалось бы, будь у нее руки — она бы обхватила ими себя в утешающих объятиях. — Скорее всего, он увидел в тебе возможность… Исправить ошибки. Не знаю, пытался ли он до этого — возможно, ни одна из версий нас попросту не дожила до этого момента. Я даже и не смогу подсчитать, сколько «нас» было, — Ли́са-1 горько скалит зубы и качает головой. — И вот, получается, у него… вышло. Эксперимент удался. — Теперь — мы можем идти, да? — она натянуто улыбается, и необъяснима тревога заковывает легкие — слишком уж безнадежно звучит и выглядит та, что, согласно ее интуиции, должна была ее спасти.       Тревога подпитывается тем, как мрачно Ли́са-1 улыбается. — Тебя запрограммировали прийти сюда не для того, чтобы сбежать, Эйн. Вас же так зовут. — Ли́са, — резко поправляет оригинал она, нахмурившись, и руки сами по себе сжимаются. — Меня зовут Ли́са. Тебя же тоже?       Девушка на стуле чуть приподнимает брови и улыбается краешком рта. — Не имеет значения. У нас мало времени — возьми в ящике стола то, что лежит в самом крайнем углу.       Нехотя, но Ли́са повинуется: отвернувшись от лишенного конечностей тела оригинала, она полунервно дергает на себя ящичек, и, помимо каких-то папок и записей, обнаруживает там маленькую, полупрозрачную коробочку. — Это и есть носитель, — доносится уставший голос из-за спины, и Ли́са рефлекторно оборачивается. — Карта памяти, если тебе так будет угодно. Атлас памяти. Как ни назови, суть не изменится — все мои — нет, все наши воспоминания записаны там. Не потеряй ее.       …в последней фразе слышится призрак нежности.       Но отчаяния и смирения в ней куда больше. — Я — я должна тебе сказать, что я не знаю, как ты отсюда выберешься, — Ли́са-1, поелозив корпусом, виновато опускает глаза. — Я-я не имею ни малейшего понятия… — Тогда — тогда зачем мне нужно было вообще — внедрять? — эту мысль, — вырывается у неё, и паника начинает перекрывать кислород. — Если — если ты мне не поможешь, то — — Чтобы ты помогла мне, — девушка перед ее глазами корчится в скорбной усмешке и опускает голову, давясь воздухом, — пожалуйста. Пожалуйста, избавь меня — от этого.       …сердцебиение замедляется.       Оно почти ощутимо простукивает по ребрам последний такт, прежде чем покорно утихнуть перед разголосившимися мыслями.       Значит… вот так. В нее внедрили мысли пойти именно сюда только ради того, чтобы — убить саму себя. Прошлую версию себя.       …учитывая ее состояние, это —       достаточно милосердный выбор. — Все, что я не могу тебе рассказать, будет там, — и Ли́са-1, чуть просветлев, кивает в сторону полупрозрачной коробочки. — Просто… придуши меня, пожалуйста.       Ли́са опускает взгляд на полученное сокровище и, помедлив, кладет его себе в потайной грудной карман.       Она делает несколько осторожных шагов вперед, и ее зеркальное отражение поднимает голову.       …хотелось бы сказать, что она выглядит счастливой — но нет, она изнемождена до ужаса и вызывает только сострадание своим жалобным взглядом.       Справедливости ради —       в нем читается надежда.       Рефлекторно кивнув, Ли́са делает то, о чем ее попросили.       …эти ощущения нельзя было назвать приятными. Тем не менее, ей даже удалось вернуться обратно — тем не менее, по какому-то стечению обстоятельств её нелегальные передвижения не были зафиксированы.       Тем не менее, по несчастливому стечению обстоятельств, до того момента, пока Ли́са успела воспользоваться подаренной ей возможностью — она завалила очередной экзамен.       Она была признана негодной и списана в утиль, как и множество версий до нее.       …       …по счастливому стечению обстоятельств, господину Второму из Одиннадцати в тот день было не до нее. Он не тратил лишнего времени на ликвидацию и утилизацию неверного прототипа, и потому не заметил, что девушка, которую вынесли из кабинета, все еще дергалась.       По несчастливому стечению обстоятельств, её уже успели лишить правой ноги — так что когда ее скинули в отсек, предназначенный для разбора и сортировки крупногабаритного мусора перед утилизацией, Ли́са уже не могла никуда убежать.       Ей оставалось покорно дожидаться своей участи: сгореть в печи ровно через трое суток, когда новая смена соберет все сгрудившееся барахло и отправит его на переработку.

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・ ✘?

      13 ноября ХХХ+3 года       Она справляется со своей работой. Справляется достаточно хорошо: не отлично, чтобы позволить себе идти чуточку вприпрыжку, но прилично — Доктор на неё не ругается.       А это ведь самое главное!       У неё есть один жизненно важный ориентир и единственная ключевая установка: всячески содействовать проводимым экспериментам и оказаться полезной. Для этого Эйн прилагает все усилия! Она очень старается все-все запомнить.       Как сказал Доктор, она должна всё очень-очень хорошо запоминать, потому что до неё очень многие люди старались, чтобы она наконец-таки справилась. Он так и говорил: «к сожалению, было потрачено очень много времени — непозволительно много времени для того, чтобы достичь такого результата».       Поэтому Эйн прикладывает максимум своих сил во имя общего блага. Она старается воплощать в себе само понятие «общественного блага».       Обычно Эйн не выходит из корпуса без разрешения, но сегодня она обнаружила на столе господина Второго из Одиннадцати вопиющее недоразумение: кто-то оставил там шкурку от банана! Это безобразие нужно было срочно ликвидировать, потому что господин Второй из Одиннадцати терпеть не мог какой-либо беспорядок. Он вызывал в нем почти исступленное желание прибираться: господин Второй из Одиннадцати утверждал, что хаос на рабочем месте является прямым отражением хаоса в голове, и Эйн хорошо запомнила эту мысль.       Поэтому она решила убрать эту гадость с глаз долой, пока господин Второй из Одиннадцати не заметил!       Увы, Эйн обладала многими знаниями, но — но в их сферу не входило местонахождение мусоропровода. Пришлось ей ковылять по коридорам, шарахаясь от каждой тени, почтительно склоняя голову в ответ на звук шагов, семенить куда-то вперед, не разгибая шеи: донесшийся (или померещившийся ей?) шепот заставил ускориться:       ей послышалось слово «недостаточно», и отчего-то оно вызвало у нее невообразимую панику.       Такое переодически случалось с некоторыми словами. «Модель», «неправильно» — эти слова Эйн очень сильно не любила, и они вызывали у неё нестерпимую тревогу. Начинало странно жечься плечо, и, расчесывая его, Эйн чувствовала рубцы какого-то шрама, но боялась даже на него посмотреть.       Она и так не самая умная, а так узнает, что еще и изуродованная… Меньше знаешь — крепче спишь, верно?       …вот так и, понесясь сломя голову, Эйн оказалась у, кажется, правильного места: в темном-темном тупике, пролетев чудом через почти закрывшуюся дверь. Там была свалена куча каких-то вещей. Скорее всего, крупногабаритного мусора, которого вскоре свезут куда-то на утилизацию —       для успокоения напевая себе что-то под нос, Эйн приблизилась к мини-свалке, намереваясь вышвырнуть поднадоевшую ей шкурку —       и та выпала из её рук, шмякнувшись прямо на чье-то лицо.       Что-то, что лежало безвольной грудой, накрытое огромной белой простынью, отдаленно напоминало манекены: торчавшие бледные руки, испугавшие ее до смерти, свисали из-под покрывающей их материи, и, задержав дыхание, Эйн потыкала их пальцем.       Холодные.       …наверное, что-то, о чем она еще не знает. Надо будет потом спросить, ничего страшного: наверняка какие-то механизмы…       Отчего-то рука, как ее ни тяни, не хотела возвращаться назад: остолбенев от страха, Эйн, перебарывая себя, опустила взгляд и обнаружила       чужие сомкнувшиеся пальцы на своем запястье.       Хотя из ее рта не донеслось ни звука, Эйн мысленно кричала от ужаса. — Тихо ты, — донесся неожиданно знакомый. — Тихо, тихо, я тебе сказала! Лучше помоги. — Т-только не бейте меня, пожалуйста, — шепотом взмолилась Эйн, не спеша исполнять неясный ей приказ. — Помоги, — ещё раз потребовал голос, и что-то под белой простынью пошевелилось. — Быстрее, пока они не пришли!       Вздрогнув, Эйн повиновалась и осторожно свободной рукой поддела покрывало ногтями, оттаскивая его влево —       и замерла.       Она поморгала.       Она выдохнула, поморгала ещё раз, почти нервно, облизала губы и задержала дыхание —       на нее смотрело её лицо.       Абсолютно такое же, небольшое лицо с округлыми невнятно-голубыми глазами и короткой темно-каштановой стрижкой.       

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・

      13 ноября ХХХ+3 года       Девушка, что вытащила её из горы израсходованных материалов, казалась воистину напуганной.       Было странно видеть такой накал ужаса на собственном лице, и оттого Ли́се только хотелось поморщиться: во что её — их — вообще превратил этот шизофреник?       В такую вот мямлю? И слова сказать не может, только хлопает глазами растерянно и что-то себе беззвучно под нос лопочет — раздражает донельзя просто.       Забившаяся в угол мышь, не смеющая даже пискнуть в сторону хозяина дома.       Просто какая-то жалкая, марионеточная кукла.       …отвращение было чересчур странным и чересчур интенсивным: хоть рационально Ли́са Сахарова и пыталась убедить себя в том, что она не должна испытывать никаких негативных эмоций по отношении к своей копии, но недовольство и злость вскипали внутри, как в перегревшейся кастрюле: да как он вообще посмел слепить из неё — из них — вот такое вот!       Бесхребетное существо… — Извини… Извини, — машинально повторила её копия, подрагивая плечами и втягивая голову так, словно бы она была улиткой, старавшейся заползти в уже разбившуюся скорлупу собственного домика. — Заткнись уже, — грубо оборвала её Ли́са, прикусив губу. — …ну же, прости меня тоже. Просто ты уже в тридцатый раз извиняешься, и у меня нервы на пределе. — Прости…       …аргх. Она вообще могла извлечь из себя что-то, кроме этого? Или Доктор запрограммировал её ходить качающим головой болванчиком, который только и знает, что повторять «прости-прости-простите-меня»?..       Для чего она тогда вообще ему нужна была?       Ли́са ни за что бы не поверила, что Второй из Одиннадцати стал бы держать у себя безвольную куклу только ради ублажения собственного эго. У него было много — множество недостатков, этого не отнять, — но вот ресурсы он распределял рационально и особой щепетильностью по отношению к неудавшимся экспериментам не славился.       Если бы «Эйн» была бракованной — её бы списали в утиль.       А она существовала. Функционировала. Жила?.. Значит, чем-то её существование оправдывалось. По крайней мере, пока что. — Тебя зовут «Эйн», так ведь? — и кукла машинально закивала ей в ответ, едва ли не оторвав собственную голову от силы размашистых кивков.       …несчастное, покореженное создание.       Существо, облачившееся в её шкуру. В их шкуру.       Ли́са Сахарова с силой прикусила нижнюю губу, стараясь почувствовать ощутимую боль, которая, возможно, в какой-то мере доказала бы, что в ней осталось что-то от человеческого.       Разумеется, она сама была не первым, не вторым и даже не тридцать вторым слепком. N-ной историй одной из прошлых итераций, достаточно живучей и удачливой для того, чтобы продержаться после покушения на ее жить.       От полученных травм ее память повредилась — всплывающие в голове картинки были словно перегромождены расплывчатыми черными пятнами и представляли из себя скорее сухую выжимку опыта, прочитанного, как по книге — нежели её настоящие воспоминания.       Настоящим было лишь то, что одна из прошлых версий так старательно пыталась для неё сохранить. (…маленькая комната. Немного хаотичная, художественно-творческий беспорядок повсюду: какие-то скляночки и колбы, к которым у неё есть детско-исследовательский интерес; много увеличительных линз и пробивающийся из окна весенний свет. Сгорбленный под весом прожитых лет, седой, но как-то по-теплому седой старик приветствует её, раскрывая руки в ожидании объятий. Она — Ли́са — она — маленькая. Совсем маленькая, едва достает дедушке до колен. Она тычется в его колени лбом, обхватывая обе ноги своими маленькими ручками. Её приподнимают и, аккуратно придерживая, разворачивают в сторону стола: там много каких-то миниатюрных зернышек, которые дедушка расклеил на огромном ватмане — и ручейки чернил подписями к каждому из них. Ей — Ли́се — нравится проводить время с дедушкой. Он угощает её засахаренными фруктами и готовит ромашковый чай. Он хорошо умеет рассказывать про сложные вещи и порою забывается и начинает оперировать словами, совсем непонятными ребенку, но быстро исправляется. А однажды дедушка защитил её от бродяжки-собачки! Мать тогда завизжала, крича, что «проклятую псину нужно усыпить!», но ей совсем не хотелось усыплять собачку: та просто казалась тоже очень встревоженной и испуганной, и пусть и скалила клыки, с которых стекала слюна, агрессивно рыча, но все-таки её не укусила! А дедушка, отгораживаясь большой корягой, медленно отступал назад спиной, продолжая крепко держать её за руку и тесня назад, и все обошлось. Она даже хотела приютить эту собачку, но вскоре её переехала карета скорой помощи).       Девушка, похожая на неё внешне, как отражение в зеркале, медленно и робко кивнула. — Да, меня зовут Эйн, — словно бы засомневавшись в собственных словах, она поджала губы и вся сама как-то сгруппировалась, прижав локти к талии и прикрывшись руками. — Круто, — буркнула Ли́са, отряхивая колени.       Снизу правого колена зияла дыра, и, поразмыслив, Ли́са покопалась в груде трупов, брезгливо морща нос, пока не отыскала в них более или менее целую конечность. — Принеси анестезию, стимулятор и нитки, — скомандовала она, и Эйн, растерянно покачав головой, глубоко вдохнула и медленно попятилась.       Через минут двадцать эта мямля вернулась назад, и, продев в игольное ушко нить, Ли́са зажала её длинный хвост зубами. Стерильность этого мероприятия была под вопросом, но и её тело уже вряд ли было способно заразиться какой-то заразой — после того, как клонированные тела испытывали чрезмерные увечья, которые должны были бы привести к смерти — они сами по себе возвращались к «объектности», откуда они и вышли — ведь для Ирминсуля ее не существовало, а значит, и живой она уже не была, и о болезнях могла не беспокоиться.       Полезное, надо же, свойство. Именно благодаря ей удалось хотя бы как-то заштопать себя за эти три дня.       Эйн только испуганно похлопала глазами в ответ на предложенную ей иглу, и Ли́се оставалось только махнуть рукой на эту обузу.       Вся польза от копирки закончилась только на моменте обнаружения и откапывания её полубесозннательной тушки из груды мусора.       Сжав челюсти до той степени, что зубы начали ныть, Ли́са ловко воткнула иглу и, мерно выдыхая, не издала ни звука. Раскрытому рту Эйн она тоже приказала захлопнуться, и её зеркальное отражение боязливо покрутило головой в разные стороны, словно бы в поисках кого-то. — Не ссы, — оборвала её так и невысказнный вопль Ли́са, вжавшись собственным подбородком в грудь. Шить в таком положении было не так уж и удобно, но она должна была похвалить свое везение за то, что оторвало ей все-таки ногу, а не верхнюю конечность — такая мямля, как Эйн, вряд ли бы смогла ей помочь.       Поднявшись, Ли́са потопала ногой, не ощутив практически никакой отдачи. Несмотря на все внедренные модификации, профессиональным спринтером ей не стать, но в будущем можно будеть заменить отросток на более пристойный протез: скорее всего, даже невзирая на особенности её происхождения, в течении полугода он все равно начнет гнить.       Скорее всего, немного не так, как разлагаются обычные человеческие конечности — попросту рассыпаться в пыль, как проржавевший механизм, но, если только заражение начнет расползаться — она тотчас же обрубит эту бестолковую конечность. — И что теперь? — промямлила Эйн, изминая в пальцах собственную белую рубашку. — Как — как мы теперь поступим? Что делать? Мне идти к господину?       Ли́са задрала голову и окатила «сестричку» мрачным взглядом. — Ага. Бежать вприпрыжку. Погоди секунду — я сейчас все расскажу.

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・

      27 ноября ХХХ+3 года       …покинуть лабораторию казалось чем-то невозможным. Спрятавшись в одном из отсеков библиотеки, в непросматриваемом камерами угле — Ли́са питалась только тем, что ей изредка приносила украдкой постоянно трясущаяся от страха Эйн.       Даже со свалки, чтобы не попасть на пленку, пришлось выбираться вместе с тележкой одной из медсестер: пока Эйн, снова раскачивающаяся от дрожи, как осиновый лист, выманивала их жертву, Ли́са, проследив за движениями камеры, успела проскочить в слепую зону и прыгнуть в каталку, накрывшись грязными полотенцами.       Её должны были принести в постирочную, а там — а там Ли́са планировала разобраться уже на месте. Коридоры были куда более просматриваемым местом, чем служебное помещение: медсестра, кряхтевшая и жаловавшаяся на внезапно потяжелевшую тележку, к счастью, не стала копаться в белье, измазанном дерьмом и кровью, и до пункта назначения Ли́са добралась без приключений.       Если бы её обнаружили — пришлось бы чуть придушить эту медсестру, наделав шумихи, но времени на обдумывание у неё, увы, не было. Эйн то и дело впадала в панику, норовя хлопнуться в обморок; союзница у неё была та ещё, так что рассчитывать на какую-либо значимую поддержку не приходилось.       Она вообще удивлялась: каким чудом их не засекли? Ладно, в постирочной ещё удалось, оставшись без внимания во время ожидания уборщиц, проскользнуть на пол и протиснуться в щель под громадным гладильным станком — такое чувство, будто бы кто-то подтер с видеозаписей следы их встречи и перемещений, и что-то на подкорке подсказывало Ли́се, что такой человек вполне мог существовать.       Она уже не помнила его имени. Смутно, в отрывках воспоминаний, присутствовал какой-то неопределенный силуэт, чуть ли не мифический образ волшебника-помощница: это определенно был мужчина, мужчина старше двадцати, судя по голосу или уставшему виду — и он тоже работал на Дотторе.       Но зачем бы ему тогда им помогать?       …ответа у неё на такой каверзный вопрос не нашлось. Уже в постирочной Ли́са, выгадав момент пересменки, стащила грязную форму и, вооружившись огромными простынями, проскользнула по служебным коридорам к палатам: уборщицы не заносили их внутрь, а оставляли в специальной комнатушке рядом с сестринской, за счет чего ей удавалось в большинстве случаев сливаться со стенами и равнодушным персоналом. Маски у всех натягивались почти до самых глаз, а шапочки прикрывали волосы — догадавшись по переполнившимся коридорам о начале обеденного перерыва, Ли́са проскользнула по коридорам и юркнула в просторную комнату библиотеки с низким-низким потолком.       Выйти из лаборатории у нее бы не вышло: там стояло слишком много камер, да и пропускная система считывала все передвижения сотрудников. Вдвоём с Эйн покинуть бы это место не удалось, а кидать единственного настроенного к ней дружелюбно человека не хотелось.       Эйн, несмотря на свою истеричную натуру, умудрилась притащить ей сменную одежду и несколько коробочек с консервированным питанием: в библиотеке на втором этаже не хранилось никаких секретных материалов, и потому доступ в неё открыт был даже гостям — правда, само место находилось в таком затхлом угле, что сюда нечастно захаживали.       Переждав вечер, Ли́са зарисовала при помощи забившегося под батарею карандаша план лаборатории по собственным воспоминаниям: библиотеку в качестве первого убежища она выбрала совсем неслучайно. Мало того, что про нее все забыли, и она не представляла совершенно никакого интереса — так ещё и в ней располагался один из выходов в вентиляционные шахты.       Ночью, передвигаясь очень медленно, чтобы не беспокоить датчики движения, она планировала забраться наверх и переползти в одно из технических помещений, чтобы переждать там ещё парочку дней: если никаких проблем с кондиционированием не возникнет, она сможет просидеть там даже неделю.       Несмотря на то, что Ли́са едва не задохнулась в узкой шахте, и выкатилась в свой пункт назначения клубком пыли и грязи — ей чудовищно везло на протяжении всего этого «путешествия», как она цедила сквозь зубы. Передвигалась она в основном только в то время, когда весь персонал куда-то вываливался — либо на обеденный перерыв, либо на операцию, чтобы не вызывать лишних подозрений: медсестер у Дотторе было полно, и их имен он не запоминал, как и лиц — во-первых, все из них носили маски, во-вторых — особо не разговаривали, и так ей и удалось докочевать до отсека инсернации.       Немалую благодарность стоило отдать и Эйн: она, шатаясь по лаборатории, явно привлекала к себе слишком много внимания, но все-таки рисковала собственной жизнью, чтобы порою доставить ей сменную одежду.       Рано или поздно их бы все равно раскрыли. Сейчас охрана попросту не догадывалась о её существовании, поэтому, когда Ли́са выходила под обзоры камер — легко смешивалась с медперсоналом и вела себя, не вызывая лишних подозрений —       в отличие от Эйн, которая так и не научилась нормально и незаметно подкидывать ей вещи. Справедливости ради, её и так, как упомянула копия, считали очень забывчивой и не от мира сего, и потому на это обратили бы внимание не сразу. — В-вот почему все считают меня такой бестолковой, — жаловалась Эйн зеркалу в женском туалете, пока Ли́са тихо выслушивала её сверху, из вентиляционной шахты. — Хоть и з-знаю я… больше других часто… Не потому, что они глупые! Просто я-я… я так устала все забывать…       Тихо Ли́са постаралась пошкрести ногтем жестяный стенки, чтобы Эйн не переигрывала — времени на разговоры у них было слишком мало, и чаще всего девушки перебрасывались только короткими записками.       Конечно, вряд ли бы охрана стала цепляться к местной сумашедшей, разнывшейся в туалете, да и Эйн как-то относительно убедительно похныкала — но лучше было лишний раз не рисковать.       Даже под мифическим покровительством, в которое Ли́се слабо, но       верилось.       Ей очень хотелось верить, что среди всех этих безразличных лиц есть хотя бы одно, которое старается им искренне помочь. В конце концов, кто-то же отыскал её до Эйн, и воткнул в неё карту памяти, более полная версия которой теперь хранилась в нагрудном кармане. Её Ли́са берегла больше, чем собственную жизнь — если верить словам той версии, которую она, кажется, обнаружила где-то в недрах лаборатории, когда-то —        в лучшем случае…       их история больше никогда не повторится.       …Эйн была в каком-то смысле счастливицей. Судя по тем немногочисленным данным, которыми они успели обменяться, пока что Эйн только и делала, что решала какие-то тесты — и Ли́са даже знала, какие, — и не помнила ничего из своего прошлого.       Она была просто Эйн, помощницей господина Второго из Одиннадцати. Эйн любила, когда Доктор её хвалил — в целом, как и все из них; и не знала абсолютно ничего о собственном происхождении.       Горе от ума, вот ведь.       …Ли́са не решилась рассказать ей всю правду. Да, Эйн уже была в курсе существования своих копий — и, вероятно, осознавала себя всего лишь одной, самой последней версией — но когда разговор доходил до этой темы, Ли́са осознано переводила тему.       Желательно, на что-то смешное.       Эйн была — словно бы чистым и невинным ребенком. Если они и выберутся отсюда — нет, когда они выберутся отсюда, она — она обязательно ей все расскажет. До этого именно на её плечах, как у более «старшей» модели, лежала ответственность за проработку детального плана, включавшего в себя изготовление поддельной карты доступа — или её кражу, желательно, одним днём — и успешное бегство.       Даже если они и поднимут вой сирен — главное, чтобы это случилось у самого выхода. В крайнем случае, можно будет свалиться с обрыва или спрыгнуть со скал — смерть многим лучше того, что станет с ними при поимке.       …об этом Эйн она не говорила. Эйн свято верила в то, что они выберутся вдвоем. Наверное, она даже не совсем до конца понимала, зачем им выбираться — но вид исполосованного трупа, носившего её лицо, наверное, рассказал ей достаточно.

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・ ✘

      3 декабря ХХХ+3 года       Пересидела остаток времени она в том самом отсеке, где ей пророчили сгореть. Точнее, в помещении рядом с ним: там хронились закрытые гробы для тех, кого было неудобно сжигать в открытом виде, и иногда какие-то сотрудники перекладывали в них тела для того, чтобы сами работники утилизационного комплекса не наблюдали лиц умерших.       Помещение было темным, и именно в нем камеры отсуствовали. По большей части, приходилось сидеть в полной темноте, изредка ныряя в один из таких саркофагов при звуке чьих-то шагов —       даже Эйн периодически, вдохновившись их недюжинной удачей, стала спускаться в это помещение через складское помещение: иногда, усевшись прямо на этой стопке гробов, они раскладывали из халата Эйн целую скатерть и грызли выкраденные ей из столовой печенья.       Эйн казалась счастливой. У неё даже лицо приобрело какие-то новые краски, и улыбаться она стала чаще, будто бы полностью уверовав в их победу. — Ты что хочешь сделать сразу, как выйдешь? — почти смело уточнила у неё Эйн, и Ли́са, отвернувшись, хмыкнула.       …разговоры — чисто из какой-то женской колонии. — Хочу научиться рисовать, — наугад буркнула Ли́са, отковыривая грязь из-под ногтей. — Здорово! — и Эйн даже звонко рассмеялась, схватив её за руки. — Тогда научимся вместе! — Обязательно, — пообещала ей Ли́са, отводя взгляд.       …она сказала это наугад. Больше всего ей, наверное, хотелось бы путешествовать — вполне логичное желание для того, кто и мира толком не видел, кроме тюремной камеры лаборатории —       но этому не суждено было сбыться.       Её иллюзии о мифическом покровителе давно развеялись.       Конкретно в тот момент, когда две недели назад перед дверцей гробового отсека появился серебрянный поднос — прямо как из первоклассного ресторана. Под серебристым куполом клоша теплился стейк, прожаренный до степени «медиум» —       когда Ли́са нажала на него пальцем, из волокон мяса засочился бледно-розоватый сок.       Есть этот подарок она, конечно же, не стала.       Судя по зажиму на салфетке, украшенному вензелем Второго отряда, отправитель в число их союзников не входил.       …куда большим сигналом, конечно, был вишневый соус, размазанный полукругом улыбки вокруг куска мяса.       Если приглядеться, узор даже складывался в насмешливую мордашку.       …       …ну конечно.       Ли́са спозла по стенке, расчесывая основание линии волос до тех пор, пока под ногти не забилась первая проступившая кровь.       И когда он их нашел? Неделю назад? Две недели назад? Почему не явится сам? Наблюдает за эволюционным взаимодействием двух копий? За тем, как две крыски бегают по огромной клетке?       Намекает на то, что в любой момент может их прихлопнуть?       Зачем вообще оставлять их в живых? Раз уж узнал — почему не прибил сра-       приотрыв рот, Ли́са слепо уставилась в одну точку перед собой, и темно-деревянная крышка гроба блеснула глянцевым покрытием от вспышки одной из ламп. (…одна из её версий. Очевидно, воспоминание принадлежало одной из её молодых версий. Возможно, даже оригинальной — ей никогда этого не узнать. Та «Ли́са» вежливо уточнила у господина Второго из Одиннадцати, зачем он позволил испытуемым под кодовым классификатором «ДМЛ» выбраться из камеры. Не отрываясь от наблюдения за экранами, Доктор ладонью поманил её поближе, и «Ли́са» осторожно, но уверенно приблизилась. — Понимаете ли, Алиса, — почему-то исковеркал её имя Дотторе, чуть-чуть склонив голову вправо, чтобы позволить ей больший обзор, — чаще всего наибольшую изобретательность проявляют не ученые в своих стерильных халатах. Изобретательность — это дитя отчаяния. — Вы наблюдаете за ними… в поисках вдохновения? — Вдохновения? — господин Второй из Одиннадцати мягко рассмеялся, словно бы ему очень понравилось подобранное ей выражение. — Очень — мило, Алиса. В каком-то смысле вы правы. Мне всегда было интересно, где       пролегает граница человеческой воли. — Вы же все равно их поймаете? — Конечно. Но перед этим — я же смогу чему-то у них поучиться, верно? — господин Второй из Одиннадцати, пребывающий в весьма добром расположении духа, даже улыбнулся. — Наша жизнь — и есть наш главный учитель, Алиса. Просто кто-то, следуя старым традициям, привык прогуливать все ее уроки. Та «Ли́са» немного отличалась от неё. Судя по прошедшимся теплой волной по груди ощущениям, у Доктора она тоже училась).       Что ж, если он хочет взглянуть на их изобретательность —       Ли́са её обязательно продемонстрирует. Возьмет золотую медальку на этом конкурсе талантов.       Обгрызая собственные ногти, остатком карандаша прямо на гробовой доске, процарапывая лакированную поверхность, девушка принялась набрасывать план побега, обрисовывая зоны покрытия камер, коридоры с высоким уровнем доступа и всевозможные окна, которые только могла предоставить ее феноменальная память.       Спасибо господину Второму из Одиннадцати, что сохранил такие массивы информации, привычно недоступные человеку.       …к счастью или к сожалению, ей пришлось импровизировать, ведь       одним зимним днем к ней, наплевав на все меры предосторожности, ворвалась чересчур воодушевленная Эйн. — К нему пришла проверка! — почти восхищенно воскликнула её напарница, и Ли́са впервые увидела на «своем» лице почти триумфальную улыбку. — Погоди, — пытаясь утихомирить Эйн, агрессивно зашептала Ли́са, размахивая руками, — погоди, что за проверка?       …как оказалось, кому-то хватило ума раскопать на Доктора немного компромата — и не хватило ума оставить его при себе. Какой бы ни была мнимая проверка, господин Второй из Одиннадцати точно обведет ее вокруг пальца — но, как выразилась Эйн, Доктор был       напряжен. — Я слышала, о чем говорили секретарши, — тараторя, непривычно воодушевленно продолжила Эйн, все еще не сбавляя голос. — Какой-то журналист достучался даже до самой Канцелярии Царицы, и теперь какие-то из её сотрудников здесь! Он не может просто так от них отвертеться! — Он может послать к ним своего клона, — кисло возразила Ли́са, подтягивая к себе ноги.       Эйн уткнула руки в боги и недоумевающе вытянула губы. — Тебе не кажется, что мы поменялись местами?       …если бы ты тоже знала, что у нас нет никаких шансов —       Лиса тихо рассмеялась и, окинув взглядом пожелтевшую плитку, спрыгнула с гроба на пол и распрямилась. — По рукам, — наконец согласилась она, нацепив на лицо бодрую улыбку. Эйн даже робко похлопала.       …стараясь сохранять воодушевленный настрой, Ли́са пересказала напарнице особенности планировки здания: они должны были подняться на лифте до хранилища, а оттуда выбрать крайний левый коридор, что должен был вывести их к гостевому крылу — там не требовалось пропусков, кроме одних раздвижных дверей: если она возьмет Эйн к себе на спину, возможно, система не зафиксирует лишнего вторжения, поскольку доступ у самой Эйн туда был, а их сетчатка совпадала на все возможные проценты из ста —       только вот на дальнейшие действия у нее не было совсем никакого плана.       Все остальные пункты контролировались видеонаблюдением, да и комнаты охраны находились совсем неподалеку.       Как и она ожидала, после того, как они успешно преодолели половину маршрута, одна из дверей, раздвинувшись, истошно взвигнула и подняла протяжный вой. — Что — что нам делать? — истеричным шепотом протараторила Эйн, цепляясь ей за руку и больно впиваясь ногтями в предплечье.       …почему-то Ли́са сразу поняла, что именно им нужно делать.       Её сканирующий окружение взгляд мигом зацепился за один из служебных ящичков, в котором подчиненные Доктора хранили форму: сам Второй из Одиннадцати был дичайшим педантом, а потому, чтобы экипировка не помялась, её хранили в огромных, похожих на гроб, ящиках с маленькими-маленькими прорезями у самой верхушки.       Была только одна проблема: на них стоял кодовый замок, а времени на дешифровку у неё совсем не было. — Да пошло оно всё нахер, — прошипела сквозь зубы Ли́са, впустую прощелкав пару комбинаций наугад. — Честное слово…       Пищащая под локоть Эйн нисколько не помогала мечущимся в голове размышлениям. Недолго поразмыслив, Ли́са крепко обхватила собственное запястье и, зажмурившись, несколько раз ударила локтем мерзкий глянцево-чёрный замок, все никак не поддающимся её исхищрениям.       Руку пронзила электризующая боль, и девушка, гневно свистя, всосала в себя кислород. — Быстро, — скомандовала она, с трудом выдыхая, — быстро. Лезь. Залезай. Ну же!       Эйн, прижимавшая к груди дрожащие руки, не двинулась с места. — Быстро! Хватит уже стоять столбом!       Голова Эйн заколыхалась вправо-влево, и она так сильно прикусила собственную губу, что её нижняя половинка и вовсе исчезла с лица.       Ли́са беззвучно выдохнула и, опустив плечи, изобразила поражение.       Через мгновенье, грубо дернув свою копию за запястье, она впихнула её в ящик, как торопящиеся в порт люди впихивают одежду в багаж — не обращая внимания на недовольный скрип металла и всхлипы самой Эйн. — А ты?.. Как же — как же ты, — продолжала неразборчиво лепетать её копия, кое-как укладывая конечности в громоздкий ящик. — Я? Я выживу, — выплюнула Ли́са, храбрясь и отворачиваясь лицом от уже начавшей сопливить приятельницы. — Я сейчас как возьму! Как убегу! Слышишь меня, да?       Эйн, широко раскрыв глаза, не решалась кивнуть, словно бы что-то застряло у неё в горле и мешало даже сглотнуть.       Ли́са встретилась с её застывшим взглядом и решительно кивнула.       Прощай, Эйн.       Дверца шкафчика хлопнула.       Стук чужих тяжелых сапог становился громче, эхом разбиваясь по металлическим пластинам, утрамбовавшим коридор в прочную пленку.       Помнила ли она, куда бежать?       Конечно.       Бежать было некуда. — Эй, вы там, придурки! — гордо выкрикнула Ли́са, напрягая каждую мышцу своего тела из всех, что только могла почувствовать — вся она словно превратилась в одну маленькую, но очень упругую пружинку и готова была вот-вот сорваться с места. — Я здесь! Слышали, лохи позорные?       Шаги на секунду затихли, а потом застучали-застучали-застучали быстрей и быстрей.       …вот и славно.       «Но я ведь тоже хотела жить», почти молебно проскользнула затихающая, шепчущая мысль.       …да.       Она тоже хотела жить.       Правда       сильно       хотела       жить.       …       …ничего страшного.       Она успела сделать все, что от нее требовалось.       В кармане желтой курточки, которую она накинула на Эйн, пряталась маленькая карта памяти.       …если она выберется — она обязательно восстановит все те воспоминания, что собрали множество предшественниц до неё, и этот гад сдохнет в собственных же экскрементах.       Ну, или хотя бы в общественном недовольстве? Правда же?       Ли́са шумно выдохнула и с силой раздвинула губы в насмешливую ухмылку.       Когда они забьют её до смерти — она продолжит скалится им в лицо.       И поделом им.       …заскользив подошвой, девушка резко рванула с места, заворачивая в ближайший бездонный коридор и внутренне молясь только о том, чтобы он не оказался тупиком: вправо, ещё раз вправо, нет, черт, почти подвернула ногу, влево —       однотипно-серые стены мелькали, изредка перемежаясь вспышками света из остекленных лабораторий, и пол, словно бы назло, утекал из-под ног и скользил, как намасленный, и в левом боку начинало неприятно колоть, и с каждым поворотом Ли́са ощущала, как её преследователи становятся все ближе и ближе.       Один из них едва не схватил её за шиворот, но она умудрилась извернуться и, едва не упав, устремилась вперед ещё быстрее.       Ли́са Сахарова знала, что она не добежит до выхода.       Ей нужно было всего лишь выиграть немного времени для той, которой было суждено выйти наружу.       Она никак не могла надеяться на то, что на одном из бесчисленных поворотов замаячит облачно-сероватым пятном голая, полная луна — словно бы зовя к себе, она маячила в маленьком окошке ровно посередине, и как будто бы придала ей последних сил —       Ли́са глубоко-глубоко вдохнула, и ребра впервые за долгое время раздвинулись широко и свободно, и даже сизое, затянутое туманом небо казалось таким чистым, таким светлым, таким прекрасным —       и подошва шлепала по плитке, топ-топ-топ, и ноги, не путаясь, сменяли друг друга так быстро, как только могли, и воздух рвал цепкими когтями раскрасневшееся горло, и она вот-вот и дотянется рукой до подоконника, быстро подпрыгнет на него и, отсалютовав, бросится вниз —       и её преследователи, как замороженные, застыли на месте и даже оборвали преследования, видимо, осознав, что упустили беглянку —       Ли́са впервые смело и по-настоящему счастливо улыбнулась, и полная луна благосклонно улыбнулась ей в ответ.       Они выберутся вдвоем!       Правда? Выберутся вдвоем?       Они выберутся вдвоем! Они больше никог-       -       — да?..       Что-то больно ударило по скуле, и Ли́са, откашляв слюну с металлическим привкусом, обнаружила себя впечатанной лицом в пол.       В голове растекалась свинцовая тяжесть, а сознание застилалось молочным туманом.       Что — что произошло?..       Ей было так тяжело дышать —       словно её приплющило и вдавило в землю немыслимой гравитацией, лишив всякого объема легких, и глотала она не кислород, а собственную горчащую кровь —       краешком глаза Ли́са уловила вывернувшуюся под неестественным углом ногу в красном кроссовке.       В её красном кроссовке.       Её ногу.       Лежащую от неё в отдалении. Открепленную от собственного коленного сустава — собственную ногу.       Скосив взгляд до того, что глазные мышцы начали ныть и печься, Ли́са уловила медленно подступающие к ней чёрные ботинки.       Они вначале покачались в фокусе зрения, а потом раздвоились, а потом и вовсе мультиплицировались в целую бригаду охранников, медленно приближавшейся к её лежащему телу.       То место, откуда выдрало голень, невыносимо жгло, и ей хотелось кричать во весь голос, лишь бы хоть как-то уменьшить нестерпимую боль, но Ли́са, поперхнувшись слюной и кровью, только до скрипа сжала челюсти.       Хер им.       Она — она никогда не сда-

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・

[✘]

      3 декабря ХХХ+3 года       …она вылезла из шкафчика только тогда, когда прекратила слышать гремящий топот сапог.       Даже многим позже, прежде чем они прекратились: боязливо протянула ладонь вперед, словно бы готовилась прикоснуться к раскаленному чайнику; зажмурилась крепко-крепко, а дверца поддалась так легко, будто бы она смахивала опавший осенний листик.       Просто со скрипом скользнула вперед, и от одного лишь звука Эйн рефлекторно зажала рот рукой и втянула голову в шею: сердце грохотало в грудной клетке, отзываясь эхом по перепонкам, но       никто за ней не пришел.       Она осторожно, поддерживая себя руками за стенки ящика, выкарабкалась из железного саркофага, спустив вначале одну ногу, правую, затем — некрепко ступила и левой.       Ли́сы не было рядом.       Она, в целом, и не обещала вернуться.       …       И — куда ей теперь?       Чтобы — чтобы жертвы других не были напрасными, она должна была — должна была что-нибудь придумать.       Вокруг не было ничего, что могло быть дать хоть какую-то существенную подсказку. Если бы у них было больше времени на то, чтобы обдумать план побега, если бы у них было хотя бы что-то —       то, конечно же, все бы изначально пошло по плану. Теперь — как есть.       Из одних завинченных шурупами железных пластин, обивавших стены, картины было не сложить: типичный коридор, коих в лаборатории сотни, а может, даже больше: попытавшись реконструировать в памяти маршрут их бегства, Эйн только зря потратила время и, испугавшись какого-то отдалённого звука, вжалась спиной в раскаленный холодом металл, словно надеясь слиться с ним цветом.       Выдыхай, подсказала ей интуиция. Выдохни и прикрой глаза.       Как всегда делала на экзаменах.       …       …да, пожалуй, на тестах такая механика ей действительно помогала: но сейчас все, что крутилось в голове — хаотично-обрывчатые, панические мысли, противоречивые советы самой себе же: куда бежать, что делать, как поступить —       что она вообще должна была найти?       Если она должна дать правильный ответ, то на какой вопрос?       Как скрыться? Как сбежать? Как покинуть лабораторию?       Поддавшись подрагивающим ногам, Эйн сползла на пол и обхватила голову руками, раздирая ногтями затылок: она была —       просто чудовищно беспомощной и бестолковой. Что она могла предпринять против многочисленных офицеров? Одна-одинешенька, не помнящая ни роду, ни звания…       …       …было — было одно место… в которое нельзя было заходить.       Оно как раз располагалось в том корпусе, куда они прибыли. Если она правильно помнит — а она не может помнить неправильно, — они прошли сестринскую, миновали библиотеку, спустились по лестнице, завернули налево, прямо, прямо, потом снова налево, направо, —       и алая нить маршрута в голове накладывается на фотоотпечаток плана лаборатории, пробегая почти флюоресцентной линией в памяти.       …хотя бы что-то хорошее ей от этих… испытаний — досталось.       Оперевшись ладонью, Эйн помогла себе подняться и мягко, пытаясь не издавать и самого поверхностного шума, зашагала в направлении к искомой комнате. Что в ней скрывалось — неизвестно; все, что она знала — туда совершенно точно никому нельзя было заходить.       Лаборанты, прекрасно осведомленные о всех гипотетических опасностях, которое могло таить в себе убежище господина Второго из Одиннадцати, даже не думали туда соваться. Скорее всего, и охрана полезет туда не сразу: если там нет ударной дозы куухенки, которая попросту разорвет её напополам, стоит лишь приоткрыть дверцу —       и если там нет какого-нибудь порождения Бездны, которое забыли приковать семью цепями —       то все еще может получиться.       Шаг за шагом она плетется вперед, — резкий шорох где-то справа, и Эйн приплющивается к стенке, стараясь проглотить собственное дыхание, — вроде бы пронесло, ещё несколько шагов, едва-едва повернуть голову, чтобы проверить, нет ли кого за поворотом:       бам! — она застывает ледяной скульптурой, но звук доносится откуда-то сверху-сверху, уронили, видимо, что-то тяжелое, да и какая-то грубая ругань слышится неразборчиво. Ещё немного —       ноги не хотят двигаться, боятся: она силой приподнимает левую, и та словно отказывается подчиняться, зависая в воздухе —       преодолеть один поворот, второй, постоянно вертя головой, пока наконец       не увидишь перед собой маленькую дверцу. Она узнаваемо выделяется на литом сером фоне: словно бы выполнена из того же материала, но с маленьким стеклянным-витражным окошком — слишком узорное и мутное для того, чтобы разглядеть, что внутри, но Эйн, набрав в грудь воздуха, толкает её на себя.       Дверь не поддается, и тогда она, напротив, вдавливает её обратно —       без толку.       …       …да, идиотизмом было рассчитывать, что её не за-       Эйн еле-еле успевает отскочить назад, едва ли не шмякнувшись оземь, и чьи-то белые, почти балетные туфельки мягко, казалось бы, не касаясь земли замирают в проходе.       Их обладательница, похоже, попросту оглядывает её, но нет ни сил, ни должной смелости на то, чтобы приподнять голову.       Туфельки разворачиваются, оставляя дверь открытой — как своеобразное приглашение.       …стоит ли — — Ну же, — полушепотом пропевает мелодичный голос. — Что ты стоишь? Проходи.       Эйн повинуется, все еще держа взгляд приклеенным к полу.       Кто это?..       Даже плитка — нет, в комнате незнакомки лежит мягкий, качественный дубовый паркет, и Эйн обходит его по краешку, двигаясь исключительно по периметру комнаты, чтобы, если что, отскочить назад — — Как тебя зовут? — спрашивает голос, и кажется, будто бы его обладательница даже чуточку улыбается.       …она поднимает глаза.       Незнакомка перед ней, в белоснежной переплетенной маске, сквозь которую едва-едва просвечивают длинные ресницы, стоит очень ровно и прямо, будто бы её подвесили за нитку — настолько мягко девушка касается земли. — Эйн, — пролепетала она, вдавливаясь лопатками в стену в иллюзорной надежде на то, что та сможет её защитить. — Эйн, м-меня зовут Эйн.       Девушка, не открывая глаз, казалось, потеряла свою улыбку. — Нет, — отстранённо и больше констатируя, чем опровергая, ответила незнакомка, разворачиваясь и плывущей поступью подойдя к одному из высоких стеллажей. — Эйн — это просто кодовое название. Проект. Не имя. Понимаешь?       Не — не имя. Но её так звали: всю свою жизнь, что она помнит, её звали только так — Эйн. У Эйн не было фамилии, и не было семьи, и большая часть её прошлого оказалась затянута густым туманом, который сама она совершенно не замечала.       Ей казалось, что так и существуют все люди — в ограниченных рамках недалекого прошлого. Люди и не должны помнить многое, ведь так? Это абсолютно нормально. Да, Ли́са… Ли́са рассказывала ей о том, что у них что-то когда-то было, но       по сути, оно ведь ей не принадлежало?       Эйн выросла из пробирки. Эйн — всего лишь слепок того, кто когда-то существовал. У Эйн нет истории. Нет близких, нет прошлого — и будущего, возможно, тоже нет.       Но откуда этой — девушке это известно? — Скажи, разве ты не похожа на неё? — полюбопытствовала незнакомка в длинном белом платье и чёрной накидке, подзывая мягким жестом её подойти поближе.       Между тонкими пальцами эфемерной девушки, напоминавшей ей ангела, таился раскрытый альбом с аккуратными квадратными фотографиями: люди на них смотрели прямо, не улыбаясь, но в глазах у них читался какой-то искренний огонек. — Василиса. Василиса Вавилова, — прочитала Эйн, пару раз прикрывая глаза, внезапно начавшие неприятно колоться. — Василиса?       Девушка с ангельскими крыльями медленно кивнула. — Василиса, — повторила незнакомка, и из чужих уст это имя ощущалось совсем по-другому: ей словно бы хотелось отозваться, как будто бы кто-то окликнул её на улице — но, одновременно, имя ведь ей и не принадлежало? Девушка была похожа на неё, как отражение в зеркале, но на такой маленькой фотокарточке деталей было не разглядеть.       Быть может, это было простым совпадением?.. Но ведь — но — Ли́са. Васи-ли́са.       …от мыслей о своей — подруге? — если она могла, имела право ее так называть — Эйн съежилась. Ведь — ведь именно из-за неё самой — из-за неё — — Тут написано, что свое детство она провела в Нод-крае. Отец был малоизвестным физиком, а дедушка — выдающимся учёным, — продолжала зачитывать ту немногую информацию, что таилась в личном деле, неизвестная особа.       Внезапно она замолкла и подняла на неё голову, не раскрывая век. — Ах да. По правилам, раз уж ты представилась — будем считать, что ты представилась, верно? — я тоже должна, — девушка склонила голову и даже как будто бы присела в учтивом поклоне. — Меня зовут Коломбина, Третья из Одиннадцати Предвестников.       Хрупкая, хрустальная, воздушная, улыбающаяся девочка — может, девушка, в крестами вырезанной маске, в белоснежном платье. — Что-то не так? Тебе не нравится мое имя?       Эйн торопливо покачала головой.       Коломбина слегка усмехнулась. — Не волнуйся. Мне оно тоже не очень нравится. Я от него — ничего не чувствую. Понимаешь?       Коломбина говорила отрывчато, с какими-то неестественными паузами, словно бы крайне невовремя брала перерывы для того, чтобы сосредоточиться и придумать продолжение, не обращая ни малейшего внимания на смятение собеседника. — Имя само по себе разве так важно? — рассудила Коломбина, продолжая разговаривать больше с самой собой и неторопливо расшагивая по комнате. — Доктор, например, зовет меня иногда «Голубкой». Или даже «Голубушкой». Честно, я не понимаю, с чего он решил так ко мне обращаться… Одна из моих — приятельниц? — говорит «Коло-омбина!». Всегда вот именно так, представляешь? Коло-омбина, словно кричит на меня всегда, будто я что-то сделала не так. Еще одна говорит мягче: Ко-лом-бина. Даже иногда зовет меня просто Биной!       Эта мысль, высказанная вслух, будто бы немного развеселила незнакомую Эйн девушку, и та стала чуточку приплясывать во время шага.       Она была… странной. Немного странной — «не от мира сего», наверное, сказали бы другие — только вот что о «других» Эйн могла знать? Разве она сама не была настолько же «странной»?       Кем она вообще была?.. — Звала, — быстро поправила себя Коломбина. — Звала Биной.       Третья из Одиннадцати замерла, ненадолго уставившись в пустоту — взгляд её был направлен куда-то в центр груди, и Эйн даже хотелось прикрыть солнечное сплетение пальцами, настолько уж сосредоточенным выглядело лицо её собеседницы, так и не открывшей глаз. — А ещё один мой знакомый звал меня «Субреткой», — добавила Коломбина, как ни в чем ни бывало. — Мне почему-то это не нравилось: звучало как-то не так, понимаешь? «Субретка, проходи, пожалуйста». «Субретка, здравствуй». От него и так мало что можно было услышать, а эти слова мне не нравились. Я попросила: зови меня по имени, и он, чуть опешив, согласился.       Эйн, чувствуя нарастающую неловкость и растерянность, только послушно закивала, как и была приучена делать — только такое действие, судя по всему, Коломбине пришлось не уж и по душе. — Ты, кажется, просто боишься меня и хочешь поскорее отсюда убраться, — безразлично отметила Предвестница, и её сомкнутые веки чуть-чуть приподнялись, словно Коломбина постепенно просыпалась, все ещё оставаясь во власти легкой дремы. — П-простите, — торопливо пролепетала Эйн, попытавшись попятиться — но устремление к побегу было прервано вперившейся ей в спину стеной. — Не стоит, — выдержав паузу, наконец отмахнулась потерявшая к ней всяческий интерес Коломбина. — Мои рассказы редко бывают интересными людям. Я странно разговариваю. — Я-я тоже странно разговариваю, — откликнулась Эйн, едва не прикусив себе язык.       Предвестница вновь обернулась и чуть приподняла брови. — Я з-заикаюсь и постоянно извиняюсь ни к месту, — повторила Эйн чужие слова, отозвавшиеся колкостью в глазах и горечью в легких. — Да? — переспросила Коломбина. — Что ж, я не заметила. Давай-ка начнем заново. Василиса, верно? Будем знакомы?..       Василиса.       Эйн невидяще ощупала собственное лицо и постаралась прикинуть, подходит ли ему лицо этой мертвой девушки.       Василиса Вавилова.       Всего лишь чужая шкура, в которую она пытается залезть. — Василиса, да, — улыбнулась «Василиса», протянув руку вперед. — Будем знакомы.       Коломбина легко усмехнулась. — А сейчас, Василиса… Я бы посоветовала тебе прыгнуть из во-он того окна, — Предвестница с застывшей улыбкой приблизилась к ней и, больно уцепившись пальцами за плечо, толкнула в сторону зияющего проема, не закрытого решетками. — Я пожаловалась Доктору, что мне не нравится сидеть в такой клетке, и он устроил для меня даже что-то более или менее приличное. Отсюда вполне можно спрыгнуть!       …о чем она вообще?       О чём она говорит?!       …хрупкая на вид Предвестница оказалась достаточно сильной для того, чтобы продолжать толкать пятящуюся из последних сил Василису вперед к чернильно-черной дыре, из которой прорывался холодящий сквозняк.       Носки её туфель съезжали вперед по скользкому кафелю. — Я-я не хочу умирать, — захлебнувшись собственным вздохом, кое-как пробормотала «Василиса», ища взглядом хотя бы что-то, за что можно было бы зацепиться — но движения Коломбины оставались непреклонными. — Прыгай, — сладко прошептала Предвестница ей прямо в ухо, заставив поежиться. — Прыгай. Иначе — ты умрешь.       «Я умру, если прыгну!» хотелось возразить «Василисе Вавиловой», но из горла вырвался только сдавленно-сдувшийся вдох. — Ну же, — почти разочарованно добавила Коломбина, чуть нахмурившись и наконец отпустив её спину. — Ты не понимаешь? Не слышишь? Они тебя ищут. Жаль, но наше знакомство не может продлиться. — Я не слышу!.. — выплюнула «Василиса», упираясь обеими руками в холодные панели, облицовывавшие оконный проем. — Кто — кто —       …ах.       Скорее всего, прислужники Доктора не остановились на том, чтобы поймать Ли́су. Они наверняка, рыская, как ищейки, последовали дальше, и пусть в эту отдаленную комнату они наведаются в последнюю очередь — времени оставалось немного.       Перед глазами что-то замерцало, и «Василисе» пришлось резко зажмуриться.       Мигающие фейерверком пятна продолжали пульсировать даже с закрытыми глазами. — Это датчики, — услужливо подсказала ей Третья из Одиннадцати, держась на небольшом отдалении. — Они уже зафиксировали, что здесь есть кто-то, кроме меня.       …соображай. Думай, соображай быстрее — — Ты никак не можешь мне помочь? — М-м?.. М-м.       Информативно. Весьма и весьма себе содержательно.       У неё дрожат руки; на весу она не может удержать их в стабильном положении, и кажется, будто дергается каждый палец, каждая фаланга, в полуневротической судороге —       и дышит от волнения она, как последняя шавка, шумно и раскрыв пасть. — У тебя нет другого выхода.       Предвестница столь же безразлична, сколь и искренняя в своих высказываниях. Проглотив комок слюны, смешанный со соскользнувшими из пазух соплями, «Василиса» только и может, что скосить взгляд в её строну, даже толком не зацепив фигуру Коломбины —       она просто трусливое и бестолковое создание. Какая разница, что она выберется? Выпрыгнет, переломает себе все ноги и там и умрёт, в снегу — а, того многим хуже, её выловят сподручные господина — тьфу, нет, — просто Доктора, и тогда, и тогда, и тогда —       «Василиса Вавилова» задирает руки наверх, расцарапывая скальп длинными полосками от ногтей и начиная расчесывать затылок едва ли не до крови.       Может, еще не поздно вернуться?.. Она просто скажет, что ошиблась, сбилась с пути, заплутала, как невинная овечка, он обязательно её поймет и простит, он же —       что-то почти насквозь, по ощущениям, прожигает её бедро.       Шикнув от бессильной боли, «Василиса Вавилова» опускает руку в карман курточки-ветровки, и, раскрывая пальцы, обнаруживает в ладони маленькую-маленькую иглу, к которой крепится какая-то невзрачная, но плотная полосочка.       Иголка даже протыкает ей палец, и «Василиса» неприязненно морщится и ойкает, едва не выронив находку из рук.       …о чем она думала?..       О том, что он её простит?       Ха.       Ха-ха-ха.       Он утилизирует её сразу же, как обнаружит.       Почему-то в сознании почти сразу после укола все проясняется: тревога уступает место совсем нехарактерной ей, свирепой решимости; какая-то навязчивая мысль, которую она толком не может поймать, крутится в голове, как мелькающий кадр, —       Василиса Вавилова распахивает створки окна настежь, и холод пощечиной бьет её по лицу.       Внизу вместо очертаний снега — огромный белый провал, словно упавший с небес громадный кусок бумаги между черными пятнами кустов и тусклыми отблесками сторожевых фонарей.       Завывающий ветер угрожающе хлещет по щекам, заставляя прищуриваться и отплевываться от собственных волос, лезущих в рот.       …она обязательно должна выбраться отсюда живой. Она еще не поняла, зачем, но она видела такие пластинки: только что часть каких-то важных данных была загружена в её память, и через несколько часов мозг сам приведет её в порядок. Это — это прощальный подарок ее подруги, и она — она не потратит его зря.       Она сможет собрать необходимые доказательства его преступлений.       (Прошлая часть сознания Василисы Вавиловой слабо улыбается своей новообретенной хозяйке).       Поднять ногу — нет, поднять ногу, поставить её на подоконник, подтянуться, придерживая себя из последних сил хлипкими руками, подтянуть вторую ногу, попытаться примериться —       к Бездне, ни зги не разберешь впереди, сплошное белоснежное метельное месиво, кусок жестяной крыши и когтистые ветки близлежащих деревьев —       выдохни      вдохни глубже      выдохни. — Хорошего пути! — с улыбкой в голосе желает ей на прощание Коломбина, и её голос трелью разбивается по барабанным перепонкам вместе с улюлюканьем ветра и стремительно приближающейся белизной прямо перед её глазами. — Обязательно найди-       Последние слова Предвестницы сжирает протяжный свист.       Черно-жёлтые пятна проносятся молнией справа и слева, мир на секунду замолкает и немеет, оставляя её в абсолютной тишине —       внутренние органы подступают к горлу и, по ощущениям, сейчас вывалятся наружу, что-то раскаленным хлыстом раздрабливает ей руку, но от боли Василиса даже не может осознать, где конкретно —       ночное небо перед глазами меняется с землей местами так тошнотворно быстро, что ей моментально кружит голову, и стена лаборатории мигом уплыла наверх.       …лицом она лежит в чем-то колючем и холодном.       Снег кажется почти мягким, до тех пор, пока тело не возвращает себе чувствительность, и она не начинает ощущать его буквально везде: он колется в глазах, залипнув между ресницами, он морозит шиворот, она захлебывается снежными хлопьями и рефлекторно пытается их откашлять, пока в ушах просверливается вопящий звон, а все кости ноют и отзываются адской болью при малейшем движении, да даже при вдохе —       её плечи сводит судорогой, и легкие вжимаются так, будто бы ей только что ударили под дых.       Чудовищно больно. Неидентифицируемо больно, хочется просто расцарапать себе горло для того, чтобы умереть и прекратить эти мучения, но холод сугроба воздействует на неё положительно: кроме ощущения расплывающегося сознания, боль отступает, притупляется, начинает растекаться по венам раскалённым жаром и трещать в ребрах, но —       она жива.       Она жива.              Почувствовав смутный спазм в животе, Василиса резко захлопывает рот и едва не давится собственной желудочной кислотой. Она неприятно оседает на деснах, печет на языке, и глотать её обратно вдвойне неприятно, но иначе никак — может, она прямо тут и отрубится и будет лежать потом лицом прямо в собственных соках.       Правая рука её слушается. Василиса представляет на её месте маленькую лопаточку, которой детишки загребают снег, и старается повторить воображаемые движения: то ли ей кажется, то ли она действительно волочит себя вперед, кое-как притягивая ослабевшее тело то одной, то другой рукой: левая отзывается менее покорно, в ней явно что-то сломано, но даже если срастется неправильно —       ей бы отползти хотя бы чуть-чуть. Хотя бы совсем, совсем чуть-чуть —       пульсирующая боль резко обжигает предплечье, и рука обессиленно обмякает: чтобы не шуметь, приходится забить себе рот снегом и корчиться от того, каким ледяным кипятком он жжется на зубах.       …у неё нет сил ползти. Совсем нет. Она — она попросту замерзнет здесь, протащившись всего-навсего на каких-то пять-шесть метров от стен лаборатории.       При первом же утреннем обходе её найдут.       Возможно, уже мертвой.       Это будет наилучшим исходом.       Они все —       они все проиграли.       …лучше бы Ли́са осталась в живых вместо неё.       Кроме терпкой горечи на языке, есть и назойливое жжение в пазухах — сердце сжимается и словно от стыда старается биться все реже и реже, показаться ещё меньше и незначительней —       даже несмотря на то, что они знали друг друга совсем чуть-чуть, Ли́са, наверное, была самым близким её человеком.       В конце концов, никого, кроме Доктора, она больше и не знала.       Простите её, пожалуйста.       Ли́са была куда сильней.       Извините.       Ей очень хочется спать. Снег мягкий, а голова тяжелая, а пейзаж перед глазами расплывается акварельными пятнышками, и мерцающие звёзды на небосклоне темнеют…       …       …ничего страшного.       …возможно, осталась ещё одна версия. Ещё одна «Эйн», ещё одна «Алиса», «Ли́са», «Василиса» — они что-нибудь придумают все вместе, и однажды одна из них станет счастлива.       Ничего страшного, что это будет не именно «она» — в «ней», в конце концов, не было вообще ничего особенного.       (В кармане Василисы Вавиловой лежит растрескавшаяся пластинка со всеми воспоминаниями, что на протяжении нескольких лет собирали её предшественницы.       Терминал больше не функционирует. Доступ к доказательствам утрачен).       Желаете начать заново?

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・

[!]

— Пап! Пап, тут Ласка кого-то откопала! Пап, ну подойди поближе, пожалуйста! Да не закапывает она свои — ну пап! Пожа-а-а-а-а-алуйста! Я же вижу: тут в снегу кто-то лежит!

・・・・・◌ ◌ ↻ ⟳ ↻ ◌ ◌・・・・・

[✔]