Steel in silk and lace

      Когда Чимина впервые показали папе — Пак Бёль ударился в слёзы и начал утверждать, что медицинские братья частной больницы поменяли рождённого им ребёнка. Даже безумный не стал бы утверждать, что это уродливое маленькое создание с деформированной головой и опухшим лицом могло появиться из его изящного тела.       И поскольку мужа не было, чтобы унять истерику Бёль, медицинским братьям ничего не оставалось, кроме как убеждать, что большинство новорождённых несколько дней выглядят не лучшим образом. Бёль приказал им унести уродливого маленького самозванца и не появляться до тех пор, пока не принесут его собственное драгоценное дитя.       Потом омега поправил макияж и занялся приёмом посетителей, среди которых были и французская кинозвезда, и секретарь министерства внутренних дел, и знаменитый художник Ким Гулим. Бёль поприветствовал их слёзным рассказом об обрушившейся на него ужасной трагедии. Посетители, давно знакомые с истериками прекрасного омеги, пообещали заняться этим вопросом. Гулим в порыве великодушия объявил, что напишет сюрреалистический образ младенца в качестве подарка на крестины, но потерял интерес к идее и вместо этого прислал набор позолоченных серебряных кубков.       Прошла неделя. В тот день, когда Бёль должен был выйти из больницы, медбратья помогли ему одеться в свободный чёрный бальмейновский костюм с широким воротником и манжетами из органди. Затем усадили в кресло-каталку и вручили в руки отвергнутого им младенца. Прошедшее время мало чем изменило внешность ребёнка, но в тот момент, когда он взглянул на положенный ему на руки свёрток — Бёль испытал одну из своих молниеносных перемен настроения.       Всмотревшись в испещрённое пятнами личико, омега объявил всем и вся, что на свет появилось третье поколение красавцев семьи Хан. Никто не проявил настолько плохих манер, чтобы в этом усомниться, и уже через несколько месяцев оказалось, что он прав.

***

      Понимание Бёль омежьей красоты шло из детства. Ещё мальчиком он был полненьким, со складкой жира на талии и мясистыми щёчками, скрывавшими изящные кости лица. Омежка был не настолько тяжеловесным, чтобы в глазах окружающих считаться тучным, а просто достаточно пухленьким, чтобы внутри чувствовать себя уродливым, особенно по сравнению со своим элегантным папой, великим кутюрье Хан Чанёлем. И только тем летом, когда Бёль исполнилось двенадцать лет, все начали говорить ему, что он прекрасен.       Немалую часть своих детских лет омеге довелось провести в школах-пансионах. Однажды, будучи дома на каникулах, он сидел на золочёном стуле в папином салоне мод, стараясь привлекать как можно меньше внимания своими полными бёдрами. С обидой и завистью Бёль наблюдал, как стройный, словно карандаш, Чанёль в сильно укороченном чёрном костюме с непомерными отворотами из малинового атласа совещается с элегантно одетым клиентом.       Иссиня-чёрные волосы его папы были подстрижены так, что спадали на бледную кожу левой щеки завитком в виде большой запятой. На модильяниевской шее красовалась нитка идеально подобранного чёрного жемчуга. Жемчуг, так же, как и содержимое маленького стенного сейфа в спальне, был подарен Чанёлю поклонниками, известными во всём мире состоятельными альфами, получавшими удовольствие от покупки драгоценностей омеге, который и сам был достаточно обеспечен, чтобы покупать такие вещи. Один из этих мужчин (Чанёль притворялся, что не знает, который) был отцом Бёль, но омега и на мгновение не допускал мысли, что выйдет за него замуж.       Привлекательный блондин, удостоенный внимания Хан Чанёля в тот полдень, говорил по-корейски с сильным акцентом. Бёль следил за разговором и в то же время рассматривал выстроившиеся в центре салона стройные как тростинки манекены, демонстрировавшие последние модели.       Почему бы и ему не быть таким же изящным и самоуверенным, как эти манекены, думалось мальчику. Почему он не выглядит, как папа, ведь у них же одинаковые чёрные волосы, одинаковые карие глаза? Если бы он был так же хорош, думал Бёль, возможно, папа перестал бы смотреть на него с таким отвращением. Омега в сотый раз принял решение прекратить есть пирожные, чтобы можно было заслужить одобрение папы, и в сотый раз губительное ощущение в желудке говорило, что ему не хватит на это силы воли. Рядом со всепоглощающей целеустремлённостью Чанёля Бёль чувствовал себя пуховиком, набитым лебяжьими перьями.       Блондин неожиданно поднял глаза от наброска, который рассматривал, остановил взгляд на Бёль и заметил:       — Этот малыш когда-нибудь станет великолепным красавцем. Он очень похож на вас.       Чанёль бросил на сына взгляд, в котором сквозило плохо скрываемое пренебрежение:       — А я вообще не вижу какого-либо сходства, сэр. И ему никогда не стать красавцем, если он не научится отодвигать вилку в сторону!       Клиент Чанёля поднял руку, отягчённую несколькими массивными и безвкусными кольцами, и жестом подозвал мальчика:       — Подойди сюда, дорогой. Подойди поцеловать Индиго Эмери!       Бёль на мгновение застыл, стараясь осознать сказанное омегой. Затем он неуверенно поднялся со стула, пересёк салон, со смущением думая о своих коротких и толстых икрах, которые теперь оказались на виду. Подойдя к Индиго, он наклонился и запечатлел на мягкой благоухающей щеке омеги благодарный поцелуй.       — Сука! — прошипел Чанёль, когда двери главного входа в салон закрылись за известным порноактёром. Он закусил мундштук чёрного дерева и сразу же резко выдернул, оставив на нём ярко-красный след от губной помады. — У меня от его прикосновений мурашки по телу!       Тем не менее, человеком Чанёль был практичным и не видел причин для того, чтобы деньги Индиго Эмери, каким бы дурным образом они ни были заработаны, уходили из его салона на авеню Монтегю, где царствовал дом Диора.       После этого эпизода Бёль вырезал фотографии Эмери из журналов и вклеил в альбом с красной обложкой. И всякий раз, когда критика папы становилась особенно жалящей, омежка рассматривал эти картинки, нечаянно оставляя на страницах пятна от шоколада, и вспоминал слова Индиго, что в один прекрасный день он станет красавцем.       Зимой, когда Бёль исполнилось четырнадцать, его полнота чудесным образом исчезла и со всей определённостью стали видны легендарные черты омег Хан. Он начал часами вертеться перед зеркалом, очарованный стоявшей перед ним стройной как тростинка фигурой. Теперь, сказал себе Бёль, всё будет по-другому. Сколько себя помнит — в школе он всегда был где-то на задворках, а сейчас неожиданно почувствовал себя частью высшего круга. Омега не догадывался, что других мальчиков больше привлекала новообретённая атмосфера уверенности в себе, чем его шестидесятисантиметровая талия. Для Хан Бёль быть красивым означало быть принятым в круг избранных!       Казалось, Чанёль был доволен, что сын так похудел. Поэтому, когда Бёль приехал на летние каникулы, он набрался мужества показать папе некоторые из набросков сконструированной им одежды (Бёль и сам надеялся когда-нибудь стать кутюрье). Чанёль разложил наброски на своём рабочем столе, закурил и исследовал каждую модель тем критическим взглядом, который и сделал его великим модельером:       — Эта линия смешна! А здесь все пропорции искажены. Видишь, как ты испортил эту модель обилием деталей? Где твои глаза, Бёль? Где были твои глаза?       Омега выхватил рисунки и больше уже никогда не пытался заняться моделированием.       Вернувшись в школу, Бёль посвятил себя тому, чтобы стать симпатичнее, остроумнее и популярнее, чем любой из его друзей, решив, что уж теперь никто и никогда не должен видеть всё ещё жившего в нём неповоротливого полного мальчишку. Омега учился изображать в лицах самые обычные события дня, отрабатывая широкие жесты и экстравагантные вздохи, пока всё, что бы он ни делал, не начинало исполнятся, как ни у кого, значительно и осмысленно. Постепенно даже самые заурядные происшествия в жизни Хан Бёль наполнялись высоким драматизмом.       В шестнадцать лет омега отдал свою девственность брату друга. Опыт был не из приятных, но секс придал Бёль ощущение уверенности. Он быстро вознамерился испытать всё ещё раз с кем-нибудь более опытным.       Когда Бёль исполнилось восемнадцать, Чанёль неожиданно умер от перитонита. На похоронах омега сидел словно онемевший: он был слишком ошеломлён, чтобы понять, что глубина его горя проистекает не столько из-за того, что у него умер папа, сколько из-за того, что теперь у него не будет папы вообще. Боясь остаться один, Бёль по ошибке бросился в постель богатого бизнесмена, который был намного старше его. Альфа предоставил ему временное убежище от его страхов и через шесть месяцев помог продать салон Чанёля за баснословную сумму.       В конце концов бизнесмен вернулся к своему мужу, а Бёль начал жить на средства, полученные в наследство. Молодой, богатый, не отягчённый семьёй, он быстро привлёк внимание праздных молодых альф, которые оплетали весь бомонд подобно позолоченной цепи. Омега стал чем-то вроде коллекционера, пробующего одного за другим мужчин в поисках того, кто дал бы ему ту безоговорочную любовь, которую он не получил от папы — Бёль искал альфу, который заставил бы его не чувствовать себя несчастным толстым мальчишкой.

***

      Пак «Блэк Джек» Субин вошёл в его жизнь, появившись по противоположную сторону колеса рулетки в игорном клубе «Neon City». Альфа получил своё прозвище не из-за внешнего облика, а из-за склонности к азартным играм. К двадцати пяти годам он успел загубить три классных спортивных автомобиля и значительно большее количество омег.       Порочно красивый плейбой имел каштановые волосы, спадавшие на лоб непокорным чубом, жуликоватые усики и при игре в поло давал фору в семь очков. Во многих отношениях он ничем не отличался от других молодых гедонистов, занимавших столь большое место в жизни Бёль: он пил джин, носил изящные костюмы, сшитые у хорошего портного, и каждый сезон менял игровые площадки. Но в характере других мужчин не было безрассудности и способности Субина рисковать всем, даже унаследованным состоянием, поставив всё на один оборот рулетки.       Помня об обращённых к нему глазах Блэк Джека поверх кружащегося колеса, Бёль видел, как маленький шарик из слоновой кости мечется с красного на чёрное и обратно, остановившись в конце концов на чёрном 17. Омега позволил себе поднять глаза и обнаружил, что Субин смотрит на него. Альфа улыбнулся. Бёль в ответ тоже улыбнулся, уверенный, что хорошо смотрится в серебряно-сером конфекционе от Жака Фаса из атласа и тюля, подчёркивающем отблески света в его тёмных волосах, бледность кожи и глубину карих глаз.       — Кажется, вы сегодня не проиграете, — сказал омега. — Вам всегда так везёт?       — Не всегда, — ответил Пак. — А вам?       — Мне? — Бёль испустил один из своих коронных драматических вздохов. — Сегодня я теряю на всём. Вечно мне не везёт!       Блэк Джек вытащил сигарету, глазами неустанно скользя по его телу:       — Да нет, вам везёт. Вы ведь только что встретили меня, не так ли? И я собираюсь проводить вас вечером!       Омегу заинтриговала и очаровала его смелость, он почувствовал, как дымчатые глаза Субина словно плавят одежду и зажигают глубины его тела. Не в силах точно определить, что же отличало Блэк Джека от остальных альф, Бёль понял, что сердце этого безмерно самоуверенного человека сможет покорить лишь исключительный омега, и если он именно таков — нужно навсегда забыть о сидящем внутри толстом мальчишке!       Но как бы Бёль ни желал Субина — он всё-таки одёрнул себя и сдержался. В год смерти папы омега уже понимал альф лучше, чем себя. Бёль заметил отчаянный блеск в глазах Блэк Джека, наблюдавших за бешеным вращением колеса рулетки, и решил, что Субин не будет высоко ценить то, что достанется ему слишком легко.       — Извините, — ответил омега спокойно, — у меня другие планы, — и, прежде чем Пак смог отреагировать, взял свою сумочку и ушёл.       На другой день Блэк Джек позвонил, но слуге было дано указание говорить, что Бёль отсутствует. Через неделю омега заметил его в другом игорном клубе и ускользнул, бросив дарящий ложные надежды взгляд, Субин так и не успел подойти. Вскоре Бёль понял, что не может думать ни о ком, кроме этого красивого молодого плейбоя.       Пак позвонил ещё раз — омега ещё раз не подошёл к телефону. Позже, в тот же вечер, Бёль увидел его в театре, слегка кивнул и чуть улыбнулся, уходя в свою ложу. Когда Блэк Джек позвонил в третий раз — омега взял трубку и притворился, будто не помнит, кто он такой. Субин хмыкнул и сказал:       — Я зайду за вами через полчаса, Хан Бёль. Если вы не будете готовы — я больше никогда к вам не подойду!       — Полчаса? Да я вряд ли… — но альфа уже повесил трубку.       У Бёль задрожали руки, в голове завертелось колесо рулетки, шарик из слоновой кости перепрыгивал с красного на чёрное, с чёрного на красное. Дрожащими руками омега надел белый шерстяной, облегающий фигуру костюм с обшлагами из меха оцелота, а затем добавил к своему туалету маленькую шляпку с прозрачной вуалью. Ровно через полчаса он сам открыл на звонок в дверь.       Они спустились вниз к спортивному красному «изотта-фраскини», который Блэк Джек повёл по улицам с захватывающей дух скоростью, управляя только пальцами правой руки. Бёль уголком глаза разглядывал его, восхищаясь как локоном каштановых волос, небрежно спадавшим на лоб, так и тем, что это был горячий темпераментный альфа, а не какой-нибудь предсказуемо скучный великосветский зануда.       В конце концов Субин остановился у загородного ресторана. В ресторане он касался своей рукой руки омеги всякий раз, когда тянулся налить вина. Бёль весь зашёлся от желания. Под пристальным взглядом горящих глаз альфы он чувствовал себя безумно прекрасным и таким же изящным внутри, как и снаружи. В Блэк Джеке всё волновало чувства омеги: то, как он ходил, тембр его голоса, дыхание с запахом табака. Пак Субин был блестящим трофеем для Бёль, полным и окончательным доказательством его красоты.       Они вышли из ресторана, и Джек прижал омегу к стволу сакуры, целуя глубоким, обольстительным поцелуем, руками скользя ему за спину и стискивая ягодицы.       — Я хочу тебя, — прошептал альфа в его приоткрытый рот.       Желание настолько переполняло тело, что Бёль было физически больно его отпускать, но…       — Ты слишком торопишься, Джек! Мне нужно время.       Субин засмеялся и ущипнул его за подбородок, словно был вполне доволен тем, как хорошо омега играл в его игру. Отвозя Бёль домой, он веселил его забавными анекдотами и не сказал ни слова о том, когда они увидятся снова.       Через два дня Джек позвонил, и слуга позвал омегу к телефону, но Бёль отрицательно мотнул головой и не взял трубку. Потом он убежал в свою комнату и разрыдался, боясь, что оттолкнул альфу и у него пропадёт охота к дальнейшим действиям. В следующий раз Бёль увидел Пак Субина на открытии галереи с повисшим на его руке ярким омегой с крашенными хной волосами и притворился, что не заметил их.       Блэк Джек появился у него в полдень следующего дня и пригласил прокатиться за город. Бёль ответил, что уже приглашён и не сможет с ним сегодня пообедать.       Игра случая продолжалась, и омега был не в силах думать ни о чём другом. Когда Субина не было — Бёль вызывал его образ в воображении: подвижные как ртуть мышцы, непослушная прядь волос, жуликоватые усики. Омега почти не мог соображать из-за тягучего напряжения, в котором находилось его тело, но пока что сопротивлялся этой сексуальной прелюдии.       Шарик из слоновой кости, постукивая, бежал по кругу рулетки — с чёрного на красное, с красного на чёрное… Бёль знал, что скоро он упадёт и остановится.       — Сегодня ночью, — сказал Джек, когда омега снял трубку. — Жди меня в полночь.       — В полночь? Не смеши меня, дорогой. Это невозможно.       — В полночь или никогда, Бёль. Игра окончена.       Вечером омега надел чёрный бархатный костюм с пуговицами из искусственных бриллиантов и крепдешиновую блузку цвета шампанского. Его глаза сияли, когда он, глядя в зеркало, расчёсывал свои тёмные волосы с загнутыми внутрь концами.       Пак Субин, облачённый в смокинг, появился в дверях в полночь, с последним ударом часов. Бёль взглянул на альфу — и внутри у него всё растаяло, как ароматный жидкий крем, которым он увлажнял обожжённую солнцем кожу. Вместо «изотты-фраскини» Блэк Джек усадил омегу в «даймлер» с шофёром и объявил, что повезёт в универмаг «Сурасан». Бёль засмеялся:       — Уже полночь, немного поздновато для покупок.       Субин ничего не ответил, лишь слегка усмехнулся, откидываясь на мягкое кожаное сиденье, и начал болтать о пони для поло, которого собирается купить. Вскоре «даймлер» затормозил у зелёного с золотым навеса универмага «Сурасан». Омега взглянул на тусклый свет, пробивавшийся через двери изысканного магазина:       — Похоже, что «Сурасан» закрыт в это время даже для тебя, Блэк Джек.       — А давай-ка посмотрим, малыш?       Шофёр открыл им заднюю дверь, и альфа помог Бёль выйти из машины. К изумлению омеги, из-за стеклянных дверей супермаркета появился швейцар в ливрее. Взглянув исподтишка, не подсматривает ли кто с улицы, он отпер и распахнул дверь:       — Добро пожаловать в «Сурасан», мистер Пак.       Бёль ошеломлённо смотрел на открытую дверь. Конечно, даже Блэк Джек не мог просто так зайти в известнейший в мире универмаг далеко после закрытия, когда в магазине уже не было продавцов. Омега не двигался с места, и Субин подтолкнул его вперёд, крепко надавив пониже спины. Когда они оказались в универмаге, швейцар сделал самое удивительное — приподнял шляпу, вышел на улицу и запер за собой дверь. Бёль не верил своим глазам и повернулся к альфе, ожидая объяснений.       — Мне особенно везло в рулетку с тех пор, как я встретил тебя, малыш. Полагаю, ты можешь позволить себе небольшое путешествие по магазину.       — Но магазин закрыт! Я не вижу продавцов.       — Тем лучше.       Бёль требовал объяснений, но Субин мало что сказал сверх того, что заключил частное (омега был уверен, совершенно незаконное) соглашение с несколькими новыми и не столь щепетильными служащими «Сурасан».       — Но где же люди, которые работают здесь ночью? Уборщики? Ночная охрана?       — Ты задаёшь слишком много вопросов, малыш. Что толку в деньгах, если на них нельзя купить удовольствие? Посмотрим, на что ты соблазнишься этой ночью, — альфа взял с витрины шаль с золотым и серебряным рисунком и задрапировал ею бархатный воротник пиджака Бёль.       — Джек, я не могу просто так это взять!       — Успокойся, малыш. Магазин в убытке не останется. Ну что, ты и дальше будешь надоедать мне своими страхами или мы развлечёмся?       Омега с трудом верил происходящему. Не было видно ни продавцов, ни администраторов, ни охраны. Неужели этот огромный универмаг в самом деле в его распоряжении? Он взглянул на шаль, драпирующую его шею, и слабо вскрикнул. Субин кивнул в сторону множества элегантных товаров:       — Давай же, выбери себе что-нибудь!       С бездумным хихиканьем Бёль решился, вытянул с витрины золочёную сумочку и повесил её через плечо.       — Очень мило, — сказал Пак.       Омега порывисто обнял его за шею:       — Ты, безусловно, самый потрясающий мужчина в мире, Джек! Как я обожаю тебя!       Ладони альфы сползли вниз с его талии и обхватили ягодицы. Субин притянул Бёль к себе, так что их бёдра прижались друг к другу:       — А ты — самый потрясающий омега! Разве я могу позволить, чтобы наша любовная интрига закончилась где-нибудь в обычном месте?       С чёрного на красное… с красного на чёрное… Бёль ощущал, как нечто твёрдое прижимается к его животу, и не заблуждался относительно намерений альфы. Омега чувствовал, как в нём растут и жар, и холод одновременно. Игра шла к концу, и где… в универмаге «Сурасан». Только Блэк Джек мог выкинуть нечто столь экстравагантное. От этих мыслей голова пошла кругом, как красно-чёрное колесо рулетки.       Субин стянул с плеча Бёль сумочку, снял его бархатный пиджак и положил их на витрину, где красовались шёлковые зонты с ручками из розового дерева. Сняв свой смокинг, он бросил его туда же. Альфа остался в белой рубашке с чёрными янтарными запонками, его тонкую талию охватывал ремень.       — Заберём их позже, — сказал он, опять набрасывая на плечи омеги шаль, — пойдём на поиски!       Они прогулялись по первому этажу, взяв пару перчаток, букетик шёлковых фиалок, шкатулку для драгоценностей ручной росписи, и сложили всё кучкой, чтобы забрать позже, затем заглянули в парфюмерный бутик, и Бёль купался в опьяняющей смеси тончайших в мире ароматов.       Они шли по безмолвному универмагу, переходя из одного отдела в другой и почти не разговаривая. Джек ласкал грудь омеги, вкалывая антикварную грузинскую булавку в воротник его блузы, тискал ягодицы через брюки, собирал его волосы гребнем с драгоценной филигранной рукоятью. Бёль примерил пояс из крокодиловой кожи и пару лайковых туфель на шпильках. В ювелирном отделе Субин вынул из его ушей жемчужные серьги и заменил их на золотые клипсы с дюжиной мелких бриллиантов. Омега возразил, сказав, что эти вещи слишком дорогие, но Пак только рассмеялся:       — Один оборот рулетки, малыш. Только один оборот!       Джек нашёл белое страусовое боа, толкнул Бёль к мраморной колонне и стянул с его плеч блузку.       — Ты слишком смахиваешь на школьника, — заявил он.       Шёлковая материя выскользнула из пальцев Субина на пол, устланный ковром, и омега оказался перед ним обнажённым до пояса. Бёль наслаждался, показывая себя альфе, и стоял совершенно неподвижно, колонна приятно холодила его горячую спину. Блэк Джек ущипнул омегу за соски — и он начал задыхаться. Усмехнувшись, Субин поднял с пола белое боа и накинул на его голые плечи. А затем стал медленно двигать перья взад и вперёд.       — О, Джек! — Бёль хотелось, чтобы он взял его прямо здесь.       Сдвинув боа в сторону, мужчина открыл большой сосок омеги и стал страстно сосать. Бёль дрожал, тепло переполняло каждую часть его тела, сжигая внутренности, опаляя кожу.       — Пожалуйста, — прошептал он. — О, пожалуйста… не мучай меня больше.       Субин отодвинулся от него, глядя дразнящим взглядом:       — Подожди немного, малыш! Я ещё не закончил игру. Думаю, мы должны посмотреть меха.       И затем с полуулыбкой, сказавшей омеге о том, что он точно знает, как сильно его завёл, Джек поправил боа у него на груди, слегка ткнув в один сосок указательным пальцем, как будто ставя на место.       — Не хочу смотреть меха! — сказал Бёль. — Я хочу…       Но альфа повёл его в лифт. В салоне мехов Субин как будто совсем забыл про омегу. Он ходил вдоль стоек, перебирая все пальто и накидки, пока не остановился на длинной шубе из русской рыси. Мех был длинный и густой, серебристо-белого цвета. Джек с минуту смотрел на шубу, а потом повернулся к Бёль:       — Снимай свои брюки, малыш!       Пальцы омеги не могли справиться с боковой «молнией», и у него мелькнула мысль, что придётся звать альфу помочь. Но потом «молния» поддалась, брюки соскользнули с бёдер на пол, и Бёль переступил через них. Концы боа почти касались белого кружевного пояса для чулок.       — Кажется, трусики тут лишние. Сними их для меня!       Омега, задыхаясь, сделал, что он просил, и остался только в поясе и в чулках. Не ожидая просьбы, Бёль стянул с плеч боа, бросил на пол и слегка отвёл плечи назад, чтобы альфа видел его грудь. Джек направился к нему с восхитительной шубой в руках, его глаза сверкали, как чёрные янтарные запонки на белоснежной рубашке.       — Чтобы выбрать подходящий мех, ты должен почувствовать его своей кожей… своей грудью… — голос альфы был мягким, как мех рыси, и, возбуждая омегу, он стал водить мехом по его телу. — Твоя грудь… твой живот и попка… твои бёдра…       Бёль схватил шубу и прижал мех к коже:       — Пожалуйста… Ты мучаешь меня! Ну пожалуйста, хватит…       И снова Субин отодвинулся, но на этот раз лишь для того, чтобы вынуть из рубашки запонки. Омега увидел Блэк Джека раздетым — и сердце его забилось быстрее, а горло перехватило от желания. Обнажённый, альфа встал перед Бёль, взял у него из рук шубу и положил её мехом вверх на небольшое возвышение в центре зала. Он шагнул наверх и протянул омеге руку, чтобы тот встал рядом.       Прикосновение его тела возбудило Бёль настолько, что он почти перестал дышать. Субин провёл руками по его бокам, стал ласкать грудь, затем скользнул ладонью вниз по животу, к бёдрам. Пальцы Джека ловко двигались между ног омеги, и от этих прикосновений по телу Бёль разливалось тепло и томительное желание освободиться от мириадов бьющихся импульсов.       Субин положил его на густой мягкий мех, который приятно щекотал кожу. Омега поднял бёдра вверх, отдаваясь ему в центре мехового салона, на подиуме, сделанном для показа самого лучшего, что могли предложить в «Сурасан».       Джек взглянул на часы:       — Да, кстати, сейчас должна вернуться на дежурство охрана. Я вот думаю, сколько времени им понадобится, чтобы найти нас здесь?       Через мгновение Бёль осознал смысл его слов. Поняв всё, он хрипло воскликнул:       — Боже, ты ведь сделал это нарочно!       — Конечно!       Огонь в теле омеги и ужас открытия соединились в страшном взрыве чувств, и мощный оргазм потряс Бёль. Он начал бить альфу по плечам:       — Ублюдок!       Субин рассмеялся, а потом громко застонал от наслаждения, кончая.       Они чудом ускользнули от охраны. Успев надеть минимум одежды, Джек набросил рысью шубу на голого омегу и потащил его на лестницу. Бёль шлёпал босиком по ступеням, а в ушах у него звенел наглый смех альфы. Перед тем как покинуть универмаг, Пак бросил на стеклянную витрину трусики омеги вместе со своей визитной карточкой.       На следующий день Бёль получил письмо, что Субину нужно срочно вернуться в Чикаго. Ожидая его, омега жил в агонии путаных эмоций: был и гнев за риск, которому альфа его подверг, был восторг воспоминаний об испытанных возбуждении и трепете, был давящий страх, что он не вернётся. Прошло четыре, потом пять недель. Бёль пытался дозвониться до Джека, но связь была настолько плохой, что его не могли понять. Пролетело два месяца. Омега уверился, что Субин не любит его. Он был авантюрист, искатель приключений. Он почувствовал в нём толстого мальчишку и не хочет его больше знать!       Через десять недель после ночи в «Сурасан» Блэк Джек появился так же неожиданно, как и исчез.       — Привет, малыш, — сказал он, входя в дверь с небрежно наброшенным на плечо кашемировым пиджаком, — я скучал по тебе!       Бёль упал в объятия альфы, рыдая от облегчения, что видит его снова:       — Джек… Джек, милый мой…       Субин погладил пальцем его нижнюю губу и поцеловал. Омега вырвал руку и от души съездил ему по физиономии:       — Я беременный, ты, ублюдок!       К удивлению Бёль, Джек немедленно согласился жениться на нём, и через три дня они сыграли свадьбу в загородном доме одного из его друзей. Стоя рядом со своим симпатичным женихом перед самодельным алтарём в саду, омега чувствовал себя самым счастливым в мире. Пак «Блэк Джек» Субин мог жениться на любом, но он выбрал его!       Шли недели, и Бёль не обращал внимания на слухи, что семья лишила Джека наследства, пока он был в Чикаго. Омега грезил наяву о своём младенце. Как это будет чудесно, когда тебя будут любить два человека — муж и ребёнок!       Спустя месяц Субин исчез, а вместе с ним — десять тысяч долларов, которые лежали на одном из банковских счетов Бёль.       Когда через шесть недель он появился вновь — омега прострелил ему плечо из немецкого «люгера». Последовал короткий период примирения до тех пор, пока Паку вновь не улыбнулась удача в игорных клубах, и он снова исчез.       В Валентинов день 1980 года госпожа Удача окончательно покинула Блэк Джека на опасной дороге между Ниццей и Монте-Карло, скользкой после дождя. Шарик из слоновой кости упал в лунку в последний раз, колесо рулетки дёрнулось и остановилось для него навсегда.

***

      Один из бывших любовников овдовевшего Бёль прислал свой «роллс-ройс» — шикарное «Серебряное облако», чтобы забрать его из больницы. Удобно устроившись на мягких кожаных сиденьях, омега посмотрел на крошечного, запелёнутого во фланель младенца, столь импозантно зачатого в центре мехового салона универмага «Сурасан», и погладил пальцем мягкую детскую щёчку.       — Милый Чимин, моя крошка, — прошептал он. — Тебе не нужны ни отец, ни дедушка. Тебе не нужен никто в этом мире, кроме меня… потому что я дам тебе всё на свете!       К несчастью для сына Блэк Джека, Бёль так и поступил.       В 1986 году, когда Чимину было шесть лет, а Бёль — двадцать шесть, оба они позировали для английского журнала «Вог».       На левой стороне разворота была популярная впоследствии чёрно-белая фотография Чанёля в наряде из своей цыганской коллекции, а справа — Бёль и Чимин. Папа и сын стояли в море смятой белой бумаги, оба в чёрном. Белая бумага, их палево-белая кожа, чёрные бархатные плащи со спадающими капюшонами делали эту фотографию этюдом в контрастных тонах. Только четыре живые вспышки — незабываемые глаза омег Хан — казалось, смотрели прямо на вас со страницы журнала и сияли, как драгоценные камни из королевской сокровищницы.       После того как шок от фотографии несколько проходил, наиболее критически настроенные читатели замечали, что прелестные черты Бёль были, возможно, не столь экзотичны, как у его папы. Однако даже самые суровые критики не могли бы найти изъяна в ребёнке. Чимин выглядел как сказочный идеальный маленький принц с прелестной улыбкой. Казалось, его лицо светится ангельской, неземной красотой. И лишь на фотографа, делавшего снимки, ребёнок произвёл другое впечатление. У него остались два маленьких шрама, две белые чёрточки на тыльной стороне ладони, где острые зубки омежки прокусили кожу.       — Нет, нет, малыш, — увещевал Бёль Чимина, укусившего фотографа. — Мы не должны обижать этого приятного человека!       Он погрозил сыну пальцем с длинным ногтем, покрытым лаком цвета чёрного дерева.       Чимин дерзко уставился на папу. Ему хотелось домой, играть с новым кукольным театром, а не сниматься у этого противного дядьки, твердящего, чтобы он не вертелся. Чимин пнул смятые листы белой бумаги носком сверкающей патентованной туфельки из чёрной кожи и тряхнул головкой, освобождая свои каштановые локоны из-под чёрного бархатного капюшона. Папочка обещал ему поездку в Диснейленд, если он поможет ему, а Чимин обожал Диснейленд. И всё же он не был уверен, что заключил самую выгодную сделку. Ему ведь нравился и Сен-Тропе!       Извинившись перед фотографом, Бёль протянул руку, намереваясь оттаскать сына за волосы, но с визгом отдёрнул её, получив тот же отпор, что и фотограф.       — Противный мальчишка! — закричал он, поднося руку ко рту.       Глаза Чимина немедленно наполнились слезами, и Бёль стал терзаться, что обошёлся с ребёнком слишком резко. Он тут же сжал его в своих объятиях:       — Ничего, — запел омега, — Бёль не сердится, моя радость! Плохой папочка. Мы купим миленькую новую куклу по пути домой.       Чимин уютно устроился в спасительных руках папы и поглядывал на фотографа сквозь густые ресницы, а потом показал ему язык.       В этот день Бёль в первый, но не в последний раз повстречался с крохотными острыми зубками Чимина. Но даже после того, как три воспитателя отказались от места, Бёль не признавал, что его сын кусается и что это становится проблемой. Чимин редко бывал в хорошем настроении, и, конечно, Бёль не желал навлекать на себя неприязнь сына из-за каких-то пустяков.       Царство террора Чимина могло бы продолжаться ещё долго, если бы некий незнакомый ребёнок в парке не укусил его за попку в драке за качели. Когда он обнаружил, что сие событие может быть весьма болезненным, укусы прекратились. Его жестокость не была сознательной: Чимин лишь хотел идти своей дорогой.

***

      Бёль купил дом в Лондоне, носивший имя королевы Анны, недалеко от американского посольства и восточного угла Гайд-парка.       Высотой в четыре этажа, но шириной менее десяти метров, этот узкий дом был реставрирован в тридцатые годы одним из самых известных декораторов своего времени. Винтовая лестница вела с нижнего этажа в гостиную, прямо к огромному портрету Бёль и Чимина. Мраморные колонны кораллового оттенка обрамляли вход в гостиную, обстановка которой представляла смесь французского и итальянского стилей. Там были ещё несколько раритетных стульев и коллекция венецианских зеркал.       На следующем этаже спальня Чимина была декорирована, как замок Спящей Красавицы. За кружевным занавесом, украшенным розовыми шёлковыми розами, стояла кровать, драпированная тридцатью метрами тонкого белого тюля и увенчанная позолоченной деревянной короной. Чимин царствовал тут, как принц, над всеми, кто попадал в его поле зрения.       Как-то раз в своей сказочной комнате он угощал сладким чаем из чашек дрезденского фарфора сына одного из друзей Бёль.       — Я — Принц Филипп, — заявил он благородному Саймону Миллингтону, пришедшему к нему с визитом, мило разметав свои каштановые локоны: они достались Чимину в наследство, вместе с неугомонным характером, от Пак Субина. — А ты будешь одним из добрых деревенских омег, которые пришли навестить меня!       Саймон, единственный сын виконта Аллсворта, решительно не желал быть добрым деревенским омегой, в то время как этот воображала Пак Чимин ведёт себя, как член королевской семьи. Сын виконта съел третий кусок лимонного бисквита и заявил:       — Я тоже хочу быть Принцем Филиппом!       Это предложение настолько удивило Чимина, что он засмеялся, как будто зазвенел маленький серебряный колокольчик:       — Не глупи, дорогой Саймон. У тебя же множество больших веснушек. Конечно, твои веснушки весьма милы, но они уж никак не подходят для Принца Филиппа, самого знаменитого красавца на свете.       Сердце Чимина было разбито, когда Саймон, как и многие другие маленькие мальчики, приходившие к нему поиграть, отказался прийти к нему снова. То, что мальчики покидали его, сбивало Чимина с толку. Разве он не делился с ними всеми своими восхитительными игрушками? Разве он не позволял им играть в своей сказочной спальне?       Бёль игнорировал любые намёки на то, что его ребёнок становится страшно избалованным. Чимин был его крошкой, его ангелом, его прелестным маленьким мальчиком. Бёль нанимал самых либеральных воспитателей, покупал самые новые куклы, последние игры, носился с ним, баловал его и позволял делать всё, что ему вздумается, если это не представляло угрозы для ребёнка.       Неожиданная смерть уже дважды показывала Бёль свою страшную личину, и у него кровь холодела в жилах от мысли, что что-то может случиться с его драгоценной крошкой. Чимин был его якорем, единственной эмоциональной привязанностью, которую Бёль смог сохранить в своей бесцельной жизни. Иногда омега лежал в постели без сна, и кожа его покрывалась холодным потом, когда он воображал ужасы, которые могли подстерегать маленького мальчика, которому достался в наследство характер его бесшабашного отца.       Бёль представлял, как Чимин прыгает в плавательный бассейн и тонет в нём, падает с лыжного подъёмника, разрывает мышцы на ногах, занимаясь балетом, повреждает лицо в велосипедной аварии. Он не мог избавиться от постоянного страха, что нечто ужасное, недосягаемое для его взгляда, таится поблизости и готово схватить его сына.       Бёль был готов закутать Чимина в вату и запереть в красивой шёлковой комнате, где ничто не могло ранить его.       — Нет! — кричал он, когда омежка уносился от него и бежал по тротуару за голубем. — Вернись! Не убегай!       — Но я люблю бегать, — возражал Чимин. — Ветер делает свисточки в моих ушах!       Бёль становился на колени и протягивал руки:       — Когда ты бегаешь — у тебя лохматятся волосы и краснеет лицо. Люди не будут тебя любить, если ты станешь некрасивым.       Он крепко сжимал сына в своих объятиях, произнося эту самую страшную угрозу, которую использовал так же, как другие папы пугают страшилищем своих непослушных детей.       Иногда Чимин бунтовал, втихомолку кувыркаясь или качаясь на ветке дерева, когда его воспитатель чем-то отвлекался. Но шалости омежки всегда обнаруживались, и любвеобильный папаша, который никогда ничего ему не запрещал, который никогда не бранил его даже за самые ужасные проступки, настолько терял рассудок, что пугал Чимина.       — Ты мог убиться! — истерически кричал он, указывая на пятно от травы на жёлтом полотняном костюмчике сына или на грязную полоску на его щеке. — Посмотри, как некрасиво ты выглядишь! Какой ужас! Никто не любит уродливых маленьких мальчиков!       А затем Бёль начинал рыдать так душераздирающе, что Чимин пугался. Несколько подобных тягостных эпизодов — и он усвоил урок: в жизни можно всё… что можно делать, сохраняя прелестный вид.

***

      Оба они вели элегантный бродяжий образ жизни на проценты с наследства Бёль, а также от щедрот многих мужчин, которые проходили через жизнь омеги так же, как в своё время их отцы проходили через жизнь Чанёля. Выраженное чувство стиля и расточительность Бёль создали ему в международных светских кругах репутацию занимательного спутника и интересного хозяина дома, человека, на которого всегда можно положиться, когда надо оживить даже самую скучную ситуацию.       Это Бёль настаивал, что последние две недели февраля всегда нужно проводить на серповидных пляжах Рио-де-Жанейро; Бёль оживлял скучные часы в Довиле, когда всем приедалось поло, устраивая увлекательный поиск сокровищ: все носились в маленьких машинах по французской глубинке, ища лысых священников, неогранённые изумруды или хорошо охлаждённую бутылку «Шеваль бланк № 19»; Бёль настоял как-то на Рождество уехать из Сент-Морица на виллу Муриша в Алгарве, куда их пригласила весёлая и распущенная компания рок-звёзд с бездонным запасом гашиша.       Обычно Бёль брал с собой сына вместе с очередным воспитателем, нанятым для беспорядочного образования Чимина. Днём они держали мальчика отдельно от взрослых, но вечерами омега иногда демонстрировал его утомившемуся обществу, как особенный карточный фокус.       — Эй, смотрите-ка, вот он! — объявил Бёль как-то раз на вечеринке, приведя Чимина на ют яхты «Кристина», принадлежащей Эялю Оферу, вставшей на якорь у берегов Тринидада.       Зелёная накидка покрывала широкий диван на корме, и гости сидели, удобно откинувшись в креслах, стоявших на краю мозаичной картины, выложенной на тиковой палубе. На мозаике танцевали, а через час она могла опуститься на три метра, и её покрывала вода, так что желающие могли поплавать перед уходом.       — Иди сюда, моя прекрасный принц, — сказал Офер, протягивая руки. — Поцелуй дядюшку Яли.       Чимин протёр свои сонные глаза и шагнул вперёд — дорогой кукольный маленький мальчик. Его прелестный маленький рот имел форму лука Купидона, а красивые карие глаза открывались и закрывались, как у игрушки. Пена бельгийских кружев на его длинной белой ночной рубашке волновалась под ночным бризом, из-под края сорочки выглядывали босые ступни с маленькими пальчиками, ноготки которых были покрыты лаком нежного розового оттенка, как на внутренней стороне кроличьего уха.       Чимину было всего девять лет, и его разбудили в два часа ночи, но его чувства уже просыпались. Весь день он провёл под опекой слуг и сейчас был готов использовать шанс привлечь внимание взрослых. Может быть, если сейчас он хорошо проявит себя, то завтра они позволят ему сидеть рядом с ними на палубе!       Эяль Офер, с его прямым крупным носом и внимательными глазами, смотрящими прямо и оценивающе, даже ночью закрытыми большими солнечными очками устрашающего вида, пугал его, но Чимин покорно шагнул ему в объятия — прошлым вечером мужчина подарил омежке прекрасное ожерелье, формой напоминающее морскую звезду, и он не хотел бы лишиться других подарков, которые могли появиться таким же образом.       Когда Эяль поднял его к себе на колени — Чимин взглянул на Бёль, прижимавшегося к своему нынешнему любовнику Джанкарло Моранди, итальянскому гонщику «Формулы-1». Мальчик знал всех любовников папы, потому что Бёль рассказывал ему о них: «Любовники — это очаровательные мужчины, которые заботятся об омегах и дарят им красивые чувства».       Чимин не мог дождаться, когда вырастет и заведёт себе своего собственного любовника. Не Джанкарло, нет. Иногда он обижал папочку, уходя к другим омегам, и заставлял его плакать. Любовник Чимина должен будет читать ему книжки, брать его в цирк и курить трубку, как некоторые из мужчин, гулявших со своими маленькими сыновьями по Серпантину.       — Внимание, внимание! — Бёль встал и хлопнул в ладони над головой, как один из танцоров фламенко на представлении, которое Чимин видел, когда они последний раз были в Торремолинос. — Мой маленький сын сейчас покажет, какие вы все неотёсанные мужланы!       Это заявление было встречено насмешливым улюлюканьем, и Чимин услышал, как Офер посмеивается ему в ухо. Бёль снова ласково прислонился к Джанкарло, прижимаясь своей ногой в белых шортах от Корреджи к его икре, и кивнул головой в сторону сына:       — Не обращай на них внимания, дорогой, — высокомерно бросил он. — Они выскочки самого худшего пошиба. Я не понимаю, почему их терплю.       Все захихикали. Бёль указал головой на низкий столик красного дерева. Клиновидный локон новой причёски «сэссон» качнулся по его щеке, образовав резкий прямой край:       — Поучим-ка их, Чимин! Все они, кроме твоего дяди Яли, полные профаны.       Чимин соскользнул с колен Офера и пошёл к столу. Он чувствовал, что все глаза обращены на него, и сознательно затягивал момент, медленно шагая, расправив плечи, играя роль маленького принца на пути к трону.       Когда мальчик подошёл к столу и увидел шесть небольших фарфоровых ваз с золотым ободком, он улыбнулся и откинул волосы с лица. Встав на колени на коврик перед столом, омежка внимательно рассматривал вазы. Их содержимое — шесть горок свежайшей икры — сияло на белом фарфоре разными оттенками красного, серого и бежевого. Чимин коснулся рукой последней вазы, в которой возвышался холмик жемчужно-красной икры.       — Лососевая икра, — сказал он, отодвигая её. — Не стоит и пробовать. Настоящая икра добывается только из осетров Каспийского моря.       Эяль Офер засмеялся, а один из кинозвёзд захлопал в ладоши. Чимин быстро отодвинул ещё две вазы:       — В этих — икра морского воробья, больше их не смотрим.       Какой-то альфа наклонился к Бёль:       — Он узнаёт по запаху, — спросил он, — или на вкус?       Омега бросил на него ледяной взгляд:       — По запаху, конечно.       — Какой он у тебя чудесный, дорогой! — Джанкарло провёл рукой по обнажённому животу Бёль.       — Это — белуга, — объявил Чимин, недовольный тем, что внимание собравшихся ускользает от него, особенно после того, как он просидел целый день с гувернёром, бурчавшим ужасные вещи только потому, что Чимин отказался учить его скучную таблицу умножения. Омежка указал пальцем на центральную вазу:       — Смотрите, у белуги самые крупные икринки! — показав на следующую вазу, он объявил: — Это — севрюга. Цвет тот же, но икринки мельче. А это — осётр, мой любимец. Икринки почти такие же большие, как у белуги, но цвет более золотистый.       Чимин услышал хор хвалебных возгласов вперемешку с аплодисментами, а потом все стали поздравлять Бёль, что у него такой умный ребёнок. Сначала мальчик улыбался в ответ на комплименты, но потом его счастье потускнело, когда он сообразил, что все смотрят на Бёль, а не на него.       Почему всё внимание обращено на папу, хотя не он выполнил фокус? Ясно, что взрослые никогда не предложат ему сидеть рядом с ними на палубе! Сердитый и расстроенный, Чимин вскочил на ноги и махнул рукой вдоль стола, сметая вазы с икрой на тиковую палубу яхты.       — Чимин, — воскликнул Бёль, — что случилось, мой дорогой?       Эяль Офер нахмурился и пробормотал что-то угрожающее. Омежка выпятил нижнюю губу и начал соображать, как исправить ошибку. Его маленькая проблема с неожиданными вспышками гнева должна быть секретом, и её нельзя было ни при каких обстоятельствах обнаруживать перед друзьями Бёль.       — Прости, папочка, — сказал он. — Я не нарочно!       — Конечно, не нарочно, малыш, — ответил омега, — все это знают.       Однако выражение неудовольствия на лице Офера не проходило, и Чимин понял, что надо использовать более сильное средство. С драматическим воплем, выражавшим душевную муку, он полетел через палубу и кинулся к нему на колени.       — Прости, дядюшка Яли, — всхлипнул Чимин, и глаза его мгновенно наполнились слезами — одна из лучших его хитростей. — Я не нарочно, правда!       Слёзы текли у него по щекам, пока он собирал все свои силы, чтобы не прятаться от внимательного взгляда из-под огромных чёрных солнечных очков.       — Я люблю тебя, дядюшка Яли, — вздохнул Чимин, поднимая вверх своё залитое слезами лицо с выражением, подсмотренным в старом кино с Ширли Темпл. — Я люблю тебя и хочу, чтобы ты был моим отцом.       Эяль Офер хмыкнул и сказал, что надеется, ему никогда не придётся встретиться с ним за столом переговоров.       После того как Чимина отпустили, он направился в свою каюту, прошёл через детскую комнату, в которой делал днём уроки за ярко-жёлтым столом, стоящим напротив нарисованной на стене «Парижанки» работы Людвига Бемельмана. Комнаты были предназначены для детей Офера, но сейчас их на борту не было, и Чимин занимал их один.       На «Кристине» было девять кают, каждая со своими тщательно декорированными жилым и спальным отделениями и ванной из розового мрамора. Комнаты, по отзыву Бёль, были «настолько богаты, что это граничило с дурным вкусом». Все каюты имели названия греческих островов, очертания которых были выбиты на золотых медальонах, прикреплённых к дверям.       Я́ннис Ла́цис, частый гость на борту «Кристины», уже ушёл в свою каюту, «Корфу». Чимин прошёл мимо неё, когда искал очертания своего острова — Лесбоса. Бёль рассмеялся, когда их поместили в каюту с этим названием, и сказал сыну, что несколько дюжин мужчин определённо не согласились бы с таким выбором. Когда мальчик спросил почему, омега ответил, что он слишком молод, чтобы это понимать.       Чимин терпеть не мог, когда папа отвечал на его вопросы подобным образом, поэтому спрятал голубой пластмассовый ящичек, в котором хранились презервативы и противозачаточные таблетки Бёль. Однажды папа сказал, что это — самая ценная его вещь, хотя Чимин не мог понять почему. Он не отдавал ящичек, пока Джанкарло Моранди не выволок его с уроков, когда Бёль не видел, и не пригрозил выкинуть его за борт, чтобы акулы съели его наглые гляделки, если Чимин немедленно не вернёт этот проклятый ящичек. Теперь мальчик ненавидел Джанкарло Моранди и старался держаться от него подальше.       Подходя к «Лесбосу», Чимин услышал, что открывается дверь «Родоса». Он остановился, увидев, как выходит в коридор Эдриан Стерлинг, и улыбнулся ему, продемонстрировав прелестные ровные зубки и пару ямочек на щеках.       — Привет, принц, — сказал альфа тем самым громким, звонким голосом, которым говорил, играя и жуликоватого глупого офицера-контрразведчика Ника Буллита в недавно вышедшем и пользовавшемся феноменальным успехом фильме «Агент Буллит», и Гамлета на сцене «Олд Вик».       Несмотря на происхождение — он был сыном ирландского учителя и каменщика из Уэльса — у Стерлинга были чёткие черты английского аристократа и длинная причёска оксфордского преподавателя. Он был одет в бледно-лиловую рубашку для поло с пёстрым широким галстуком и белые брюки-дудочки. Но что было важнее всего для Чимина — альфа курил трубку, чудесную коричневую трубку с расписанным под мрамор деревянным чубуком, как у тех мужчин, что гуляли с детьми в парке.       — Не поздновато ли для тебя? — поинтересовался Эдриан.       — Я всегда ещё не сплю в это время, — ответил Чимин, слегка встряхивая локонами и собрав всю свою важность, — только дети ложатся спать рано!       — О, конечно. А уж ты-то точно не ребёнок. Наверное, ты крадёшься на свидание со своим поклонником?       — Не смешите меня! Папочка разбудил меня, чтобы я показал им фокус с икрой.       — О да, да, фокус с икрой… — Стерлинг набивал табак в трубку, уплотняя его большим пальцем. — На этот раз ты пробовал икру с завязанными глазами или определял её по виду?       — Только по виду. Папа больше не велит мне делать фокус с завязанными глазами. В прошлый раз, когда мы показывали его, меня начало тошнить, — омежка видел, что Эдриан собирается уходить, и быстро сделал следующий ход: — Вам не кажется, что папочка ужасно хорошо выглядит ночью?       — Твой папочка всегда прекрасно выглядит, — альфа зажёг спичку и поднёс её к трубке.       — Стив Битон говорит, что он один из самых красивых омег в Европе. У него идеальная фигура, и, конечно, он замечательный и хозяйственный, — Чимин соображал, что должно произвести на мужчину нужное впечатление. — А вы знаете, что он подавал карри на своих приёмах, когда никто ещё и не думал об этом?       — Легендарный подвиг, принц. Но перед тем как упражняться в дальнейших восхвалениях своего папочки, не забудь, что мы с ним терпеть не можем друг друга.       — Ну, он подружится с вами, если я ему скажу. Папочка делает всё, что я хочу!       — Я предупреждён, — сухо заметил Стерлинг. — Однако даже если ты сможешь изменить мнение твоего папочки, которое, по-моему, явно отрицательное, ты не сможешь изменить моё. Поэтому я боюсь, что тебе следует забросить сеть для ловли отца в другом месте. Признаюсь, меня в дрожь бросает от одной мысли связаться с Бёль и его неврозами!       Ничего не получалось у Чимина этой ночью, и он обиженно проговорил:       — Но я боюсь, что он собирается выйти замуж за Джанкарло, и если он так поступит — это будет из-за вас! Он страшное дерьмо, я его ненавижу.       — Боже, Чимин, что за слова для ребёнка! Бёль должен тебя отшлёпать.       В глазах омежки собирались грозовые облака:       — Что за вздор! Похоже, ты тоже дерьмо!       Эдриан Стерлинг подтянул штанины брюк, чтобы они не помялись, и встал перед ним на колени:       — Чимин, ангел мой, ты должен быть счастлив, что я не твой отец. Будь я твоим отцом — я запер бы тебя в тёмном чулане и оставил там, пока из тебя не получилась бы мумия!       Глаза Чимина наполнились настоящими, непритворными слезами.       — Ненавижу тебя! — закричал он и изо всех сил пнул альфу в голень.       Эдриан, вскрикнув, вскочил. Дверь «Корфу» резко распахнулась.       — Можно попросить, чтобы старому человеку дали спокойно уснуть! — грузная фигура Я́нниса Ла́циса заполнила весь дверной проём. — Вы не могли бы заниматься своими делами в другом месте, мистер Стерлинг? А вы, юный джентльмен, отправляйтесь спать наконец, или наша завтрашняя карточная игра отменяется!       Ни слова не говоря, Чимин юркнул в «Лесбос», не желая навлекать на себя гнев Я́нниса. Если у него и не было отца — так, по крайней мере, он мог найти дедушку!

***

      С годами романтические дела Бёль настолько запутались, что даже Чимин понял — его папа никогда не сможет оставаться с одним мужчиной так долго, чтобы выйти за него замуж. Омега приучил себя находить преимущества в отсутствии отца. Чимин решил, что уже достаточно взрослый, чтобы самому справляться со своими проблемами. И уж, конечно, он не нуждается в указаниях, что делать, а чего не делать, особенно после того, как, повзрослев, стал привлекать внимание юных альф.       Альфы толпились вокруг него всюду, где Чимин появлялся, и их голоса звучали, как у молодых петушков, когда они пытались заговорить с ним. Омега дарил им нежные двусмысленные улыбки, заставлявшие их краснеть, и упражнялся, используя все приёмы флирта, которые подсмотрел у Бёль: нежный смех, грациозный наклон головы, быстрый взгляд из-под ресниц. Каждый из этих приёмов срабатывал.       К юности Чимин расцвёл. Его детские костюмчики уступили место крестьянским одеждам с пёстрыми шалями с бахромой и разноцветными бусами на шёлковых нитях. Омега сделал завивку, проколол уши и мастерски подкрашивал глаза. Он дорос до бровей папы и, к большому своему огорчению, перестал расти.       Однако в отличие от Бёль, который в глубине души всё ещё не до конца избавился от мироощущения внутреннего толстяка, Чимин никогда ни на йоту не сомневался в своей красоте. Она просто существовала, как существуют воздух, солнечный свет и вода. К семнадцати годам сын Блэк Джека стал легендой.

***

      Эдриан Стерлинг вновь вошёл в его жизнь на дискотеке у друга семьи Оливера. Чимин со своим спутником уже уходили и только миновали стеклянную перегородку, отделяющую у Оливера дискотеку от столовой, как алый бархатный брючный костюм омеги с приподнятой линией плеч привлёк повышенное внимание Эдриана.       Отчасти это было связано и с тем, что Чимин не имел обыкновения носить блузку под жакетом с глубоким V-образным вырезом, и очертания его юной груди и привлекательных ключиц соблазнительно выглядывали выше точки соединения отворотов. Эффект усугублялся короткой причёской типа «твигги», делавшей омегу похожим на суперсексуального лондонского школьника.       — Ба, да это же мой маленький принц! — зычный глубокий голос альфы можно было расслышать даже на задних рядах Национального театра. — Похоже, котёнок вырос и готов покорить мир!       После роли Буллита в шпионском фильме Чимин не видел Эдриана Стерлинга долгие годы. Сейчас, столкнувшись с ним лицом к лицу, омега было подумал, что перед ним персонаж, сошедший с экрана. Альфа носил всё тот же безукоризненный костюм, сшитый в дорогом ателье на Севил-роу, ту же бледно-голубую шёлковую рубашку и итальянские туфли ручной работы. Со времени их последней встречи на борту «Кристины» виски Эдриана тронула седина, но сейчас на его голове красовалась слегка старомодная причёска с безукоризненным пробором.       Баронет, приехавший на каникулы из Итона, с которым Чимин проводил сегодняшний вечер, вдруг показался ему юным телёнком.       — Привет, Эдриан, — ответил омега, даря ему улыбку, которую можно было бы считать и высокомерной, и чарующей.       Стерлинг игнорировал явное нетерпение блондина-манекенщика, повисшего на его руке, и обозревал брючный костюм Чимина из алого бархата:       — Маленький Чимини! В прошлый раз, когда я видел тебя, на тебе не было столько одежд. Насколько я помню, ты был в ночной сорочке!       Другой омега мог бы покраснеть, но у других омег не было безмерной самоуверенности Чимина:       — Правда? А я уже забыл. Забавно, что ты до сих пор это помнишь.       А затем, определённо решив пробудить интерес этого нового Эдриана Стерлинга, омега кивнул своему спутнику и позволил себя увести.       На следующий день альфа позвонил Чимину и пригласил пообедать.       — Ну конечно же, нет! — воскликнул Бёль, подпрыгнув прямо из позы лотоса с ковра, лежавшего в центре гостиной, где он предавался медитации дважды в день, кроме каждого второго понедельника, когда ему накладывали парафин на ноги. — Эдриан на двадцать с лишним лет старше тебя, и он совершенный плейбой! Бог мой, да у него было уже четыре мужа! Я категорически против того, чтобы ты заводил с ним какие-либо отношения!       Чимин вздохнул и потянулся:       — Извини, папочка, это — дело решённое. Ты меня поражаешь.       — Будь умницей, дорогой. Он же годится тебе в отцы!       — Он был твоим любовником?       — Нет, конечно. Ты знаешь, что мы с ним никогда не ладили.       — Тогда мне не понятны твои возражения.       Бёль умолял и убеждал, но Чимин не обращал на это внимания. Он вырос, и ему надоело, что с ним обращаются, как с ребёнком. Чимин был готов ко взрослому приключению — сексуальному приключению.       За несколько месяцев до того он наделал много шума, требуя, чтобы папа сводил его к доктору и ему прописали таблетки, предотвращающие беременность. Вначале Бёль протестовал, но вскоре передумал, наткнувшись на сына, обнимавшегося с молодым человеком, рука которого была у Чимина в трусиках. С тех пор такая таблетка каждое утро появлялась на подносе за завтраком и проглатывалась с должным пиететом.       Чимин никому не говорил, что пока в этих таблетках не было нужды; он не показывал виду, как огорчает его затянувшаяся девственность. Все его друзья бойко рассказывали о своих сексуальных приключениях, и омега был в ужасе, что может обнаружиться его ложь о мнимых похождениях. Если кто-либо узнает, какой он абсолютный ребёнок, то, без сомнения, Чимин потеряет своё положение ярчайшего представителя юных лондонских законодателей мод!       С упрямой решительностью Чимин ограничивал свою юношескую сексуальность, связывая это с социальным положением. Так было проще для него. Социальное положение — это было что-то понятное, а одиночество, вызванное ненормальным детством, болезненная потребность в глубокой связи с жизнью другого человека озадачивали его.       Однако, решившись потерять девственность, он столкнулся с неожиданным препятствием. Большая часть его жизни прошла среди взрослых, и Чимин не чувствовал себя полностью в своей тарелке со своими ровесниками, особенно с мальчиками-обожателями, которые толпой ходили за ним, как хорошо дрессированные собачки. Он понимал, что для секса необходима какая-то вера в своего партнёра, и не мог представить, что верит в кого-либо из этих зелёных юнцов.       Решение проблемы пришло, когда в гостях у Оливера Чимин положил глаз на Эдриана Стерлинга. Кто сделает его взрослым лучше этого опытного мужчины с мировой известностью? Омега не видел никакой связи между тем, что Эдриан будет его первым любовником, и тем, что годами раньше выбирал его отцом.       Итак, не обращая внимания на протесты Бёль, Чимин принял предложение альфы пообедать «У Леонардо». Они сидели за столиком рядом с небольшой оранжереей, где выращивались цветы для ресторана, и ели седло барашка с телятиной и трюфелями. Стерлинг прикасался к его пальцам, с вниманием наклонял голову, прислушиваясь к его словам, и наконец сказал, что Чимин — самый красивый омега в зале.       Чимин в глубине души начинал сомневаться в заранее принятом решении, но комплимент польстил ему, особенно когда на другом конце зала, у стены с гобеленом, он заметил экзотического омегу Лоренцо Джаггера, закатывающего скандал по поводу суфле из омаров.       После обеда они отправились к Лейту отведать лимонный мусс и охлаждённую клубнику, а потом поехали к Стерлингу домой, где альфа играл для него мазурку Шопена на большом пианино в гостиной и подарил ему незабываемый поцелуй. Однако когда Эдриан попытался отвести его наверх в спальню — Чимин заартачился.       — Может быть, в другой раз, — холодно сказал он. — Я не в настроении!       Чимину не пришло в голову сказать, что ему бы больше понравилось, если бы альфа просто обнял его или погладил по голове и позволил прижаться к нему. Стерлинга огорчил отказ, но омега восстановил его хорошее настроение кокетливой улыбкой, обещавшей будущие удовольствия.       Через две недели Чимин всё-таки заставил себя пройти долгий путь по винтовой лестнице в стиле Адама, мимо пейзажа Констебля и скамьи-рекамье, через арочный вход в роскошную спальню Эдриана в стиле Людовика XIV.       — Ты сочный и сладкий, — сказал альфа, выходя из гардеробной в шёлковом халате бордовых и тёмно-синих оттенков, с монограммой «N.B.», вышитой в изысканной манере на кармане. Наверное, он позаимствовал этот костюм из последнего своего фильма.       Стерлинг подошёл к нему, и его рука потянулась к груди омеги, к полотенцу, в которое он завернулся, раздевшись в ванной.       — Красив, как грудь голубя, мягок как пух и сладок, как папино молоко, — процитировал альфа.       — Это из Шекспира? — нервно спросил Чимин, которого раздражал одуряющий запах его одеколона.       Эдриан покачал головой:       — Это из «Слёз мертвеца», сразу после этого я вонзаю кинжал в сердце русского шпиона, — его пальцы прошлись по шее омеги. — Я думаю, тебе пора в постель.       У Чимина не было желания заниматься чем-либо подобным — он даже не знал наверняка, нравится ли ему Эдриан Стерлинг или нет, но дело зашло слишком далеко, чтобы отступить без унижения, поэтому Чимин сделал, что альфа просил. Матрац заскрипел, когда он лёг. Почему у него такой скрипучий матрац? Почему так холодно в комнате?       Эдриан без предупреждения навалился на него. Испуганный Чимин пытался сбросить альфу, но тот бормотал что-то ему на ухо, сражаясь с его полотенцем.       — О!.. Перестань! Эдриан…       — Пожалуйста, дорогой, делай, что я…       — Слезь с меня!       Чимина охватила паника. Эдриан справился с полотенцем, и омега стал колотить его по плечам. Альфа снова буркнул ему что-то в ухо, но в отчаянии Чимин разобрал лишь конец фразы:       — ...возбуждаешь меня, — прошептал он, стягивая халат.       — Скотина! Убирайся прочь! Слезь с меня! — кричал омега, сжав кулаки и лупя его по спине.       Стерлинг коленями раздвинул его ноги:       — ...только один раз, и потом я кончу. Только раз назови меня по имени...       — Эдриан!       — Нет! — что-то ужасно твёрдое упёрлось в Чимина. — Назови меня Буллит!       — Буллит?!       Слово слетело с его губ, и альфа вломился в него. Чимин пронзительно вскрикнул, почувствовав удар горячей боли и сильные хаотичные толчки, а потом, прежде чем он смог вскрикнуть ещё раз, Эдриан начал содрогаться.       — Свинья! — истерически рыдал омега, колотя его по спине. — Ты страшная, грязная скотина!       С силой, неожиданной для него самого, Чимин наконец сбросил альфу с себя и выпрыгнул из постели, захватив с собой покрывало и укрыв им своё обнажённое поруганное тело.       — Я добьюсь, что тебя арестуют! — кричал Чимин, и слёзы градом катились по его щекам. — Ты ещё пожалеешь об этом, чёртов извращенец!       — Извращенец? — Стерлинг натянул свой халат и поднялся с постели, всё ещё неровно дыша. — Я не стал бы всё делать так быстро, Чимин, — холодно сказал он, — и, если бы ты не был столь неумелым любовником — ничего бы этого не случилось!       — Неумелым! — обвинение так поразило его, что омега почти забыл о пульсирующей между ногами боли и о том противном и липком, что текло по его бёдрам. — Неумелым! Ты набросился на меня!       Эдриан завязал пояс и враждебно посмотрел на него:       — То-то все позабавятся, когда я расскажу, что красивый Пак Чимин фригидный!       — Я не фригидный!       — Конечно, ты фригидный. Я любил сотни омег, и ты — первый, оставшийся недовольным!       Он подошёл к позолоченному комоду и достал трубку:       — Боже, Чимин, если бы я знал, как ты ужасен в постели, я бы не связывался с тобой!       Чимин выскочил в ванную, кое-как оделся и выбежал из дома. Он запретил себе думать о том, что его практически изнасиловали. Это было страшное недоразумение, и он просто заставит себя забыть об этом. Кроме всего, он — Пак Чимин. С ним не может случиться ничего по-настоящему ужасного!