Скованные местью

К тому моменту, когда черный внедорожник свернул с прибрежной дороги, солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы море стало почти ослепительно-синим. Зейнеп опустила стекло. Соленый ветер тут же ворвался в салон, растрепав волосы. — Госпожа, простудитесь, — с улыбкой сказал Шота. — Если я заболею, мама будет винить тебя. — Нет, госпожа Зейнеп. Она будет винить себя. Зейнеп тихо рассмеялась. — Да, ведь это на нее похоже. Она не была дома почти четыре года. За это время успела привыкнуть к шумному Нью-Йорку, бесконечным лекциям, кофе в бумажных стаканчиках и вечной спешке. Там люди всегда куда-то бежали, не замечая друг друга.Дома все было иначе. Здесь время будто двигалось медленнее. Будто знало, что ему некуда торопиться. Машина остановилась перед коваными воротами. Охранник, увидев автомобиль, сначала привычно шагнул вперед, но, разглядев пассажирку, вдруг широко улыбнулся. — Госпожа Зейнеп Она открыла дверь раньше, чем водитель успел выйти. — Брат Мустафа! Мужчина смущенно снял фуражку. — Добро пожаловать домой. — Брат Мустафа, вы совсем не изменились. — В отличие от вас. — Соврали. — Немного. Она засмеялась. Та же улыбка. Та же девочка. Только выросла. Ворота медленно открылись. За ними начиналась длинная аллея, обсаженная кипарисами. Дом показался почти сразу. Большой. Светлый. Родной. В груди что-то болезненно дрогнуло. — Госпожа… Она даже не услышала, как открылась входная дверь. Недиме уже спускалась по широким каменным ступеням. Не шла. Почти бежала. — Зейнеп, доченька Этого было достаточно. Зейнеп бросила сумку прямо на дорожку и побежала навстречу матери. Они обнялись так крепко, словно пытались вернуть друг другу все пропущенные годы. Недиме первой не выдержала. — Дай я на тебя посмотрю… Она отстранилась всего на мгновение. Ладони сразу легли на лицо дочери. Погладили щеки. Волосы. Лоб. Как будто она до конца не верила, что Зейнеп действительно стоит перед ней. — Мам… — Подожди… Недиме улыбалась сквозь слезы. — Не мешай мне. Я столько раз представляла этот день… А теперь не знаю, что сказать. — Тогда ничего не говори. Зейнеп снова ее обняла. — Я дома. Недиме закрыла глаза. — Да… Теперь дома. — Ну все. Если вы сейчас обе заплачете, отец скажет, что дом затопило. Голос раздался совсем рядом. Зейнеп резко подняла голову. На верхней ступеньке стоял Фикрет. Белая рубашка с закатанными рукавами. Телефон в одной руке. Какие-то документы в другой. Он выглядел так же, как во время их последнего видеозвонка. Только… Совсем не так. По видеосвязи невозможно заметить, насколько человек устал. Насколько он повзрослел. И насколько соскучился. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Фикрет молча спустился вниз. Отложил телефон на перила. Подошел. И крепко обнял сестру. Без лишних слов. Без громких признаний. Так, как обнимают только самых родных. — Добро пожаловать домой, сестренка. Голос прозвучал спокойно. Но Зейнеп почувствовала, как сильнее сжались его руки. — Я скучала. — Я знаю. Он отпустил ее. Внимательно посмотрел в лицо. Нахмурился. — Ты похудела. — Даже не начинай. — Я серьезно. — Не знал, что в Америке плохо кормят? Шутливо сказала, Зейнеп — Врешь. — Конечно, братец Я сама плохо ела. Фикрет покачал головой. — Конечно. Стоило уехать за океан, как ты решила забыть, что людям вообще-то нужно есть. Она рассмеялась. — Вот теперь точно дома. — Почему? — Потому что твои нравоучения никуда не делись. — Я еще даже не начал. Он поднял с дорожки ее чемодан. — Фикрет… — Что? — Я сама. — Нет. — Он ведь тяжелый. — Именно поэтому. Он легко подхватил второй чемодан. Недиме только покачала головой. — Ты хотя бы поздоровайся с сестрой нормально. — Я поздоровался. — Мам, ты же знаешь, это называется “проверил, не голодала ли она”. — Это тоже важно. Зейнеп улыбнулась. Ничего не изменилось. Абсолютно ничего. И именно этого ей сейчас хотелось больше всего. Дом будто вздохнул новой жизнью. С тех пор как Зейнеп переступила его порог, в коридорах снова появился смех. Домашний персонал улыбался чаще обычного, повара спорили громче, а Недиме уже успела трижды спросить дочь, не голодна ли она. Зейнеп только успела снять легкий кардиган, когда мать мягко коснулась ее локтя. — Зейнеп, папа ждет тебя. Она кивнула. Конечно. Рызван Лето никогда не заставлял никого ждать. Но и сам ждать не любил. Зейнеп медленно поднялась по широкой лестнице на второй этаж. За четыре года здесь ничего не изменилось. Те же темные панели на стенах. Те же старые фотографии. Та же картина с бушующим морем, которую отец привез много лет назад с какого-то европейского аукциона. Она невольно улыбнулась. В детстве ей казалось, что корабль на этой картине однажды обязательно доплывет до берега. Фикрет тогда смеялся над ней целую неделю. У дверей кабинета она остановилась. Пальцы сами собой разгладили складку на платье. Глупая привычка. Каждый раз перед разговором с отцом. Она тихо постучала. — Войди. Все тот же голос. Спокойный. Уверенный. Она открыла дверь. Кабинет пах деревом, кожей и крепким кофе. Большие окна выходили прямо на море. Рызван стоял возле них, сцепив руки за спиной. Он услышал шаги дочери, но повернулся не сразу. Словно давал себе несколько секунд. Когда их взгляды встретились, время будто замедлилось. Зейнеп сделала несколько шагов вперед. Не торопясь. Так, как ее учили с детства. Она остановилась рядом. Осторожно взяла его правую руку. Поднесла к губам. Поцеловала. Потом прикоснулась ею ко лбу. — Папа… Несколько секунд он просто смотрел на нее. Так внимательно, что Зейнеп вдруг снова почувствовала себя семнадцатилетней девочкой, которая собиралась впервые улететь из дома. Рызван медленно положил ладонь ей на голову. — Добро пожаловать домой, Зейнеп. Она улыбнулась. Совсем по-детски. — Спасибо. Он убрал руку. — Дай посмотреть на тебя. Она послушно сделала полшага назад. Рызван никогда не говорил красивых слов. Не умел. Но он замечал детали. Всегда. — Волосы стали длиннее. — Решила не стричь. — И правильно. Он посмотрел ей в глаза. — Учеба закончилась. — Да. — С отличием. Она удивленно подняла брови. — Ты уже знаешь? — Я знал еще месяц назад. — И ничего не сказал? — Хотел поздравить лично. На лице Зейнеп появилась улыбка, которую она тут же попыталась скрыть. Не получилось. Рызван заметил. Конечно, заметил. — Я горжусь тобой. Всего четыре слова. За всю жизнь она слышала их всего несколько раз. И каждый раз они значили для нее больше любых наград. Она тихо выдохнула. — Я старалась не подвести тебя. — Ты старалась ради себя, дорогая. Он подошел ближе. — Именно поэтому я и горжусь. В дверь осторожно постучали. — Войдите. Это был Фикрет. Он заглянул внутрь. — Простите. Не хотел мешать. Но… Он едва заметно улыбнулся. — Лейла с Тарыком приехали. На лице Зейнеп вспыхнула такая искренняя радость, что даже Рызван не смог скрыть улыбку. Совсем легкую. Почти незаметную. — Иди. Они наверняка уже перевернули весь двор. Зейнеп рассмеялась. — Особенно Тарык. — Особенно он. Она снова быстро поцеловала руку отца. — Спасибо. — За что? — За все, Папа. Рызван ничего не ответил. Только проводил дочь взглядом, пока дверь кабинета не закрылась. Лишь тогда он тихо произнес, уже самому себе: — Дом снова стал домом. Дверь кабинета тихо закрылась за ее спиной. Зейнеп на мгновение прислонилась к стене и глубоко вдохнула. Она сама не заметила, как все это время сдерживала дыхание. Отец сказал, что гордится ею. Четыре простых слова. Наверное, в любой другой семье они ничего бы не значили. Но не в семье Лето. Улыбка сама появилась на губах. — Госпожа Зейнеп… Она подняла голову. Пожилая горничная Айше, проработавшая в доме больше двадцати лет, вытирала руки о передник и смотрела на нее с таким видом, словно перед ней стояла не взрослая девушка, а ребенок, которого она когда-то носила на руках. — Мама-Айше… — Иди сюда, дочка. Зейнеп послушно подошла. Женщина обеими ладонями взяла ее за щеки. Покачала головой. — Совсем взрослая… — Не начинай и ты, мама Айше — А что делать? Мы все ждали тебя, дочка. — Я тоже ждала. Айше улыбнулась. — Тогда иди быстрее. Там уже настоящий переполох. — Из-за кого? Горничная тихонько рассмеялась. — Будто сама не знаешь. Зейнеп почти сбежала по лестнице. Она уже слышала знакомый голос. Громкий. Уверенный. Немного нахальный. — Мама Недиме, скажите честно, вы нас специально не дождались? — Тарык, не начинай. — А что сразу я? — Потому что начал именно ты. — Я только приехал. — И уже споришь со мной. Зейнеп замерла на последней ступеньке. Ничего не изменилось. Абсолютно ничего. Она увидела Лейлу первой. Та стояла посреди холла, снимая легкий плащ, и что-то говорила Недиме, оживленно жестикулируя. Тарык тем временем уже успел пожать руку брату Мустафе, о чем-то пошутить с мамой Айше и украсть со стола абрикос. — Не стыдно? — раздался голос Зейнеп. Все одновременно обернулись. Лейла замерла. Тарык медленно опустил руку с абрикосом. — Ну наконец-то. Он расплылся в широкой улыбке. — Принцесса решила почтить нас своим присутствием. — Я смотрю, манеры у тебя так и не появились. — А у тебя? — Проверим? Тарык хмыкнул. — Иди сюда. — Это приказ? — Пока просьба. Зейнеп не выдержала. Она сама подошла первой. Тарык крепко обнял ее одной рукой, второй по привычке потрепал по волосам. — Эй! — Что? — Мне двадцать четыре. — И? — Не гладь меня по голове. — Для меня тебе всегда двенадцать. — Неправда. — Хорошо, тогда четырнадцать. Она тихо рассмеялась. — Я скучала, брат. Тарык ничего не ответил сразу. Лишь крепче прижал ее к себе. — Мы тоже. Он отпустил ее и внимательно посмотрел в лицо. — Выглядишь счастливой. — Потому что дома. — Так и должно быть. Лейла наконец подошла ближе. — Можно теперь и мне? Зейнеп сразу шагнула к сестре. Их объятие было совсем другим. Спокойным Теплым. Домашним. — Ты стала еще красивее, прошептала Лейла. — Не ври. — Я никогда тебе не вру. — Иногда врешь. — Только когда ты спрашиваешь, идет ли тебе очередное ужасное платье. Зейнеп прыснула со смеху. — Предательница. — Вот такая у тебя сестренка. — Это одно и то же? — Почти. Рядом негромко кашлянул Фикрет. — Закончили? Все трое посмотрели на него. — Если вы еще полчаса простоите в холле, мама прикажет накрыть второй завтрак. — А что плохого во втором завтраке? невозмутимо спросил Тарык. — После первого будет обед. — Замечательно. — Потом ужин. — Еще лучше. — А потом мама решит, что ты слишком худой, Тарык. Тарык театрально схватился за сердце. — Вот этого я и боялся. После чего сделал вид, что потерял сознание. Недиме покачала головой, стараясь скрыть улыбку. — Все за стол. Живо. И никто не спорит. — Даже Тарык? — лукаво спросила Зейнеп. — Особенно Тарык. — Это дискриминация, сестренка. Разве в Америке вас не учили? — Это опыт, — спокойно ответил Фикрет. Зейнеп посмотрела на брата, потом на Тарыка. И вдруг рассмеялась так искренне, что смех подхватили все. Дом снова наполнился голосами. Такими знакомыми. Такими родными. Будто четыре года разлуки были всего лишь долгим, странным сном.