Тот, кто поднял цветы

Чонгук проснулся с первыми лучами солнца и сразу понял: что-то не так. Не в деревне, а в нём самом. Воздух был густым и сладким, как перезрелый персик. Пахло цветами...повсюду, отовсюду, словно сама земля источала этот аромат. Чонгук сел на матрасе, потёр глаза и увидел, что два цветка дикой розы на подоконнике так и не завяли. Они лежали свежими, будто их только что сорвали, и на лепестках дрожали капли росы. — Доброе утро, внучек, — госпожа Мун уже хлопотала на кухне. — С Ккочпхилем тебя. Чонгук вышел на веранду. Деревня преобразилась за ночь. На каждом доме висели гирлянды из живых цветов — белых, жёлтых, сиреневых. На воротах красовались новые пучки полыни, перевитые красными лентами. На центральной площади дымились жаровни, и запах жареного риса смешивался с цветочным ароматом. Люди, даже старики, надели светлые одежды: женщины в белых ханбоках, мужчины в чистых рубашках. Все двигались медленно, торжественно, с каким-то затаённым выражением на лицах. — Сегодня никто не работает? — спросил Чонгук. — Сегодня — нет, — госпожа Мун протянула ему чашку ячменного чая. — Ккочпхиль — день тишины. Нельзя рубить, нельзя копать, нельзя шуметь. Лес слушает и ждёт. — Ждёт чего? — Ночи, — старуха посмотрела на него долгим взглядом. — Ты помнишь, о чём я тебя просила? — Не рвать цветы, не ходить к реке, не плести венок. — Вот и славно, — она кивнула. — День пережди, а как стемнеет — сиди дома. Запри дверь, не выглядывай в окно. Что бы ни услышал — не откликайся! Чонгук хотел отшутиться, но слова застряли в горле. Слишком серьёзным было лицо старухи. Слишком напряжёнными были её руки, сжимавшие край фартука. — Хорошо, — сказал он. И сам не понял, говорит ли правду. День тянулся медленно и странно. Чонгук пытался занять себя: почистил обувь, перебрал рюкзак, даже попробовал читать книгу, которую взял с собой из Сеула, но строчки расплывались перед глазами. Сладкий запах цветов не уходил. Он пропитал всё: одежду, волосы, даже воду в чашке. Ближе к полудню он не выдержал и вышел на улицу. Деревня жила своей жизнью. У центральной площади собрались почти все жители, человек пятьдесят, не больше. Старый "шаман", которого Чонгук раньше не видел, разводил костёр перед деревянным алтарём. Его одежда была расшита поблёкшими узорами, а на шее висели бронзовые колокольчики. Шаман что-то пел низко и на непонятном языке, которого Чонгук не понимал. Рядом стояла госпожа Кан. В белом ханбоке, с лицом бледным, как бумага. Она держала в руках венок сплетённый из диких роз, точно таких же, какие лежали у Чонгука на подоконнике. Смотрела на реку и ждала. Чонгук подошёл ближе. — Вы опять здесь, — сказал он негромко. Госпожа Кан не обернулась. — Я каждый год прихожу. Каждый год плету венок. Каждый год пускаю его по воде, — её голос звучал ровно, почти безжизненно. — Он не возвращает мужа, но я всё равно делаю. Может, в этот раз...может, сегодня... — Зачем? — вырвалось у Чонгука. — Вы же знаете, что это опасно. Госпожа Кан наконец повернулась. В её глазах не было страха, а только тоска, глубокая, как сама река. — Иногда, парень, тоска страшнее любого духа. Ты поймёшь. Когда-нибудь... И отошла к кромке леса, где женщины уже выкладывали подношения — рис, фрукты, ткани. Чонгук остался стоять у алтаря. Шаман закончил песню и толпа замерла. Старик поднял руки к небу и вдруг резко опустил их, бросив в костёр горсть каких-то трав. Взметнулся дым, густой и белый, как молоко. Он поплыл над площадью, над головами, над рекой — и растаял в кронах деревьев. — Лес принял, — прошелестело в толпе. — Принял! Церемония закончилась. Люди стали расходиться по домам тихо, без смеха и разговоров. Солнце клонилось к закату. Чонгук почувствовал, как внутри нарастает что-то тёмное и беспокойное. Та самая тревога, от которой он бежал из Сеула. Та самая, что заставляла его просыпаться среди ночи в холодном поту и проверять телефон — хотя звонить было некому. Он не пошёл домой. Ноги сами понесли его к реке. Туда, где начинался лес. На мостках никого не было. Солнце уже наполовину скрылось за горой, окрашивая воду в густой багрянец. Чонгук сел на доски, свесил ноги и уставился на другой берег. Лес стоял чёрный и тихий. Ни птиц, ни ветра, ни шороха. Только река текла медленно, маслянисто, как кровь. «Не ходи к реке после заката». Он знал! Знал и всё равно пришёл. Потому что устал бояться, убегать. Устал жить в пустоте, которую не заполняли ни работа, ни отношения, ни просмотры соцсетей до трёх ночи. И ещё он вспомнил слова госпожи Кан: « тоска страшнее любого духа». Она была права. Чонгук наклонился и сорвал цветок, росший у самой воды. Дикая роза...потом ещё один и ещё. Пальцы двигались сами он не думал, что делает. Просто переплетал стебли, вставлял бутоны, закреплял. Венок получался неровным, неуклюжим — городской парень никогда не плёл ничего подобного, но цветы ложились послушно, словно сами знали, как надо. Закончив, он поднял венок перед собой. Цветы были белыми и розовыми, с капельками росы, и пахли так сильно, что у Чонгука закружилась голова. На миг ему показалось, что венок светится изнутри — мягким, пульсирующим светом, как далёкая звезда. — Что я делаю? — прошептал он вслух. Но ответа не было. Только река текла. Только лес смотрел. Чонгук разжал пальцы. Венок упал в воду беззвучно, легко, как перо. Течение подхватило его и понесло. Мимо мостков. Мимо старой ивы с сорванными лентами. Мимо деревни. Туда, где река уходила вглубь леса и исчезала в густом мраке. Чонгук смотрел ему вслед, пока белое пятно не растворилось в сумерках. Тишина... Не та обычная тишина, что бывает вечером в деревне. Другая. Глубокая, как вакуум. Ни всплеска воды, ни стрёкота цикад, ни шороха листьев. Даже ветер стих. Весь мир замер, затаил дыхание. А потом с того берега, из леса, пришёл звук. Тихий, низкий, вибрирующий. Не голос, не музыка, а скорее, гул, похожий на стон огромного колокола. Он прокатился над водой, над землёй, над самим небом и затих где-то в груди у Чонгука. Он вскочил. Сердце колотилось так, что темнело в глазах. — Кто там?.. Никого... Лес стоял чёрный и неподвижный. На том берегу ничего не изменилось, но Чонгук чувствовал кожей, затылком, каждым волоском на руках, что на него смотрят. Он попятился. Потом повернулся и побежал. В дом госпожи Мун он ворвался, хлопнув дверью и задвинул засов. Прислонился спиной к стене, пытаясь отдышаться. Руки дрожали, а губы пересохли. — Внучек? — раздался голос из глубины дома. — Ты чего? Госпожа Мун вышла со свечой в руке. Увидела его лицо и побледнела. — Ты к реке ходил. Это был не вопрос. — Я... я не... — Чонгук замялся. — Ты к реке ходил, — повторила старуха и опустила свечу на стол. — И что ты сделал? Чонгук молчал. Госпожа Мун подошла ближе и вдруг схватила его за руки цепко, сильно, не по-старушечьи. Поднесла его ладони к лицу. Вдохнула и отшатнулась. — Цветы, — прошептала она. — Ты трогал цветы. — Я просто... — Ты плёл венок, — она смотрела на него с ужасом. — Ты пустил его по воде. Чонгук не ответил. Да и не нужно было. Старуха отпустила его руки и медленно, тяжело опустилась на стул. Свеча дрожала в её пальцах, отбрасывая на стены пляшущие тени. — Что ж ты наделал, внучек, — сказала она глухо. — Что ж ты наделал. — Я не верю во всё это, — выдавил Чонгук. — Это просто цветы. Просто вода. Ничего не случится. Госпожа Мун подняла на него глаза и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Чонгука кровь застыла в жилах. — Он уже идёт, — сказала она. — Тот-Кто-Ходит-Без-Следа. Он поднял твой венок и теперь ты — его суженый. — Суженый? — Чонгук нервно рассмеялся. — Что за бред? Я мужчина. Я ничей не суженый. — Правилу всё равно, — старуха покачала головой. — Закон не просит согласия. Ты отдал себя. Лес принял. Осталось только одно — ждать. — Ждать чего? — Пока он придёт за тобой. Свеча погасла. В доме стало темно и тихо. А снаружи, далеко-далеко, за рекой, за лесом, за чёрными стволами — кто-то шёл. Беззвучно. Не оставляя следов. Шёл к деревне. На ладони у него лежал венок из диких роз.