Тот, кто поднял цветы

Чонгук проснулся поздно, солнце стояло высоко и лилось сквозь бумажные перегородки тёплым золотом. Первое, что он почувствовал, было удивление: он спал. Крепко, без снов, без тревог, без привычного утреннего комка в горле. Тело было лёгким, голова ясной, на душе спокойно. Так спокойно, как не было уже много лет. Он сел на матрасе, потянулся и вдруг заметил цветок на подоконнике. Свежая дикая роза. Лепестки чуть влажные от росы. Рядом с ней лежала вчерашняя, уже чуть увядшая, но всё ещё хранящая форму. Чонгук взял свежий цветок и поднёс к лицу. Пахло лесом. Пахло Им! Воспоминания нахлынули разом: гроза, прохладные объятия, тихий шёпот в темноте, «я могу помочь» и этот поцелуй, уже не осторожный и не усыпляющий, а совместный. Тот, в котором он сам участвовал. Тот, в котором он сам подался вперёд. Щёки загорелись. Чонгук прижал цветок к груди и глупо улыбнулся. — Идиот, — прошептал он сам себе. — Влюбился в лесного духа. Докатился... Но улыбка не сходила с лица. Он умылся, оделся и вышел на кухню. Госпожа Мун уже хлопотала у печи, что-то помешивала в котелке, стоя спиной к двери. Чонгук кашлянул, обозначая своё присутствие, и старуха обернулась. И замерла. Она смотрела на него долго. Очень долго. Сперва пристально, изучающе, как рассматривают незнакомца. Потом взгляд её скользнул на цветок в его руке и лицо старухи изменилось. Глаза сузились. Губы сжались в тонкую линию. Морщины на лбу прорезались глубже. — Он приходил к тебе, — сказала она. — Верно? Чонгук замер с цветком в руке. Отпираться было глупо. Да и не хотелось. — Да, — ответил он тихо. Госпожа Мун выронила ложку. Та звякнула о каменный пол, но старуха даже не заметила. Она смотрела на Чонгука с выражением, которого тот никогда раньше не видел: не страх, не тревога, а настоящий гнев. Глубокий, древний, замешанный на многолетнем опыте и боли. — Дурак! — выкрикнула она и стукнула сухоньким кулаком по столу. — Глупый городской мальчишка! Я же тебя предупреждала! Я же говорила не ходи к реке, не тронь цветы, не пускай венок! Ты хоть одно моё слово услышал?! Чонгук отступил на шаг. Он ожидал неловкого разговора, может, упрёков, но не этого...не такого напора. — Бабушка, я... — Молчи! — перебила она. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты понимаешь, с кем связался? Это не человек! Не дух-хранитель из сказок! Это древняя сила! Он заберёт тебя — не сегодня, так завтра! Ты сгинешь в лесу, как муж госпожи Кан, как ещё десяток глупцов до тебя! И всё из-за чего? Из-за того, что городскому дурачку стало скучно?! — Мне не было скучно! — вырвалось у Чонгука. — Я не просто так... — А как?! — старуха шагнула к нему. — Ты думаешь, ты первый такой? Думаешь, ты особенный? Каждый год кто-то нарушает правило. Каждый год кто-то думает, что его-то дух не тронет. А потом — пустой дом. Цветы на пороге. И тишина. Ты этого хочешь?! Чонгук молчал. Пальцы сжимали цветок так, что стебель гнулся. В груди что-то дрожало...обида.. горькая, жгучая обида. — Я думал... — начал он, но голос сорвался. — Я думал, что здесь я найду покой. Что здесь... — Покой?! — госпожа Мун горько рассмеялась. — Какой покой в доме, куда приходит Лесной дух? Какой покой рядом с Тем-Кто-Ходит-Без-Следа? Ты приехал отдыхать, мальчик? От депрессии своей городской лечиться? Так уезжай! Уезжай обратно в свой Сеул! Здесь тебе не санаторий! Она тяжело дышала. Руки её дрожали. В глазах стояли слёзы, но не жалости, а бессильной ярости. Чонгук смотрел на неё и чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Вы... вы правда хотите, чтобы я уехал? — спросил он тихо. — Хочу! — отрезала старуха. — Уезжай! Сегодня же! Прямо сейчас! Пока не поздно, пока ты ещё жив, пока он тебя не забрал окончательно! Ты думаешь, я не вижу? Думаешь, не замечаю, как ты смотришь в окно по вечерам? Как улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит? Ты уже пропал, мальчик. Ты уже его, но, может, ещё можно спастись. Уезжай! Чонгук опустил голову. Цветок в его руке дрогнул и два лепестка упали на пол. Он не ответил. Просто повернулся и вышел. В комнате он собрал вещи. Немногое...то, что поместилось в небольшую спортивную сумку. Джинсы, пара футболок, зарядка от телефона, который всё равно не ловил сеть, книжка, которую он так и не дочитал, зубная щётка. Зеркальце. Бумажник. Цветок он оставил на подоконнике. Туда, где лежали его предшественники, два увядших лепестка и один свежий бутон. Он не знал, куда пойдёт. Может, в райцентр. Может, обратно в Сеул. Может, просто на автобусную остановку у старой мельницы, туда, где он впервые почувствовал, что за ним наблюдают. Госпожа Мун не вышла его провожать. Хлопнула дверью в свою комнату и затихла. Чонгук переступил порог, прошёл через двор, миновал калитку с полынью и только там, на дороге, остановился. Куда? В Сеул? К бывшей, что не ответит? К начальнику, от которого он уволился? К психотерапевту, который скажет: «Вам нужно больше отдыхать»? В райцентр? Снять комнату, искать работу, жить дальше...как жил раньше, с той же пустотой внутри, с той же тревогой, с той же тоской, от которой не спасали ни таблетки, ни соцсети, ни три часа в спортзале? Он стоял на дороге, сжимая сумку в руке и чувствовал, как внутри нарастает что-то тёмное и горькое. Ком в горле. Жжение в глазах. Деревня, которая казалась убежищем, вытолкнула его. Старуха, что кормила его рисом и ячменным чаем, назвала дураком и велела убираться. Лес, что манил тишиной, оказался полон правил, которые он нарушил. И единственное существо, что смотрело на него так, будто он что-то значит, не человек, дух. Тот, кого боятся. Чонгук шёл к реке...ноги сами понесли его туда. Туда, где он сидел три дня назад и плёл венок. Туда, где всё началось. Он сел на мостки. Сумка упала рядом. Вода текла всё так же медленно, равнодушно, отражая облака и верхушки сосен. Ничего не изменилось. Только он сам. И тут его прорвало. Сперва тихо...одна слеза, вторая. Потом плечи задрожали, дыхание сбилось и Чонгук заплакал. Не сдерживаясь, не стесняясь, не думая, что кто-то может увидеть. Он плакал горько, взахлёб, уткнувшись лицом в ладони. Всхлипывал, как ребёнок, потерявшийся в незнакомом месте. Почему? Почему нигде нет места, где ему рады? Почему он всем мешает? Девушка ушла и сказала, что он слишком сложный, слишком уставший, слишком «не в ресурсе». Работа, та самая, что выжимала все соки, ушла вместе с увольнением. Психотерапевт кивал, выписывал таблетки и говорил: «Отдохните, Чонгук-щи». Деревня, что казалась спасением, велела убираться вон. Он искал покоя. Везде. В отношениях, в карьере, в тишине, в глуши. Но покой не приходил. Приходили только правила, требования, ожидания. И везде он был чужим. Лишним. Неподходящим. И что теперь? Уехать? Забыть? Сделать вид, что ничего не было? Чонгук поднял голову. Слёзы ещё текли по щекам, но в глазах зажглось что-то новое. Решимость? Отчаяние? Или надежда...та самая, от которой он бежал всю жизнь, потому что боялся обжечься? Он вспомнил слова «Я жду тебя. В лесу. На нашей поляне». И тогда он встал. Вытер лицо рукавом. Подхватил сумку не глядя, не разбирая дороги и пошёл. Не к автобусной остановке. Не к старой мельнице. Не к деревне. В лес! Тот самый лес, которым его пугали с первого дня. Тот самый, куда запрещали ходить после заката. Тот самый, где жил Тот-Кто-Ходит-Без-Следа. Чонгук перешёл мостки. Ступил на тот берег и вошёл под сень деревьев. Лес встретил его тишиной. Не той тишиной, что бывает на опушке, с пением птиц и шорохом листвы, а другой...глубокой, звенящей, почти осязаемой. Она обняла его, как вода обнимает нырнувшего и повела вперёд. Или ему показалось, что повела? Чонгук не знал. Он просто шёл. Сначала — по едва заметной тропе. Потом — по мху, что пружинил под ногами. Потом — через папоротники, что доставали до пояса. Деревья смыкались за спиной, отрезая путь назад. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь кроны, становился всё более рассеянным, зеленоватым, призрачным. Чонгук шёл и не знал, что будет. Может, он найдёт его. Может, поляну с розами. Может, просто выйдет к ручью и напьётся воды. А может, и эта мысль пульсировала где-то на краю сознания, он просто умрёт здесь. Заблудится, замёрзнет, исчезнет. Пусть! По крайней мере, он попробовал...по крайней мере, он сделал выбор сам. Сколько он шёл? Час? Два? Три? Время в лесу текло иначе — здесь не было минут и часов, только движение теней, только смена запахов, только тишина, что становилась всё глубже. Лес не был враждебным. Но он не был и дружелюбным. Он был равнодушным. Как река. Как ветер. Как судьба. Чонгук устал. Ноги гудели. Спина ныла под тяжестью сумки. Во рту пересохло. Он не взял ни еды, ни воды...дурак, какой же дурак, надо было хотя бы флягу захватить, хотя бы горсть риса, но он ушёл так быстро, так обиженно, что не подумал об этом. Он сел под старым дубом, огромным, в три обхвата, с узловатыми корнями, что торчали из земли, как вены на старческой руке. Прислонился спиной к шершавой коре. Закрыл глаза. Где-то в вышине шелестели листья. Где-то в стороне журчал ручей. Чонгук прислушался. Пить хотелось нестерпимо, но он не мог заставить себя встать. — Я не знаю, где ты, — прошептал он. — Я не знаю, слышишь ли ты меня. Я не знаю, есть ли вообще эта поляна, но я здесь. Я пришёл. Я выбрал. ...Тишина... — Ты сказал, что я должен уйти в лес добровольно, — продолжал он и голос его становился всё тише, всё слабее. — Я не знаю, что это значит...стать твоим мужем. Я не знаю, что такое «принять правило до конца», но я знаю, что не хочу обратно. Не хочу в Сеул. Не хочу в деревню. Не хочу никуда, где я чужой. ...Тишина... — Может, ты вообще не существуешь, — прошептал он и губы дрогнули. — Может, я всё это придумал. Может, я сошёл с ума от депрессии и одиночества, но даже если так... даже если я сумасшедший... я хочу быть с тобой. С тем, кто видел меня. Кто сказал, что я не пустой. ...Тишина... Сумерки сгущались. Лес становился темнее, холоднее, загадочнее. Чонгук обхватил плечи руками...куртки он тоже не взял, ещё одна глупость и закрыл глаза. Веки были тяжёлыми. Мысли, медленными, где-то на грани сознания билась запоздалая мысль: «Надо идти. Надо найти воду. Надо...». Но тело не слушалось. Он сполз вниз по стволу, укладываясь на мох. Сумка служила подушкой, неудобной, жёсткой, но лучше, чем ничего. Холод пробирался сквозь тонкую футболку, но Чонгук уже почти не чувствовал его. Усталость брала своё. Перед тем как провалиться в темноту, он прошептал едва слышно, одними губами: — Тот-Кто-Ходит-Без-Следа. Имя, которое дали ему люди. Имя, которое пугало деревню. Имя, за которым стоял Тэхён — тот, кто целовал его на крыльце, кто обнимал во время грозы, кто говорил, что он пахнет жизнью. — Тот-Кто-Ходит-Без-Следа, — повторил он. — Найди меня. Я здесь. Я пришёл. Я выбрал тебя. И темнота сомкнулась. Лес молчал. Луна взошла над кронами — круглая, равнодушная, точь-в-точь как в ночь Ккочпхиля. Где-то далеко ухнула сова. Где-то ближе хрустнула ветка. И между деревьями мелькнул высокий тёмный силуэт...