Жемчужина среди камней

      Как же здесь темно… Словно сама тишина была густой, осязаемой, будто я провалилась в чёрную, безвоздушную яму, где даже мысли тонут, не успев оформиться. Где я? И что произошло? Вопросы роились в голове, сталкиваясь друг с другом, как испуганные птицы в тесной клетке, но ни один не находил ответа. Мне хотелось повернуть голову, но шея будто окаменела. Каждый миллиметр движения отдавался резкой, колючей болью, словно под кожу вонзались сотни тонких игл. Я не могла пошевелиться, только застыла на месте, вцепившись взглядом в пустоту, будто если не моргать, всё это исчезнет, растворится, как дурной сон. «Неужели я ещё сплю?» — эта мысль крутилась в сознании. Я пыталась приоткрыть глаза, и это получилось лишь с трудом. Наконец, сквозь мутную пелену, мой взгляд встретился с деревянным и старым потолком. Доски были все гнилые, покрытые серовато‑бурой плесенью, с глубокими трещинами, из которых сыпалась труха. Это было чудо, что они до сих пор держались, не рухнули мне на голову, словно сама хибара держалась на одной только злобе и отчаянии, пропитавших эти стены.       Я попыталась подняться, и тело одарило меня волной боли. Такой острой, пронзительной, выкручивающей каждую мышцу. Я кряхнула, стискивая зубы так сильно, что в висках застучало, а во рту появился знакомый, металлический привкус. Невольно я почувствовала вкус железа. Ах да… Меня вновь избил мой так называемый "отец". До сих пор удивлена, как я ещё осталась жива после его сильных ударов.       Собрав остатки сил, я всё‑таки смогла встать, хотя каждое движение отзывалось новой вспышкой боли. Опираясь дрожащей рукой о край покосившейся кровати, я осмотрела себя: на мне было грязное, дрянное белое платье, некогда, возможно, красивое, а теперь покрытое бурыми пятнами и рваными прорехами, с капельками засохшей крови. Всё тело было покрыто синяками и шрамами — старые, белёсые полосы переплетались с новыми, тёмно‑фиолетовыми. Лицо, наверное, было не лучше: я не видела его, но чувствовала, как распухла губа, как натянулась кожа на скуле. — Вот же урод, — сказала я шёпотом, почти беззвучно, так, чтобы даже стены не услышали. Но потом прокашлялась, и этот звук отозвался в груди глухим, болезненным эхом. Точно… Он вчера чуть меня не задушил. Я вспомнила, как его пальцы сжимались на моей шее, перекрывая воздух, как перед глазами поплыли тёмные пятна, а потом наступила тишина — чёрная, вязкая, бездонная. Вот и отключилась от нехватки кислорода.       Спросите, за что он меня так? Да я просто сломала руку одному мальчугану за то, что он чуть мне волосы не выдрал. Улыбка невольно озарилась на моём лице, когда я вспомнила, как он корчился от боли, как его лицо исказилось от шока и страха.       Я родилась альбиносом. С белыми волосами, кожей, словно отлитой из фарфора, и фиолетовыми глазами, которые в деревне считали дурным знаком. Старухи шептались за спиной, что во мне живёт нечистая сила, что моё появлени — это предвестник беды. Дети бросали в меня камешки и выкрикивали обидные слова, а взрослые лишь отворачивались, будто не замечая, как их собственные отпрыски превращают мою жизнь в ад. Но вопреки всем ожиданиям, я не соответствовала привычным представлениям об альбиносах. Обычно у них плохое зрение и кожа, сгорающая от малейшего луча солнца, но у меня было всё наоборот: зрение было острым, почти хищным, позволявшим замечать малейшие детали в полумраке, а кожа, хоть и оставалась бледной, не покрывалась волдырями под солнцем. Правда, тело было худощавым из‑за постоянной нехватки еды.       Я родилась в деревне, но не в обычной. Мы жили на острове. Он был маленький, забытым богом и людьми, где не было ни телефонов, ни интернета, ни, блять, электричества. Только ветер, скалы и море. Откуда мне известны эти термины? Да потому что я попаданка. Я поняла это ещё с самого рождения, как только открыла глаза в этом мире. Сначала я думала, что это сон, но реальность оказалась жестока. Я долго мирилась с этим, но всё же поставила себе цель — выбраться из острова любой ценой. И это помогало мне жить и двигаться дальше.       Боль немного утихла, конечно, не исчезла совсем, но этого было достаточно для того, чтобы я смогла ходить. Каждый шаг отдавался глухим эхом в рёбрах, но я упрямо двигалась вперёд, цепляясь за эту слабую передышку.       Я направилась к столику, где лежала моя одежда. Там были сшитая моими руками футболка и шорты, а ещё несколько простых тряпочек, выцветших, но своих, не тех обносков, что мне иногда бросали, словно подачку. Как‑никак, быть грязной не очень хотелось: грязь прилипала не только к коже, она будто въедалась в душу.       Взяв их, и сторожно, почти на цыпочках, я направилась к выходу. Хорошо, что родителей не было дома, а то бы я бы получила бы ещё парочку оскорблений в мой адрес. Я старалась идти так, чтобы меня не заметили соседи и ни один взгляд не зацепился за меня. В деревне все всё знали и всё замечали, но действовать не хотели. Ну и пошли они нахуй, сдалось мне их внимание, при старые.       Наконец я оказалась в лесу. Воздух здесь был другим, таким густым, пахнущим влажной землёй, солёным ветром и чем‑то диким, не приручённым человеческими руками. Я облегчённо выдохнула, втягивая в себя настоящий, чистый воздух, а не тот, пропитанный злобой и напряжением, что витал в стенах дома. Спокойным шагом я шла вперёд, ближе к морю.       По пути я внимательно осматривала всё вокруг: высокие пальмы, чьи листья шелестели, словно перешёптывались между собой; огромные папоротники, похожие на зелёные веера из другого мира; необычные растения с причудливо изогнутыми стеблями и яркими, почти неестественно сочными цветами. К ним я старалась не прикасаться. Мало ли, вдруг ядовитые.       Спустя десять минут ходьбы по лесу, когда тропинка наконец вывела меня на открытое пространство, я оказалась на берегу моря. Огромные камни и галька были повсюду, серые и суровые, будто выточенные самим ветром. Прежде чем выйти на открытое место, я замерла, вглядываясь в горизонт и прислушиваясь к тишине, проверяя, нет ли поблизости чужих шагов или голосов. Не обнаружив никого, я подошла к большому камню и обошла его.       Передо мной открылось моё секретное место: небольшой участок мягкого песка, окружённый галькой и прикрытый с трёх сторон нагромождением камней, создававших укромный, почти невидимый со стороны уголок. Здесь я убегала от людей и пряталась, а однажды даже ночевала.       Положив одежду на ближайший камень, я подошла ближе к воде. Волны коснулись моих ног. Я снова облегчённо выдохнула, чувствуя, как напряжение медленно покидает тело, уступая место тихому, хрупкому спокойствию. — Хорошо… — проговорила я, не отрывая взгляда от воды. Её поверхность переливалась, будто хранила в себе тысячи крошечных секретов, и на мгновение мне показалось, что в этих бликах прячется ответ на все мои вопросы. Ладно. Нужно вымыться поскорее, смыть с себя эту тяжесть, этот запах дома, который въелся в кожу и волосы, словно проклятие.       Я уже хотела шагнуть к берегу, как вдруг услышала странный звук. Это не было похоже на плеск волны и крик птицы, а какое-то сдавленное кряхтение, будто кто-то боролся за каждый вдох. Я вздрогнула, и по спине пробежал ледяной холодок, но, собравшись, замерла, прислушиваясь. В груди забилось сердце, быстро, испуганно, как у пойманной птицы. «Наверно, рыба на берег попала, вот и бьёт хвостом», — попыталась я успокоить себя, цепляясь за самое простое и безобидное объяснение. Но что-то внутри подсказывало: это не рыба.       Любопытство, всегда бывшее моим слабым местом, пересилило страх. Я тихонько вышла из укрытия, стараясь ступать бесшумно, чтобы ни один камешек не выдал моего присутствия. Осторожно, словно крадусь мимо спящего зверя, я сделала несколько шагов и выглянула из‑за камней.       То, что я увидела, поразило меня до глубины души, сковало тело ледяным изумлением, лишило дыхания. Передо мной была русалка. Русалка, мать твою! Неужели они действительно существуют? Или может попала в магический мир? А может в сказку? Мысли пронеслись в голове оглушающим криком, и на секунду мир будто замер, сжался до этой невероятной картины. Это было так странно, так невероятно, что хотелось рассмеяться от абсурдности происходящего или заплакать от того, что реальность вдруг стала шире, чем я могла себе представить.       Но она была небольшая, совсем не такая величественная, как в легендах. Видимо, ещё юная. У неё был красный хвост, покрытый блестящими чешуйками, которые переливались в лучах солнца, словно капли расплавленного рубина. Она лежала так, что я видела только спину и длинные серебристые волосы, прячущие её тело И туловище, словно вуаль из лунного света. «Интересно, какое у неё лицо?» — мелькнула мысль, но тут же я одёрнула себя: «Хотя нет, это опасно приближаться к ним. Вдруг укусит или ещё что‑нибудь сделает. Лучше не буду рисковать. Мне и хватило того, что я увидела своими глазами русалку».       Я уже хотела тихо уйти обратно в своё укрытие, раствориться в тени камней, будто ничего и не было, как она вновь задвигалась, издавая то самое кряхтение, и её хвост беспомощно ударил по гальке.       Я остановилась и вновь посмотрела на неё. И только сейчас, приглядевшись, заметила рядом с ней тёмные пятна на камнях. Кровь... Сердце ёкнуло, и в груди что‑то сжалось от странного, неожиданного сочувствия. Неужели она была ранена? Может, ей стоит помочь? «Тц… Ладно, попытаюсь. Главное держаться на расстоянии», — решила я, сама удивляясь собственной смелости или, скорее, безрассудству.       Тихонечко, едва дыша, я стала подкрадываться к ней, стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть. Обошла так, чтобы увидеть её лицо. Но как бы я не старалась быть тихой, русалка всеравно почувствовала моë присутствие и резко повернула голову, отчего я смогла быстро её осмотреть.       Вот это да… Сегодня точно удачный день или самый странный в моей жизни. Потому что передо мной была не русалка, а русал. Русал, собственной персоной! В предыдущей жизни я читала, что их встретить практически невозможно: легенды гласили, что они скрытны, опасны, почти мифические существа, о которых ходят лишь шёпоты и страшные сказки. А тут он — настоящий, живой, и, судя по телосложению, мой ровесник.       Русал зарычал, издавая странное шипение, обнажая острые, словно иглы, зубы. Его золотые глаза, яркие и пронзительные, горели злобой и страхом. Он приподнялся на руках, пытаясь рвануться к морю, инстинктивно стремясь туда, где чувствовал себя в безопасности. Но из‑за раны он не смог двинуться, лишь издал хриплый, полный боли звук и снова упал, корчась от мучительного бессилия. — Тише, тише, я не причиню тебе зла, — спокойно проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи, хотя внутри всё тряслось от напряжения и волнения. Я сделала осторожный шаг вперёд, медленно, чтобы он видел: я не нападаю, не угрожаю.       Тот резко повернулся и вновь зашипел, его хвост беспомощно дёрнулся. — Я всего лишь посмотрю твою рану, и всё, — продолжала я, зная, что он не понимает моих слов. Его мир говорил на другом языке, и человеческие фразы для него были лишь бессмысленным шумом. Боже, как же это затрудняет… Тогда надо попробовать жестами.       Я указала на свой живот, а затем на его бок, стараясь показать, что вижу его боль. Потом на свои глаза, а затем вновь на его рану, надеясь, что этот простой язык тела будет ему понятен. Русал замер, наблюдая за моими действиями, его золотые глаза сузились, в них мелькнуло что‑то похожее на недоверие, смешанное с болезненным любопытством. Он явно пытался понять, что я делаю, зачем приближаюсь, и эта борьба между инстинктом самосохранения и попыткой осознать происходящее делала его почти уязвимым.       Я подошла ещё ближе, и между нами остался всего метр, расстояние, которое сейчас казалось одновременно крошечным и непреодолимым, словно между нами висела невидимая стена из страха и непонимания. Я посмотрела на его лицо, и наши взгляды встретились. В его золотых глазах читалась целая буря: ярость, боль, недоверие и сквозь всё это пробивалось едва уловимое любопытство, будто он пытался разгадать, что я за существо и чего от него хочу.       Я улыбнулась не широко, не наигранно, а едва заметно, стараясь выглядеть как можно более дружелюбно, чтобы в этой улыбке не было угрозы, только спокойствие. Русал слегка склонил голову набок, словно пытаясь прочесть меня по мимике, ведь слова для него были пустым шумом.       Я присела на корточки и ещё раз осторожно указала рукой на рану. — Я хочу осмотреть.       Он следил за каждым моим движением, всё ещё не до конца доверяя, готовый в любой момент рвануться прочь или снова зарычать. Его хвост нервно подрагивал, чешуя тускло поблёскивала в рассеянном свете, а на коже проступали капли солёной влаги, то ли от моря, то ли от напряжения.       Я вновь посмотрела на рану на его талии. Осколок стекла… Тонкий, острый, зловеще поблескивающий, глубоко засевший в плоти. Стекло… Значит, где‑то есть более цивилизованное общество. Отлично. Но вот где он его подцепил? В море? На берегу? Может, кто‑то выбросил мусор, не задумываясь, что он может ранить живое существо… Эта мысль обожгла меня горечью: даже в этом диком, отдалённом месте следы людей оставляли боль.       Так. Сначала нужно вынуть осколок, потом приложить лечебные листья и перевязать рану. План был простым, но выполнить его казалось почти невозможным.       Я встала, выпрямившись, и снова посмотрела на него, стараясь, чтобы в моём взгляде читалась решимость, а не страх. — Я сейчас приду. Нужно взять всё необходимое, — проговорила я ровным, спокойным голосом, будто убеждая не только его, но и себя, что справлюсь.       Русал лишь проводил меня взглядом, продолжая наблюдать издалека, его глаза не отпускали меня ни на секунду, словно он боялся, что если моргнёт, я исчезну или окажусь врагом.       Я направилась к растительности неподалёку, стараясь ступать уверенно. Подойдя к траве, я сорвала несколько листьев —широких, с чуть горьковатым запахом, который почему‑то ассоциировался у меня с исцелением. Я понятия не имела, что это за растение, но в деревне старухи иногда прикладывали похожие листья к порезам и ушибам, и раны заживали быстрее. Да и сама я ими пользовалась.       Затем я вернулась к своему укромному месту, схватила свою одежду. Сжимая в руках листья и тряпку, я снова подошла к русалу.       Он по‑прежнему молчал и наблюдал за мной, тихонько вздрагивая от боли. Его тело было напряжено, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Я присела рядом с ним, стараясь не делать резких движений, и вновь указала на рану. — Сейчас будет больно. Нужно вынуть осколок. А то будет хуже, — сказала я. Зачем я ему всё это ему говорю, если он вообще меня не понимает?       Русал склонил голову набок, не понимая, что я хочу от него, его взгляд метался между моими глазами, руками и раной, пытаясь уловить смысл в моих жестах. Жестами это никак не объяснить… Чёрт. Значит, нужно рискнуть.       Я медленно, очень медленно протянула руку и прикоснулась к его талии, едва касаясь кожи рядом с раной. Он резко вздрогнул и зашипел, обнажая острые зубы, в его глазах вспыхнула паника, и на мгновение мне показалось, что сейчас он ударит меня хвостом или вцепится зубами. Я тут же убрала руку, подняла ладони вверх, показывая, что не нападаю. — Да как же тебе помочь, если ты шипишь на меня, — прошептала я, чувствуя, как внутри поднимается волна бессилия и обиды.       Я посмотрела на него. Он всё ещё недоверчиво смотрел, его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, а в глазах читался не только страх, но и усталость от боли, от борьбы, от необходимости всё время быть настороже. — Слушай, если я этого не сделаю, ты можешь умереть от потери крови, — строго сказала я, отвернувшись от него, чтобы скрыть, как дрожит мой голос. Слова звучали жёстко, но в них была правда, и я надеялась, что даже без понимания языка он почувствует эту правду в интонации. — Я могла вообще тебя не спасать и пройти мимо.       Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие, и вдруг я не заметила, как слеза скользнула по моей щеке, оставив на коже холодную дорожку. Было обидно. До жути обидно. И так в деревне всё было несладко, каждый день приходилось прятаться, терпеть косые взгляды и злые слова, а тут даже русал, существо из легенд, не хотел принимать мою помощь. Конечно, он де мне не доверяет и просто так защищается. Но блять...       Ещё одна слеза поползла вниз, и я резко смахнула её, злясь на себя за эту слабость. «Вот же. Раскисла тут из‑за пустяка, как маленький ребёнок», — ругала я себя, но сердце всё равно сжималось от этой колючей, несправедливой обиды.       И вдруг я почувствовала лёгкое движение. Его хвост тихо коснулся моих колен, не угрожающе, а скорее осторожно. Я подняла глаза и посмотрела на него. Кажется, его взгляд немного смягчился? Зрачки всё ещё были расширены от боли и страха, но в них больше не было той слепой ярости, только насторожённость, смешанная с робким доверием. Он перестал шипеть, но всё же оставался начеку, готовый в любой момент отпрянуть. — Гад. Сразу бы так, — проговорила я, вытирая остатки слёз и пытаясь улыбнуться сквозь эту странную смесь облегчения и раздражения.       Я глубоко вдохнула, вбирая в себя запах моря и влажной земли, и снова посмотрела на рану. Осколок ждал, острый и безжалостный, но теперь, когда между нами появилось это хрупкое, едва заметное доверие, он казался не таким страшным. — Ладно, — тихо сказала я себе, а потом, глядя прямо в его золотые глаза, добавила чуть громче, будто заключая немой договор: — Сейчас я сделаю это быстро. Постарайся не дёргаться.       И, не давая себе времени передумать, я осторожно, но уверенно обхватила осколок пальцами и одним резким движением вытащила его. Русал дёрнулся, издал глухой, сдавленный звук, похожий на стон. Его хвост дрогнул случайно, без злобы, просто в очередном порыве боли и мягко ударил меня по ногам. Я постаралась не обращать внимания, поспешила, будто если буду двигаться достаточно быстро, то смогу обогнать и его боль. Кинув осколок подальше, в сторону гальки, где он тускло блеснул и тут же скрылся среди серых камней, я стала прикладывать листья к ране.       Он дёргался от боли, каждый раз вздрагивая всем телом, и шипел. Затем я стала быстро перевязывать рану, и это оказалось куда труднее, чем я думала. Ткань норовила соскользнуть, узел не хотел затягиваться, а он всё дёргался, мешая мне, и я ловила себя на том, что шепчу какие‑то бессмысленные слова, будто они могли его успокоить: «Тише, тише, почти готово…» Наконец, когда последний узел был затянут, я облегчённо выдохнула и буквально рухнула на камни, раскинув руки, словно хотела, чтобы твёрдая, прохладная поверхность забрала у меня остатки напряжения.       Я лежала, тяжело дыша, слушая, как сердце колотится где‑то в горле, и чувствовала, как по виску стекает капля пота, смешиваясь с солёными брызгами моря. Рядом тяжело дышал русал, но постепенно его дыхание становилось ровнее, судорожные движения затихали, и в воздухе повисла странная, хрупкая тишина. — Это было трудно… — проговорила я, глядя в небо, где облака медленно плыли, будто никуда не торопясь, в отличие от меня. Получилось. Я смогла.       Затем я привстала на локте и посмотрела на русала. Он тоже лежал, всё ещё тяжело дыша, но уже не метался, не пытался ползти к воде, будто на мгновение смирился с тем, что сейчас ему придётся остаться здесь. Он попытался поднести руку к повязке, потянуться, чтобы сорвать её, и я, не раздумывая, схватила его за запястье. Его кожа была прохладной, почти холодной, как у существа, привыкшего к глубинам, и на секунду я замерла, осознавая, насколько он другой.       Тот непонимающе посмотрел на меня, в его золотых глазах читалось недоумение, смешанное с упрямством. — Нельзя снимать, — строго проговорила я и осторожно, но твёрдо опустила его руку, отпуская запястье. Потом снова посмотрела на его лицо. Он был красивым. Безумно красивым, словно высеченным из какого‑то другого мира, где всё было изящнее, тоньше, совершеннее. Высокие скулы, резкие, но гармоничные черты, волосы, отливающие серебром. Вот только характер у него был… ну, скажем так, не подарок. Вредина, каких поискать.       Не удержавшись, я коснулась рукой его головы, провела пальцами по серебристым прядям, и сама удивилась собственной смелости. Тот вздрогнул, напрягся, словно готов был отпрянуть, и посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.       Я стала поглаживать его по голове, осторожно, едва касаясь, и вдруг поняла, что не могу сдержать улыбку. — У тебя волосы такие мягкие, — прошептала я, сама не зная, зачем говорю это вслух.       Тот застыл, как камень, не зная, как реагировать, будто каждое моё прикосновение было для него загадкой, которую он не мог разгадать. Но постепенно напряжение стало уходить. Он всё ещё шипел, но теперь это шипение звучало иначе, не угрожающе, а скорее как странный, непривычный звук, похожий на мурчание, будто где‑то глубоко внутри него просыпалось незнакомое чувство: не страх, а что‑то вроде принятия. «Ладно, надо заканчивать», — подумала я, хотя пальцы не сразу хотели отрываться от этих мягких волос. — Молодец, — проговорила я и убрала руку, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, будто ничего особенного не произошло.       Осмотревшись вокруг, я вдруг заметила свои тряпочки, лежащие на камне, и мысленно хлопнула себя по лбу. Бляха. Я же хотела помыться, а в итоге стала ещё грязнее: на платье темнели пятна крови, прилип песок, а руки были в соке от листьев и в засохшей крови. Сейчас отнесу его ближе к воде, а потом пойду помоюсь.       Я вновь посмотрела на него. И тут поняла, что всё это время он не отводил от меня взгляда. Его золотые глаза следили за каждым моим движением, будто он пытался запомнить меня, запечатлеть в памяти, как что‑то редкое и непонятное. — Я отнесу тебя к воде, — сказала я и протянула к нему руки. Хоть он и был немного крупнее меня, плечи шире, движения мощнее, я надеялась, что мне хватит сил дотащить его чуть ближе к волнам, туда, где море сможет забрать его обратно.       Я приподняла его, и он вздрогнул от неожиданности, в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с любопытством — странно, что он не сопротивлялся, не пытался вырваться. «Мать твою, а он тяжелее, чем я думала!» — пронеслось у меня в голове, когда мышцы тут же напомнили о себе, протестуя против этой непривычной нагрузки. Моё тело дрожало от напряжения, каждый шаг давался с трудом, но я упрямо двигалась вперёд, стискивая зубы, не позволяя себе остановиться. Наконец, добравшись до кромки воды, я аккуратно опустила его рядом с волнами, которые тут же ласково коснулись его хвоста, будто приветствуя своего. Сама я плюхнулась на песок, тяжело дыша, чувствуя, как каждая мышца в теле кричит от усталости. — Капец, ты тяжёлый, — проговорила я, смеясь сквозь усталость, и этот смех прозвучал неожиданно искренне, будто вместе с напряжением ушла и часть той тяжести, что всегда давила на плечи.       Тот лишь снова наблюдал за мной, его взгляд был уже не настороженным, а изучающим.       Отдышавшись, я встала, расправила плечи и посмотрела на него. — Теперь нам пора прощаться, — проговорила я и указала сначала на него, потом на море, стараясь, чтобы жест был понятным даже без слов.       Он понял. Я видела это по тому, как его взгляд скользнул к воде, как хвост едва заметно дрогнул, отзываясь на зов родной стихии. Но он не спешил уходить. Вместо этого он продолжал смотреть на меня — уже не с недоверием, а с чем‑то похожим на благодарность, которую не умел выразить словами. «Какой же он всë-таки странный» — подумала я. Ну ладно, главное дело сделано, теперь мне нужно помыться и быстрее валить домой, пока никто не заметил моего отсутствия.       Я напоследок помахала ему, улыбнулась, на этот раз искренне, без напряжения, и направилась к своей одежде. Взяв её в руки, я пошла к своему укромному месту, чувствуя, как прохладный ветер обдувает разгорячённое лицо.       Добравшись до своего укромного места, я вновь положила одежду на знакомый камень. Потом подошла ближе к воде. Каждый шаг отдавался холодом, пробираясь сквозь кожу прямо к костям, отчего по телу шли мурашки. — Хммм, — хмыкнула я, постепенно погружаясь в воду, шаг за шагом, позволяя прохладе медленно обнимать меня, смывая не только грязь, но и липкое ощущение пережитого напряжения. Наконец я осмелилась и окунулась полностью, тут же почувствовав, как вода обволакивает тело, стирая границы между мной и морем. Когда я вновь вынырнула, прилипшие мокрые волосы закрыли лицо плотной завесой, и пришлось торопливо раздвинуть их пальцами, чтобы снова увидеть мир. — Холодновато… — проговорила я, подрагивая от резкого контраста между горячим воздухом и ледяной водой. Я собиралась наконец помыться, смыть с себя кровь, песок, сок от листьев и всю ту тяжесть, что липла ко мне, как мокрая ткань.       И тут рядом со мной мелькнуло что‑то полупрозрачное, пульсирующее в воде. Медуза. Обычно я встречала маленьких медуз, едва заметных в волнах, но эта была довольно большой, гораздо крупнее тех, что я видела раньше. Её купол переливался всеми оттенками голубого и сиреневого, словно кусочек неба, упавший в море, а длинные щупальца тянулись за ней, как невесомые шёлковые ленты.       Любопытство, всегда бывшее моей слабой стороной, взяло верх. Задержав дыхание, я снова окунулась под воду. Открыв глаза, я увидела её совсем близко: прозрачную, почти призрачную, с тонкими, едва уловимыми узорами внутри купола. Я осторожно вытянула палец и коснулась её шляпки, совсем легонько, едва касаясь. Медуза смешно дёрнулась, будто от неожиданности, и я не смогла сдержать улыбку, чувствуя, как внутри что‑то теплеет от этой крошечной, невинной радости.       Затем я на мгновение закрыла глаза, позволяя шуму воды поглотить все остальные звуки: не слышать ни криков деревни, ни тяжёлых шагов, ни собственных тревожных мыслей. Только ровный гул моря и лёгкое движение волн.       Когда я вновь открыла глаза, за медузой, чуть дальше, в глубине, я увидела русала. Он неподвижно висел в воде, с любопытством наблюдая за моим лицом, его золотые глаза светились под водой, словно в них прятались крошечные огоньки.       От испуга я не выдержала и хотела закричать, но вместо крика только резко втянула воду, закашлялась, и паника толкнула меня вверх. Я вынырнула, тяжело дыша, кашляя и руками протирая глаза, пытаясь прогнать солёную пелену и вернуть себе ясность зрения. Русал тоже вынырнул напротив меня и виновато смотрел, слегка наклонив голову, будто понимал, что напугал, но не знал, как извиниться. — Господи, зачем же так пугать! — прокричала я, всё ещё кашляя, и голос мой прозвучал резче, чем я хотела, но в нём было не столько злобы, сколько облегчения от того, что я снова могу дышать.       Тот опустил взгляд, всё ещё виновато смотря, его серебристые волосы струились вокруг лица, как водоросли, а в глазах читалось тихое раскаяние.       Откашлявшись, я вновь посмотрела на него, стараясь унять бешено колотящееся сердце. — Ты вообще что тут делаешь? Тебе нельзя двигаться, ты же ранен, — проговорила я строго, но в голосе уже не было прежней жёсткости, скорее усталое беспокойство.       Он склонил голову набок, непонимающе, будто пытался разобрать смысл моих слов по интонации, по движению губ, но язык оставался для него загадкой.       Я выдохнула, снова глубоко вдохнула и, не зная, что ещё сделать, вновь окунулась под воду. Холод снова обнял меня, но теперь он был не таким противным, как в прошлый раз. Русал последовал моему примеру, скользнув вниз с той грацией, которая казалась невозможной вне моря, и всё так же продолжал смотреть на меня.       Я указала на его рану, строго посмотрела, стараясь вложить в этот жест всю свою настойчивость. Но он лишь улыбнулся. Странно, по‑своему, обнажая острые зубы, и резким движением разорвал ткань повязки. Я сначала хотела накричать на него за эту беспечность, за то, что он так легкомысленно относится к своей боли, но потом замерла, не веря своим глазам.       Раны как будто и не было. Кожа на его боку была гладкой, без следа пореза, без шрама, без намёка на то, что всего час назад из неё торчал осколок стекла. Только тонкая, едва заметная линия, похожая на лёгкий след от прикосновения, который исчезнет через минуту. «Обалдеть…» — мысль пронеслась в голове оглушающим эхом. То есть он мог и без моей помощи выжить. Он мог просто залечить себя. Тогда зачем я вообще ему помогла? На секунду внутри шевельнулась обида. Но почти сразу она растаяла, вытесненная изумлением и даже каким‑то странным облегчением: он в порядке.       Я вновь выплыла на поверхность, жадно глотая воздух, и русал тоже поднялся следом, его хвост лениво качнулся, разгоняя волны. — Ну ты меня, конечно, удивил, — проговорила я, покачивая головой, и в голосе прозвучала не злость, а восхищение, смешанное с усталостью. — Ну раз вылечился, то ты можешь плыть к своим родным.       Я указала сначала на него, потом на открытое море, стараясь, чтобы жест был простым и понятным: «Иди туда, где твоё место». Он проследил взглядом за моим движением, а потом снова сделал это виноватое лицо, такое, что хотелось одновременно рассмеяться и вздохнуть.       Он подплыл поближе, почти вплотную, и под водой взял мои руки в свои. Его ладони были прохладными, почти ледяными, но в этом холоде не было ничего враждебного, скорее, он был как дыхание глубин, спокойное и древнее. Он всё так же продолжал смотреть на меня этим взглядом, в котором смешивались благодарность, любопытство и что‑то ещё, чего я не могла разгадать. Честно, я понятия не имела, чего он хочет. Но раз он не желает уходить, значит, уйду я. Только сначала нужно вымыться как следует.       Я хотела вынуть свои руки из его хватки, но он держал крепко, не грубо, но настойчиво, словно боялся, что если отпустит, я исчезну, растворюсь в волнах, как утренний туман. — Да поняла я! Можешь немного остаться, но отпусти мои руки, — проговорила я строго, стараясь сохранить серьёзность. Поняв, что он не очень понимает слова, я кивнула, показывая, что согласна, что не прогоняю его.       Русал лишь снова улыбнулся, обнажая острые зубы, но теперь в этой улыбке не было угрозы, только детская радость, как у того, кто нашёл что‑то удивительное и не хочет с этим расставаться.       Я отошла подальше от него, туда, где вода доходила мне до пояса, и наконец смогла немного выдохнуть, хоть и ненадолго. Здесь, в этой прохладе, казалось, будто весь остальной мир с его злобой и криками остаётся где‑то далеко, за пределами этой узкой полоски берега. Потом я принялась набирать пригоршни воды и промывать те участки кожи, где грязь въелась особенно крепко, оставляя тёмные разводы, которые медленно растворялись и уносились волнами. Конечно, без мыла было очень трудно, вода лишь слегка смывала верхний слой, но даже так становилось легче: я переставала чувствовать эту липкую тяжесть, которая будто въедалась в поры.       Русал всё это время просто наблюдал за мной, склоняя голову то влево, то вправо, словно пытался разгадать, что же я делаю и зачем. В его движениях была эта странная, почти детская непосредственность, которая одновременно умиляла и пугала: он был существом из морского мира, и его логика была мне недоступна.       Постепенно он начал осторожно приближаться ко мне, двигаясь в воде с той невероятной лёгкостью, которой у людей просто не бывает. Когда он приподнялся, я перестала натирать кожу и посмотрела на него в ответ. Он встал так близко, что между нами почти не осталось пространства, и я невольно немного отодвинулась, чувствуя, как по спине пробегает холодок, но уже не от холода воды, а от этой внезапной близости. — Соблюдай дистанцию, пожалуйста, — проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё сжималось от напряжения.       В ответ он протянул руку к моей щеке и стал слегка тереть, будто пытался помочь, стереть остатки грязи. От такого я опешила, застыла на мгновение, не зная, как реагировать. Я уже хотела ему что‑то сказать, но тут же почувствовала резкую, колючую боль у щеки. Хмыкнув, я коснулась пальцами места, где кожу обожгло. Вот же, царапнул меня своими острыми ногтями или чешуйками. Точно не знаю, чем именно, но след остался.       Тот панически убрал руку и обеспокоенно смотрел на моё лицо, его золотые глаза расширились, в них читался испуг, будто он сам не ожидал, что причинит мне боль. — Ну вот, кто так делает, — проговорила я уже не со злостью, а скорее с усталым удивлением. То, что он сделал, было довольно неожиданным, но в этом не было умысла, скорее, неуклюжая попытка помочь, которая обернулась бедой.       А потом он снова удивил меня: приблизил своё лицо к моему, так близко, что я могла разглядеть каждую золотистую искорку в его глазах. Он принюхался, будто пытался уловить мой запах, понять меня через ощущения, недоступные людям. Потом открыл рот, высунул длинный, тонкий язык и слизнул выступившую кровь с моей щеки. Я поспешно отшатнулась, отплывая назад, и сердце забилось где‑то в горле, перекрывая дыхание. — Да что с тобой такое! Так делать нельзя! — прокричала я, голос прозвучал резко, почти отчаянно, и в нём смешались испуг, возмущение и какая‑то нелепая обида.       Он лишь довольно улыбнулся, облизываясь, и в этой улыбке не было ни капли раскаяния, только чистое, детское любопытство, будто он только что попробовал что‑то новое и ему понравилось. «Вот же собака заморская!» — мысленно выругалась я, а вслух добавила: — Мало того, что напугал, так ещё и облизал! А вдруг ты пробовал меня на вкус и сейчас меня съешь? Или ты так играешься?       Эта мысль ударила по нервам, и на мгновение перед глазами промелькнули все страшные сказки ифакты о русалках и русалах. Но тут же я одёрнула себя: он не был похож на чудовище из легенд. Да, странный, да, пугающий, но в нём не было той холодной жестокости, которую я знала слишком хорошо. Но может это он пока еще Юн, но когда вырастет... Боже, даже представлять не буду. — Ну всё, я ухожу отсюда. А то своим поведением меня до инфаркта доведёшь, — проговорила я и поспешила выйти из воды. Капли стекали с волос и кожи, оставляя на гальке мокрые следы, а холодный ветер тут же пробирался под мокрую кожу, заставляя вздрагивать.       Русал лишь наблюдал за мной и вновь состроил это невинное лицо, такое, что хотелось одновременно рассмеяться и закричать от бессилия. — А вот не надо было так! И ещё я не поведусь на твою милую мордашку, понял! — прокричала я и сырыми руками схватила свою одежду. Вот же, даже переодеться нормально никак, придётся идти сырой, и эта мысль раздражала почти так же сильно, как всё остальное.       Я уже хотела развернуться и уйти, но остановилась и вновь посмотрела на русала. На секунду мне стало жаль уходить вот так, на полуслове, будто обрывая что‑то важное. Я выдохнула, чувствуя, как внутри что‑то сжимается, и помахала ему. — Ну а теперь-то точно навсегда прощаемся. Пока, — коротко сказала я.       Тот вновь непонимающе смотрел, будто не хотел принимать, что это конец, но всё же повторил моё действие и тоже помахал в ответ, его хвост лениво качнулся, разгоняя мелкую рябь.       Я кивнула, стараясь не показывать, как дрожат пальцы, и ушла за камень, скрываясь от его взгляда. Там, в своём укромном уголке, я сняла с себя сырое платье, которое теперь казалось не просто грязным, а пропитанным всей этой тяжёлой историей, и обтёрла тело оставшимися тряпками, пытаясь хоть немного согреться. Потом надела футболку и шорты они были старыми, выцветшими, но своими, и в них я чувствовала себя чуть увереннее.       Что ж, так гораздо лучше. А это платье можно выкинуть, всё равно оно мне больше не нужно. Я кинула его в сторону вместе с тряпочками.       Потом я пошла по своей привычной тропинке, ступая по знакомым камням и корням, которые уже успела выучить наизусть. Деревья смыкались над головой, создавая небольшие тени от пылающего солнца. Пусть я больше никогда его не встречу, но это, пожалуй, было незабываемо. Хоть какое-то приятное воспоминание на этом острове.       И именно в этот момент, когда я почти поверила, что смогу сегодня избежать беды, раздался голос, от которого всё внутри оборвалось: — Маллори! Где ты, чёртова дьяволица! — прокричал женский голос, резкий и пронзительный, как удар хлыста.       Я остановилась, и всё моё тело вздрогнуло, будто от электрического разряда. Беру свои слова обратно: эта встреча была не просто странной. Нет. Самой ужасной. Из‑за него я очень задержалась, потеряла счёт времени. «Вот же блядство. Теперь уж точно меня сегодня убьют. Ну или вновь изобьют, как всегда», — пронеслось в голове, и паника толкнула меня вперёд. — Чёрт, чёрт, — шептала я, срываясь на бег, стараясь двигаться быстро, но тихо, чтобы не выдать себя раньше времени. Я постоянно делала короткие перерывы, потому что уже задыхалась от бега, лёгкие горели, а ноги подкашивались, но я заставляла себя двигаться дальше.       Наконец я добралась до окраины деревни и привычно старалась обойти людей, прячась в тени домов и за кучами мусора, чтобы незаметно вернуться в свой «сарай». Так я называла ту каморку, которую мне выделили, больше похожую на хлев, чем на комнату.       Ворвавшись внутрь, я успела сделать всего несколько шагов, прежде чем дверь резко распахнулась, и в комнату вошли женщины. Одна из них подошла ко мне вплотную, схватила за волосы и резко притянула их назад, так, что перед глазами вспыхнули искры, а шея отозвалась острой болью. — Вот же мелкая дрянь, где ты была? — проговорила она, и её дыхание пахло гнилыми зубами и рыбой. — А что, по мне не видно? В отличие от вас, я хотя бы моюсь и польская рот и не воняю какашками макаки! Женщина отпустила мои волосы так резко, что я не удержалась на ногах и больно ударилась спиной об пол. Удар отозвался во всём теле, но я даже не поморщилась. Гордость не позволяла показать слабость. — Закрой свой поганый рот! Если не прекратишь, то сама знаешь, что сделает твой отец, — угрожающе проговорила она, и в её голосе звучала не просто злость, а предвкушение, будто ей нравилось пугать меня, нравилось видеть, как я сжимаюсь от страха.       Я замолчала. Не потому, что испугалась её, а потому что знала: если сегодня повторится то, что было вчера, я действительно могу не выжить. А мне нужно выжить. Любой ценой. Чтобы однажды вырваться отсюда, построить плот, собрать припасы и уплыть прочь с этого проклятого острова. — Вот так бы и сразу, — проговорила женщина и отошла в сторону, но перед этим кинула мне пару гнилых манго, которые ударились о пол и оставили на досках тёмные пятна. — И чтобы не выходила из этой комнаты, ясно?       Она не ждала моего ответа, да и не хотела его слышать. Вместе со своей «девичьей бандой» они вышли, захлопнув дверь с таким грохотом, что по стенам пробежала дрожь.       Оставшись одна, я посмотрела на разбросанные манго. С чего это она решила, что я буду есть эту дрянь? Конечно, я не брезгливая особа, но то, что она дала, было не едой, а издевательством. Тем более я давно делала свои запасы еды, пряча их в укромных местах, чтобы никто не нашёл. Это были маленькие, но важные победы: я не зависела от их подачек, не была полностью в их власти.       Подойдя к своему столу, я сдвинула гору тряпочек и старой одежды и достала оттуда несколько свежих бананов, спрятанных в самом низу. Я ела их медленно, стараясь растянуть удовольствие, потому что знала: такие моменты тишины и спокойствия выпадают редко. Кожуру я выкидывала отдельно, в дальний угол, чтобы никто потом не догадался, что у меня есть свои запасы.       Когда я закончила, то почувствовала, как усталость наваливается тяжёлым одеялом, прижимая к полу. Решив немного поспать, я легла прямо на доски, примеряя разные позы, пока не нашла ту, где боль от ушибов ощущалась чуть меньше. Удобно устроившись, я закрыла глаза, позволяя темноте поглотить меня, хотя бы на время. «Ладно, ничего страшного. Просто надо потихоньку добыть материалы, а дальше уже начнём строительство и поплыву домой. Всё будет хорошо, просто нужно потерпеть», — повторяла я про себя, как заклинание, которое должно было защитить меня от страха и отчаяния.       И я закрыла глаза, погружаясь в мир грëз.