Однажды приходит пора прощаться даже с самыми близким.

Вечер медленно отступал позволяя ночи вступить в свои права когда Цзян Чэн наконец осмелился шевельнуться. Его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, дрожали, едва касаясь подбородка Вэй Уяня. В его глазах — непривычная ласковая нежность, а не суровость, и теперь в глубине манящего взгляда читалось что-то новое: страх быть отверженным и желание в равной мере. — А-Чэн…? — Вэй Уянь приподнял брови, но не отстранился. Его голос звучал глубже, интимнее, будто он боялся спугнуть этот хрупкий момент. Цзян Чэн не ответил. Вместо этого он наклонился — медленно, давая тому время отступить, — и коснулся его губ своими. Это был не поцелуй, а скорее последняя робкая надежда которую Ваньнинь вложил в свой столь неожиданный поступок. Мимолётное, робкое прикосновение, словно он боялся, что Вэй Уянь рассыплется в прах от чего-то более реального. Но Вэй Уянь не исчез. Он замер на мгновение, а потом — ответил. Нежно. Осторожно. Постепенно. Как будто боялся разбить то, что годами лежало между ними под грузом обид и невысказанных слов. Страх все еще глубоко живущий в сердцах обоих сковывал заклинателей, но казалось тепло тел и томные стоны тонущие во глубоком поцелуе считали иначе. Когда они наконец разошлись, в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. — Я…— Цзян Чэн начал и тут же замолчал, сжав кулаки. Его взгляд упал куда-то в сторону, будто он не решался встретиться с его глазами. — Я не должен был… — Почему?— Вэй Уянь перебил его, голос мягкий, но твёрдый. Он поймал его руку, не давая отстраниться. — Ты думаешь, я стал бы останавливать тебя, если бы не хотел этого? Цзян Чэн резко поднял на него взгляд. — Но мы… Ты все еще более и я как последний подлец воспользовался этим. — Мы — это мы, — Вэй Уянь улыбнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый старый огонёк — тот, что Цзян Чэн не видел уже слишком долго. — А-Чэн, ты правда думаешь, что после всего… после всех этих лет… я мог бы отвернуться от тебя? Цзян Чэн сжал зубы. — Я столько раз… — Знаю, — Вэй Уянь перебил его снова, но на этот раз его голос дрогнул. — Я тоже. Но разве не глупо — продолжать мучить себя за то, что уже прошло? Он потянулся вперёд, прижимая ладонь к его груди, прямо над сердцем. — Мы оба были идиотами. Но это не значит, что мы обязаны оставаться ими вечно. Цзян Чэн замер. Потом, медленно, словно боясь ошибиться, он накрыл его руку своей. — Ты… прощаешь меня? Вэй Уянь рассмеялся — тихо, беззлобно. — А-Чэн, — он наклонился вперёд, пока их лбы не соприкоснулись, — я простил тебя ещё тогда. Стоя на пороге храма однако казалось, что ты думал иначе. Просто… мне нужно было время, чтобы понять, что ты тоже простил меня. И в этот раз, когда их губы встретились сновá, в этом не было ни робости, ни страха. Тяжело дыша, Вэй Усянь отстранился, ощущая, как до боли знакомый жар страсти согревает не только сердце, но и душу. Боль от предательства, боль от расставания — всё, что жило в его разуме словно злобный дух, — больше не имело над ним власти. Цзян Чэн облизнул губы, всё ещё чувствуя на них чужой вкус. Хотя его разум был ошеломлён этой внезапной страстью, он с упорством возвращал себе контроль, будто сопротивляясь наваждению. — Вэй Усянь…— его голос прозвучал хрипло, но твёрдо, — я пришёл поговорить о том, почему ты оказался на пороге Юньмэн Цзян в таком… ужасающем состоянии. Тяжесть этих слов обрушилась на Вэй Усяня с новой силой. — Лань Чжа…— он запнулся на полуслове, осознав неуместность этого имени. Вэй Усянь вздрогнул, почувствовав, как чужая ладонь скользнула по его талии и слегка сжала её в безмолвном обещании поддержки. — Второй господин Лань расторг наш брак. По обоюдному согласию.** Слова повисли в воздухе, подобно раскату грома, оглушая обоих. Цзян Ваньинь сжал тонкие губы, чувствуя, как волны гнева поднимаются из самых глубин души. Но стоило Вэй Уяню лишь коснуться его щеки кончиками пальцев — и глава ордена ощутил странное умиротворение, смешанное с благодарностью. — Хватит слов. Прошлое осталось в прошлом. Разве я не говорил? С лёгкой улыбкой Вэй Усянь прикоснулся к его плечу, затем опустил голову и прижался ближе, с тихой благодарностью растворяясь в тепле того, кто, казалось, вычеркнул его из своей жизни навсегда.