Миллион моры - миллион наслаждений

      — И это стоило миллион моры? Вы, верно, издеваетесь, мои дорогие. Какой толк от колбочки с розовой жидкостью? — день был ужасным, встречи и обсуждения - невыносимыми, а все просители - наглыми уебками, поэтому, после всего, прийдя в лабораторию девятый предвестник ожидал увидеть свой миллион моры, должный принести ему пятнадцать, а вместо этого получил маленькую коробочку, неловких сегментов и хмурого Зандика, и уже не находилось слов, чтобы описать раздражение и гнев, бушующий внутри.       — Феофан, да, это стоило миллион, смею заверить, весьма оправдано, — нет, ну это уже совсем невыносимо.       Раздражённо выдохнув, регратор едва не швырнул колбочку в руки супруга, а затем, развернувшись на небольших звонких каблуках, стремительно направился к выходу из лаборатории, уже представляя, как примет сладостную горячую ванну, выпьет вина, закусив сладким фруктами и ляжет спать на своих шелковых простынях, кутаясь в пушистое, мягкое одеяло, не беспокоясь, что ему с утра на работу, ведь завтра - долгожданный выходной, предшественник которого был целых девять месяцев назад. Девять месяцев без выходных. Он заслужил одного дня спокойствия. Заслужил. Но планы были нарушены. Омега опередил его, захлопнул дверь лаборатории и встал перед ней. Сковыванный гнев начал терять свои цепи. Заебало. Не сбавив шага, Делец схватил сегмент за плечи, зная, что тот не обидется, и, выдохнув, резко дернул его на себя, тряпичной куклой откинув в сторону. Он направлялся домой. Домой.       — Феофан Сергеевич, вы даже не поинтересовались, что это. Теряете хватку. Эта вещица может принести вам не только горы моры, но и многое другое, — Зандик положил свою морщинистую, но еще крепкую руку на чужое плечо, ухмыляясь и щуря глаза, словно хитрая лисица.       — Всё, чего я сейчас хочу - отдохнуть.       — Мы предлагаем именно это, — Омега оказался рядом, казалось, забыв уже, как грубо его отшвырнули, и нежно обвил талию своими руками, нагло вдыхая аромат волос банкира, словно специально раздразнивая оригинал.       — Это наркотик, не имеющий аналогов. Без привыкания, без побочных эффектов, без симптомов. Афродизиак, каких свет ещё не видел. Думаю, многие богатеи захотят приобрести нечто подобное, особенно если советуют предвестники, особенно если это девятый и второй, — шестьдесят пятый, Эпсилон, подошел, нежно оглаживая чужую розовую от мороза с дороги щеку.       — Останься, — Зандик не требовал - просил.       Разве он мог отказать?       — Допустим, я согласен на проведение этого небольшого эксперимента. Думаю, вы уже все подготовили в спальне, расаологающейся дальше по коридору, ибо в противном случае я уезжаю, — сегменты наперебой принялись уверять, что под чутким руководством прайма все было сделано в наилучшем виде. — Но, дорогие мои, меня все еще интересует реализация.       — Ничего сверхъестественного, Фео. Ты принимаешь афродизиак, расслабляешься, и мы все весело проводим время, — Зандик вплотную подошел к девятому, обнимая его, прижимаясь щекой к груди, вздыхая.       Феофан не решился задать прочих вопросов, таких как тот, что именно собирается делать оригинал. Ему было семьдесят. Второй предвестник следил за своим здоровьем, пресек все вредные привычки еще в пятьдесят, когда на светском приёме его впервые приняли за отца девятого предвестника. Разница в тринадцать лет всегда была ощутимой для окружающих, да и них тоже. На момент знакомства они были словно из разных миров, и дело не только в статусе и положении. Векселю было двадцать, едва исполнилось, он был полон надежд и ожиданий, спеси и наглости, а вот его доктор уже успел разменять третий десяток, ему было тридцать три, не старик, но уже взрослый мужчина, успевший вкусить невзгод жизни, и главное - понять, почему они были с ним. Их сотрудничество, их работа, их тандем были пылкими и интересными. Сумбурный юнец, всегда ставящий ва-банк и серьёзный мужчина, опора в этом мире, оплот. С возрастом разница едва ли исчезла. Делец стал взрослым мужчиной в расцвете лет, уважаемым и желанным, а вот доктор опустился в тягучую меланхолию, погружаясь в недры лаборатории с каждым годом все больше. Началом конца стал один невзрачный приём в Ли Юэ. Юный господин, едва отростивший пушок над губой, с улыбкой и не первым бокалом игристого подошел к ним. Хохотал, расспрашивал, не спросив даже имени. А затем, как бы невзначай, поинтересовался у Феофана, не хочет ли тот оставить отца и пойти с ним на балкон. Векселю было тридцать семь, он тогда еще не принимал сыворотку, но Зандик уже тайком над ней работал, мимолётно посвещая и супруга. У Регратора было то, что не досталось его возлюбленному: генетика. В тридцать семь он выглядел на добрые двадцать пять по чужому мнению. Отсутствие растительности на лице, да и в других местах из-за низкого, даже по меркам женщин, тестостерона, к тому же климат Снежной благоприятно влиял, кожа не видела губительного и спасительного солнца, ине жарилась под его лучами в полях иди пустыне. Работа на шахтах в его несчастливой молодости - совсем другое, то, что отразилось на ладонях, сокрытых перчатками, на больной спине, испорченных органах, какие не возьми. Но отрицать было нельзя. Он был молод, красив, обворожителен. Помимо естественной удачи, Вексель и сам следил за собой, тратя баснословные деньги. Зандик лишь хохотал. После того приема он перестал. Напротив, словно провинившийся щенок приполз к нему, умоляя научить, поделиться, а по возвращению домой принялся создавать свои средства для кожи и прочего, попутно составив строгий график. Никаких переработок, от восьми часов сна, строгая диета. Помогло ли? Да. Но не так, как второй предвестник хотел. Он все еще старел.       Делец несколько раз моргнул, обнаружив себя сидящим на постеле в одной из комнат, которые нередко замещали им спальню. Сорок пятый, бета, сидел перед ним на коленях, рассматривая, а после, заметив чужой сфокусированный взгляд, сам себе кивнул.       — Мы можем все отменить, — он шептал, чтобы остальные не слышали. Зандрк в сорок пять - вино нужной выдержки, которые распиваешь с наслаждением.       — Нет, мне интересно, да и вы обещали, что ч отдохну. Я жду, — хороший секс, после которого шла горячая ванна и сон - о чем еще можно мечтать, особенно человек, с графиком семь через ноль? — Я не был в душе весь день, надо бы сходить, но, честно, сил нет. Поможешь? — звать Зандика - себе дороже, звать омегу - опасно, восемнадцатого - неловко, двадцать пятого - не хочется, а шестьдесят пятый просто не согласится.       — Только помыться?       — Да, пожалуйста. Без афродизиака я не способен сейчас ни на что, — бета кивнул, улыбнулся и помог встать, а после повел в ванную комнату под пристальным взглядом всех остальных « Дотторе». Заскрипело множество острых зубов.       В ванной он усадил его на небольшой стульчик, поставленный здесь совсем недавно. Казалось, каждая мелочь в этой блядской лаборатории хотела напомнить Векселю о том, что дни его супруга сочтены. Сорок пятый открыл душ, сам натирал чужое тело, особенно тщательно промывая, сам обо всем позаботился. Сам разделся и быстро ополоснулся, и так же сам помог запахнуть шелковый бардовый халат, с теплой улыбкой осматривая результат своей работы. К моменту, когда они вышли, все уже было готово. Розовая колбочка стояла на столе, постель была расправлена, а все сегменты ослабили свою одежду, оставив самый минимум ввиду штанов, рубах и нижнего белья. Полностью одетым остался лишь Зандик. Сердце болезненно кольнуло. Регратор поймал себя на мысли, что уже и вспомнить не мог, когда последний раз у него был секс с самим мужем, а не его сегментами. Наверное, давно. Слишком. Сознание смутно подсказывало, что с последнего соития прошло, по меньшей мере, лет пять. Логика и математический склад ума выдали другую цифру. Страшную. Девять лет.       — В последнее время мне больше нравится наблюдать, — Дотторе задумчиво покрутил трость в своих руках, натянуто улыбнувшись.       Сегменты не позволили погрязнуть в тяжелых размышлениях. Омега, обвив руками чужую талию, протянул колбочку с нежной розовой жидкостью, и широко улыбались своими невероятно острыми зубами, ожидал, пока ее осушат. Слегка помедлив, последний раз подумав, действительно ли он хочет такое рандеву, Вексель осушил сосуд.       — Сколько нужно ждать?       — В процессе втянешься, — Омега был жадным собеседником, и если бы ему дали волю - уничтожил бы всех прочих, включая прайма, был бы повод.       — Омега, научись делиться, — бета провел языком по шее, прикусывая мочку уха, а после, широко ухмыльнувшись, подвел к постели, куда Феофана тут же толкнул восемнадцатый.       Дельта стоял в стороне, после прайма, наблюдая. Зандик что-то шептал сегменту, а тот качал головой. Руки восемнадцатого резко оторвали от созерцания стариков. Вечный юнец нахально развязал халат, тут же стягивая его, а затем принялся страстно усыпать чужое тело поцелуями, ухмыляясь. Тридцать пятый присвистнул, легко хохотнув.       — А мелочь то с подвохом, — а следом одни мощным движением ноги скинул молодой сегмент с постели, всецело уделяя внимание своему ненаглядному банкиру.       Двадцать пятый вышел из тени, и, не дожидаясь ничего, тут же припал губами к лежачему члену девятого предвестника, лаская его. Это скорее раздражало, чем удовлетворяло. Неумелые, неуверенные движения. Точный во всем, кроме чувств и постели. Бета, не отставая от прочих, руками поглаживал чужое тело, изредка оставляя поцелуи. Омега же нахально лапал, сжимал, играл с сосками, покусывал и прикусывал, оттягивая кожу. Невероятная нежность против грубости. Восемнадцатый , оклемавшись от чужого удара, залез назад на постель, и, не долго думая, принялся облизыать чужое тело, растирать его, что-то шептать на ухо. Может, даже формулы, ведь Феофан не слышал. Понемногу по нутру расходилось тепло, но признаков возбуждения все еще не было. Лишь усталость. Хотелось спать. В последние дни он едва ли мог сомкнуть глаза хотя бы на два часа. Тонизирующие средства второго предвестника спасали, но не заменяли сон. А ласки тем временем продолжались. Мужчины становились все настойчивее, уже нахально и открыто позволяя себе вытворять всевозможные непотребства. Только вот сам Феофан ощущал себя бревном. Ебучим бревном. Он лежал. Раскинув руки и ноги, пока его член ласкали, тело лапали, кусали и целовали, но ему было на это все равно. Приятно, но не более. Горячий душ его разморил. Но только он ли виноват?       Сколько происходящее длилось - Регратор не знал. В какой-то момент он прикрыл глаза. Сегменты начали перекидываться словами, хвастаться, что их супругу приятно. А что было дальше - он не помнил.       Открыв глаза, первым делом Делец ощутил жар. Всеобъемлющий жар. Следом подступило возбуждение. Было жарко, охото и просто желанно. Опустив руку между ног, робко, поскольку в темноте без очков он ничего не мог разобрать, мужчина судорожно вздохнул. Член стоял колом, истекая предэякулятом. Хотелось. Ему просто до безумия хотелось супруга в постель, а лучше сразу - всех. Кое как поднявшись на локтях, дыша так, словно он бежал марафон, Вексель огляделся своими прищуренными глазами, пытаясь разобрать хоть что-то в темноте. На постели он был один. Но в темноте послышался шорох.       — Ты как? — двадцать пятый заботливо присел на край постели, опустив свою ладонь на чужую, чуть сжимая.       — Словно течная сука, — собственное сравнение с животным в брачный период заставило тело содрогнуться, а стон вырвался самопроизвольно.       Сегмент отдернул руку и пулей вылетел в коридор. Спустя, казалось, целую вечность, раздался гул шагов.       — Пометьте потом, что действие наступает не сразу, а через... — дельта посмотрел на свои наручные часы, качая головой без маски. — два часа сорок шесть минут, минут три на наши сборы и шутки.       Пока все остальные застыли, просто уставившись на изнывающего от желания супруга, Омега, всегда он, как всегда он, заполз на кровать, тут же сжав рукой чужую грудь.       — Знаешь, не у всякой женщины такой размер. Не думал носить бюстгальтеры? Тебе бы пошло, да и облегчило жизнь, — Дотторе шептал ему это прямо в ухо, но Феофан был уверен, что предложение слышали все присутствующие в комнате.       Тело содрогнулись, член истекал, а из рта вылетали нечленораздельные звуки.       — Ну что ты, дорогой Омега. Ты ведь знаешь страсть нашего Дельца к обтягивающей одежде. Только представь, как его самая узкая водолазка обтянет его и лиф, открыв взгляды всякого его наличие. Что подумают люди? Тц, — бета умел быть грязным, тягучим и желанным, поэтому, усевшись с другой стороны, он схватил вторую часть грудной клетки, с силой ее сжимая, следом взяв чужой сосок в рот, нежно посасывая его.       Крышу сносило капитально. Юные сегменты не остались в стороне. Восемнадцатый и двадцать пятый добавились на постель, принявшись изучать чужое знакомое тело.       — Ты только не усни, иначе проснёшься с членом в жопе, во второй раз мы не будем столь великодушны, — слышать такое от Зандика, сидящего на стуле, было отдельным наслаждением.       Из глотки послышались сдавленные стоны и скулеж. Каждое прикосновение ощущалось как самый приятный оргазм. Мозг едва ли соображал. В какой-то момент мысли покинули ранее светлую голову, оставив одно желание. Хотелось скулить, кричать, требовать еще, получать, отдаться. Он был согласен на все, лишь бы это не прекращалось. И сегменты уловили настрой. Флакон смазки был без жалости вылит на чужой проход, и два пальца вошли разом, не давая привыкнуть. Отверстие сжималось и разжималось, воздух заканчивался в легких, а тело непроизвольно выгибалось дугой. Сегменты мурлыкали, шептали на уши, оба.       — Интересно, а что будет, если попробовать дать тебе афродизиак на важном приёме? Только представь лица всех присутствующих, когда тебя будут держать за волосы и нагибать, словно суку, а ты будешь скулить, не в силах вымолвить даже мое имя.       — У меня есть другой сценарий. Что если нам разработать более долговечную версию? Наш дорогой Регратор погрязнет в вечном удовольствии, став его рабом. Будет сидеть подле нас, умоляя, словно собака, чтобы мы присунули ему, и этому не будет конца и края, — восемнадцатый и тридцать пятый удивительно хорошо спелись между собой, продолжая свои ласки, пока внутрь добавился третий палец.       — Хватит, тянет уже на зоофилю, — Зандик стукнул тростью по полу, а затем, взяв дельту под руку, направился к постели, сев на самый ек край.       Морщинистые руки убирали сбившиеся пряди волос, а колос прозвучал совсем над ухом.       — Ты так красив и жалок. Ты просто не представляешь, какой ты сейчас. Ты не грешник, нет, ты и есть сам грех, — рука оригинала опустилась на изнывающий член, и Делец безбожно заскулил, принявшись крутиться в чужих руках.       Раздался хохот, какие-то слова, смысл которых он не понимал, а следом в него вошли одним рывком, но чтобы он не расслаблялся, сверху на него, прямо на истекающий член, уселся восемнадцатый, то поднимаясь, то опускаясь, в такт чужим движениям. Дополнил картину чужой член во рту и спокойно гуляющие по телу руку, уделяющее особое, извращенное внимание груди.       — Старик, а как ты смотришь на то, чтобы модифицировать мужское тело, позволив ему выполнить женскую репродуктивную функцию со всеми ее нюансами? — двадцать пятый даже сейчас не мог отпустить свои эксперименты.       — Это было бы... Занятно. Что думаешь, Феофан? — в зад нещадно долбились, на члене прыгали, а рот разрыали бестактными рывками, и вдобавок чужие руки сжимали и оттягивали все, что можно и нельзя, поэтому вместо ответа он лишь крупно содрогнулся, простонав в чужой орган.       Вдруг заскрежетали зубы, а темп всех сегментов разом усилился, не давая даже вдохнуть. Кончили все одновременно, а затем устало задышали, пытавшись привести себя в порядок после расслабляющего оргазма. Рот только освободился, как и задний проход, но оба отверстия уже изнывали без ощущений.       — Ещё, — осипшим голосом умолял он.       — Хорошо, — Дельта перевернул его на спину, а затем неожиданно, с размаху, ударил по ягодицам.       Стон раздался оглушительный. Второй оргазм, сухой, наступил лишь от этого действия. Сладостная пытка.       Все тело болело и ныло, было покрыто синяками и укусами, а это он еще очки надеть не успел. Речи о том, чтобы подняться, даже не шло. Чужая рука Аластор подняла подбородок девятого, заставив его пить.       — Отключиться два раза за ночь это уже звоночек, — Зандик смеялся, присев рядом. — Ты как?       — Я руку даже поднять не могу, — это была чистая правда, любое движение казалось немыслимым и невозможным.       — Передам Пьеро, что у тебя больничный на полторы недели.