Свирепство и блуд

“Развращенная луна шепчет мне на ухо, и я прижимаюсь влажным лбом к земле и молюсь, пока не отсохнет обгрызанный язык и не отмерзут посиневшие пальцы, зарытые в грязи.”

Я ригидно прижалась лбом к столу, плотно зажмурив сухие от усталости глаза, когда в комнату, затемненную естественным образом (между тем освещенную мелким скоропостижным пламенем догорающей тёплой свечи), ворвался дикий ветер и, разбросав варварским образом запятнанные бумаги, разложенные неопрятной стопкой по деревянной поверхности, запутал завитки белой косынкой покрытых волос и погасил тоненький огонек. Долгое, непостижимо долгое время обеспокоено я просидела, пребывая в тягостных раздумьях о трёх днях минувших, внесших такую несвойственную необыкновенность и неоднородность в мое превосходно гладкое, филигранно начищëнное существования, пока под покровом пьяной ночи, которой предшествовали заранее выпитая кружка крепкого кофе и целый день, проведенный на холодном пару болота, все-таки не расхрабрилась взяться за перо. Обильные чернильные пятна, давно, вероятно, въелись в структуру кожи, так что теперь я принимала остаточные кляксивые капли на пальцах с смиренностью и даже находила в них своеобразное наслаждение, приносимое, как мне кажется, каждому секретному писателю, втайне жаждущему озолотиться посредством своих скромных писем и записок. Впрочем, именно эти события сподвигли, в той или иной мере, рассказать теперь о тех приключениях, что произошли со мной не так давно и оставили на мне, непременно, самый глубокий след за последние несколько месяцев, а то и лет. Это случилось через две недели после шахматного турнира, в котором я приняла короткое и малозначимое, если быть откровенными, участие, но, как оказалось позже, ставшее отправной точкой всех моих бедствий и невзгод. Действительно, каждое написанное мною слово так и кричит присущей им претенциозностью, и смею вас уверить, я вижу это также ясно, как и то, что, когда мои дневники и записи будут обнародованы, мне не избежать тюрьмы. Потому примите эту оплошность — каковой я, если говорить без сокрытия, свои письма не считаю, однако, лишь заранее извиняюсь за возможно принесенное неудовольствие. А, впрочем, удовлетворите себя, господа, сами, если того желаете, мое творчество не рука для снижения вашего дневного возбуждения. Благо, смею надеяться, обе конечности у вас, одарённых чуткостью критиков, здоровы и трудоспособны для того, что обслужить себя надобным образом. Всем нечленообладающим не относится. За это я тоже приношу извинения. Отдельно приношу извинения перед Господом Богом за каждый греховный день, что я провела, наслаждаясь обществом дьявола. Вернулась я в тот день домой засветло в смятении расстроенных чувств. Через четверть часа отужинала: натертой влажно-горькой свёклой с крупными грецкими орехами, приправленными лимонным соком. Язык тянуло от вязкости запоздало-сладкого вкуса, прилипшего неотвязно к впадинке нижнего неба, где накопилось озерцо слюны, окислившейся от изогнутой линии металлической ложки, с которой я слизала капающий сок. Послевкусие осталось остро ощущаемым и нацеленным. Во время трапезы мысли не тиранили голову, но после, вымывая жирные пятна с тарелки, я внезапно отчаянно затаила дыхание, ведь грудь моя стеснилась наступающим наваждением, и, жар воды, вытекаемой из крана, вмиг перестал ощущаться действительным, рьяно принявший отныне скорее эфемерный, нежели осязаемый характер, в добавление я отлично восприняла кожей стремительно ставшую раздуваться полость рёбер, и теперь я глупо походила в мозгу (либо же наяву, а я не смею за это ручаться) на орех, съеденный мною на ужин, а он (появившийся не возьмись откуда), желчно оскалившись, придавил натужно ослабевшее тело к раковине, своим острым черным клювом начав расклевывать меня, как ворон. Он ещё не догадывался, что плоть моя червива. Прекратилось всё заиндевевшей тишиной. Следующее утро после турнира началось с тошноты. Сон вгрызся в меня, как блудливый червь в плоть над гробовой доской, но я вымерзла из него со сбившимися от холода струпьями на ногах настойчивым призывом желудка приложиться лицом к сидушке унитаза. После обеда зефирность зимних облаков разбухла коричневыми грозовыми тучами, но я всё же решилась пройтись от засыпанного снегом сада к церковной калитке, чтобы выгулять потерянный аппетит, как бы глубоко не были ненавистны столь обыденные вылазки в свет, сопровождаемые всегда скользкой тревогой и прихотливой капризностью по-детски быть незамеченной. Они всегда замечали. Пыльный, поднявшийся из-под стоп изогнутых воздух содрогнулся в пологой низмени серой выщербленной ступени, ведшей со второго этажа дома на первый, где висело забытое пальто, когда, спустившись вниз и остановившись перед узким зеркалом, выпуклым и голубым, я уставилась в хрустальное отражение. Волосы у меня были цвета прогнившей морковки, почти древесные, и я со сластию вспоминала дни томливых июльских вечеров, когда они приобретали более живой рыжеватый оттенок, зимой же уныло тускнея с изменением климата. Родители покинули особняк в начале каникул, и теперь, оставшись на собственное попечение, я бесцельно бродила по дымным коридорам, часто грезя о различных небылицах и совсем не уподобляясь хорошим дочерям, что убирали сонные комнаты по утрам и разводили, скромно закатав рукава по локти, угли в спящем камине. Теперь, закрыв на ключ дверь, я двинулась вниз по тропинке, обнесенной свежевыпавшим снегом, идя целенаправленно, дерзко, но и и не без привычной дрожи в ногах, пока не дошла до разветвления боковой дорожки: направо — скалистый красноватый обрыв уходил, гнездясь, в котелок бурлящего северного моря, необозримыми волнами обступавшего зубчатые монолитные скалы, налево — дорога к полуразрушенной церкви. Я свернула налево. Снег, как продутые кости, во дни радостные играюче скрипя, шелестел оголтело и громко под ногами, и, когда вдали показались зубцы, из промокшего дерева сделанные и обвалившиеся во многих местах, из церковной двери, слегка приотворенной, вывались наружу, гогоча, челядь молодёжи, а за ними, перешептываясь, вышли старики и люди более возрастные. Я заметила под копной тонких тёмных волос белую шапку Лори в множестве покрытых платками голов и поспешила догнать её, сначала подумав спрятаться и притвориться, что не видела её, но быстро подавила глупую мысль. — Он там. — Ее губы раскрылись, когда она вдохнула. Лори выразительно посмотрела на меня. Я опешила и пару секунд растерянно глядела в лицо напротив. — Кто он? — Тот, кто играл с тобой партию. Мне сразу стало не по себе, но я подавила все лезшие эмоции, они, точно гниль, задвигались под свежей ранкой, и, зарыв чувствительность под слоем кожи, ответила как можно равнодушнее: — Зачем ты это говоришь? — Я подумала, тебе будет интересно. — она пожала плечами, обтянутыми зеленой курткой. — Что ты делала в церкви? Иисус в голову ударил? — Любознательность нынче под запретом? — безэмоционально спросила Лори, когда мы отошли на пару метров от калитки. Я замялась и все-таки кинула торопливый взгляд через плечо на церковные двери. Никого не было. — Господи, как всё это глупо. — пробурчала я, ущипнув большим и указательным переносицу, а затем добавила чуть громче. — Нет, но твоя любознательность богохульна. Ты как демон, пробравшийся в Эдем. — Мне просто интересно, Гермиона. — Лори остановилась и уставилась на меня странноватым взглядом. Я не отвела глаза и медленно остановилась под стать ей, вмяв грязь под каблуком в землю. — Я знаю. — Тогда в чем проблема? — Ты не веришь в Бога, но читаешь молитву с ними вровень? — Я не читаю, только слушаю. — Под церковной крышей? — И что это меняет? Ты тоже не веришь. — Я не хожу в церковь. — Ты читаешь библейские текста на досуге. Мне тебя четвертовать за пренебрежительное отношение к Иисусу и оскорбительное святотатство? — А ещё я говорю “Господи”, когда волнуюсь, можешь сразу сжечь. Лори усмехнулась, и мы снова пошли. — Как ты вчера отыграла? — спросила я. — Печально. Мне постоянно не хватало времени, и почти все партии я проиграла. — Ненавижу часы. Гореть им в аду. Лори замедленно кивнула, тихо зашуршав ладонями в карманах. Меня начало клонить в дремоту. — Когда я вчера вышла, он пошёл за мной и предложил сходить выпить чашку кофе. — Ты отказалась. Теперь кивнула я. — Всего ужаснее, что потом я думала о нём непрерывно. Чертовщина какая-то. Он как будто залез ко мне в мозг. Ненавижу. — Не верю, что слышу это. — Не верю, что говорю это. — Кажется, его зовут Драко. — Откуда ты знаешь? — Какая-то бабулечка поздоровалась с ним там, на скамейке. — А ты сидела и подслушивала, маленький бес? Ее губы задрожали в смехе. — Нет, просто он был прямо позади, вокруг было слишком тихо, и я не могла не услышать. — Мне не нравится это имя. — Да что ты? А ещё ты не думала о нём весь вечер. Укоризненно мотнув в её сторону голову, я толкнула Лори локтем в бок. — Не надо надо мной издеваться. — А я и не смеюсь. — По-твоему, он красив? — Не уродлив. — Мне кажется, он старше нас вдвое. — Что мешает нам помечтать? — Господи, не говори, что думала о нём. Я упаду в обморок. — Нет, но теперь, конечно, буду. —Лори! Она рассмеялась, и мне стало легче. Разрозненные шаги утопали в рыхлом снегу. Не договариваясь, мы двинулись домой разбитой дорогой через лес. Упругая смуглая кожа Лори, плотно натянутая поверх лицевой кости, брезгливо сморщилась, когда мы прошли глинистую коричневую прогалину и в раздувшиеся носы залез кисловатый смрад сырого мяса, уловимый в стылом мареве загустевшего лесного воздуха. Запах этот угрюмо просачивался из отопительной трубы, слоистый дым из которой вываливался, печный и багровый, струей прямиком в небо из деревянной хижины, стоявшей у окраины тропы. Раннее необжитая и волглая, ныне жилая, за покосившимися дощатыми ставнями убогонько трепетал желтоватый свет, и очевидно было, что там, за дверьми, возрождалась, как во чреве материнском, опасливо, сомнительно, воровато, человеческая жизнь. Я зыркнула плутливо глазами на лорино лицо и ликующе разглядела тот же гривуазный и жуликоватый блеск, больше всех любимый мною. Появлялся этот блеск крайне редко, да и то вскользь, совсем мельком, с помыслом тайным и блудливым, по-видимому, казавшийся ей затем бренным и совсем ей не к фигуре, но я, непреклонная доселе, навзничь готова была пасть, щенячьему подобию равняясь, пред её ногами в такие сокровенные моменты и торжествующе секретничать, покуда языки наши не устанут, и не разверзнется мир, и не останусь я взволнованно-утомленно на поприще собственных оголенных чувств. — Ты думаешь о том же, о чем и я? — тихо спросила я. — Думаю, да. Мы ещё не совсем близко подошли к хижине, так что обе могли без зазрения совести рассматривать окрестности, удовлетворяя ненасытное девичье любопытство. — “Драко из лесных болот”. А может он монах? — я видимо скривила губы. — Или леший, в зависимости от степени твоей пошлости. — Он не похож на монаха. — А я не похожа на атеистку. Господи, а если он обрезан… — Глупая! — Лори сдалась и рассмеялась в голос, запрокинув лицо к небу и обнажив горло. — Какая тебе разница? — Ну, — я притворно стыдливо опустила глаза, напустив на себя монашеский вид, но быстро вернулась к привычной задорности, подхватив Лори под локоть. — Мне было бы очень грустно, если бы я согласилась пойти с ним на свидание, а он оказался бы обрезанным! — Ты очень противная. — Знаю. — наши плечи соприкоснулись, когда я пожала своими. — После нашего разговора мне стало капельку спокойнее. А стало быть, я теперь скорее нормальная, чем помешанная. Как глумлив беспощадный мозг! — Ты не была помешана, Миона, просто заинтригована. Так? — Так. — я облегченно выдохнула. — Я сильно удивилась, когда ты сказала, что тосковала по нему. Обычно, ты не так… Любвеобильна, что ли, к мужчинам. Или сыграл на руку его деловитый возраст? — осведомилась Лори, подпустив тону яду. — Нет, господи, конечно, нет. — Я презрительно фыркнула и потерла выгнутой ладонью бедро. — Это меня отталкивает в первостепенной мере. А ещё он профан, не мыслящий в шахматах. Я выиграла, и это было легко. — Ты бываешь по-звериному свирепой во время игры, а вы сыграли лишь один раз, дай мужчине передышку. Я вопросительно уставилась на неё: — С каких это пор ты его защищаешь? — С таких, что остальные партии он выиграл. — Всмысле? — Он потом вернулся, после вашего короткого…разговора. — Подлец! — А что, ты хотела, чтобы он убивался? — Конечно. — Не суть. Он вернулся и выиграл все партии, причем больше с девушками за стол не садился. — её лицо как-то резко переменилось, но Лори добавила как можно быстрее. — Короче, тебе либо грандиозно повезло, либо ты шахматный гений. — Я сильно сомневаюсь во втором. Ещё одно предложение, и я начну думать, что он влюбился. — Я уверена, ты уже давно об этом думаешь. — Ты знаешь меня как облупленную. — я прикусила нижнюю губу, пряча улыбку. Лори работала ночами продавцом в книжном магазине, а днями ходила на пары по востоковедению. Она была немного ниже меня, тише и скромнее. Непреклонная в невозмутимости, Лори никогда не лебезила и без всякой спеси и видимой брезгливости вела бесстрастный равный диалог с любым человеком. Ей не были свойственны импульсивность и порывистость и, оставаясь сердечной и чуткой душой, она щепетильно относилась к стестениям людским, вочеловеча в собственном орфическом обличие и призраке ускользающую непроворотливость тюленьих увальней и рачительную сдержанность замученных в неволе львиц. — Не оставляй меня здесь одну, — внезапно попросила я. Лори удивлённо взглянула на меня, а затем клятвопритворно сказала: — Я и не собиралась. Сдержанный кивок головы получился вялым. — Может нанесем новому соседу визит? — шутейно полюбопытствовала я, облизнул кончиком розового языка нижний уголок вогнутой губы. — Не в этот раз. Пройдя мимо дымящегося домика, мы шли по дорожке. С минуту шагали молча. Вдруг непроницаемое лицо Лори все переменилось: тонкие ресницы задрожали, губы плотно сжались. Заинтересованно я вытянула голову за костлявое плечо и окаменела, примерзнув ногами к рыхлой земле. На сужающемся краю дороги в свежевырытой могиле аляповато лежала облезлая мёртвая ворона. Я поспешила отвести взгляд, почувствовав дурноту, Лори же сдержанно всмотрелась в когтистой тельцо, не поведя и носом. Дом встретил холодом и не зажженным камином.