Свирепство и блуд

Экзальтированная похабность хуже блядства.

Доставучесть подобных вульгарных мыслей притесняла меня с типичной ей бестактностью. Заметное помешательство плавало на поверхности и конфликтно грызло ядовитыми зубами уставший мозг. Всякий раз, когда я предавалась тяжелым снам и сопела, промокая в поте теплые простыни, оно нахально вклинивало — вдобавок, опять-таки, без особой выразительной последовательности или определенности — в галлюцинирующее забвение собственную отравленную ложку; ни капли сладостного дегтя, а безвкусной тигриной желчи в виде прицельных глаз и распутно ползущих меж стыдливо сведенными коленями сухих ладоней. Разумеется, я четко осознавала абсурдность подобного горячечного бреда, однако мало что могла существенно изменить, жалко-неумелая и пассивная в главенствовании над глумливым сознанием. В другом я продолжала прилежно существовать в стадном обществе — посещала занятия после поспешного окончания зимних каникул, избирательно наносила короткие визиты в пабы по выходным, где чаще, чем обычно, стали проводиться еженедельные турниры (вместо последних двух дней, также по пятницам и вторникам) и, не выделяя частностей, жила текучей студенческой жизнью задумчивой студентки при влажном от весенних гроз Дамстоне . Все переменилось стремительно, спонтанно и стихийно в конце облупленного мая. Тогдашняя фруктовая завязь медовых ягод, невызревшая и яблочно-зеленая независимо от разновидности, роскошничала и наливалась в эфире пыльно-тонким слоем субтильной незрелости с рыхло-мучнистым, вяжущим содержанием и обличием. Тем не менее, я безвылазно околачивалась в родных стенах сердечно обожаемого дома, старательно погруженная в выданную лектором научную работу, срок сдачи которой все стремительнее подходил к нервирующему завершению. Максимальная погруженность в принцип работы изучаемого предмета и до крайности изматывающая занятость оперативно и безо всяких изумлений обратились в хроническую усталость и прогрессирующую раздражительность. Домочадцы все учащеннее стали замечать мою сакраментальную неспособность поддержать любой мало-мальски зачатый разговор и, как следствие, бестревожная домашняя жизнь насильственными действиями обернулась в оскорбительные потасовки и крепкое сквернословие, которое я переносила с поразительной стойкостью, за исключением самых нервных дней. Претерпевая значительные тектонические изменения на семейном поприще и не ведая весомых способов благоприятного разрешения образовавшейся проблемы, я с тяжестью в душе пришла к заключению, что необходимо выбраться в свет, чтобы дать семье передышку от вспыльчивого и досадливого человека, которым я тогда являлась. Поначалу импровизированное путешествие (которое я проделывала каждый раз, когда желала побыть одной) привело к заросшему выпуклому фонтану в глубине влажного леса, что рос в относительной близости от заднего дворика. Чисто ирландская трава смешалась с дикой чащобной порослью в охотничий зеленый. Густосплетенная растительность, разраставшаяся на плодородной черной земле, плотно тянулась извилистой линией под ногами, приземисто и с мелкими кривыми петлями, пока я собранно вышагивала по обтоптавшейся тропинке, втягивая через ноздри плотный запах кислотного мха и раскидистых хвойных деревьев. Не оскверненный человеческим присутствием, обильный и мохнатый, истасканный временем лес фундаментально въелся в слежавшийся грунт. С ребячества я очарованно тянулась к льнувшим к лицу сухим древесным ветвям. Полагаю, сюжеты, проходящие красной нитью через время моего взросления, уходят корнями в прошлое, в котором, извлекая по отдельности малые поверхностные части, формирующие идентичность, я когда-то прочитала задрипанную книгу, безобразную наружностью, но вот только неожиданно совершенную содержимым. Ориентировочно лично вышеозначенный период бывшей действительности заложил и узаконил основу моей мелюзговой личности и сделал меня той, кто я есть сейчас: Гермионой Грейнджер, одержимой умопомрачениями и с явным психозом. Я никогда не рассматривала свою манию в глобальных масштабах и не возводила ее в проблему, требовавшую незамедлительного досконального осмотра и изучения. Склонность к фиксациям и зацикленность на навязчивых вещах лихорадила рассудок уже давно; часто маниакальность подобных мыслей пресекалась стачиванием ее сути временем, однако же самые глубокие оставались со мной постоянно, и вследствие продолжительной особенности жизни я еще не знала, насколько долгосрочными они могут оказаться. Поглощенность персоной Давида была не частным случаем, а очередной систематичностью, которая проявлялась от каждого неосторожного сношения мыслей и действий с мужчиной, меня заинтересовавшим, потому прививать ему, Драко, качества несравненности или исключительности не было смысла. Впрочем, знала об этом только я, потому лишь зимой Лори изловила меня на свежем засматривании, не ведая личины странного поведения, и подумала, что такое у меня впервой. По совести сказать, случались такие эпизоды циклично — не регулярно. Объекты настойчивого изучения и фантазирования кругообразно возвращались, и, по расчетам, за девятнадцать лет жития незыблемых было лишь двое. Остальные же случаи оставались единичными и никакого отдельного интереса из себя не представляли. Пока я не знала, к какому из единств отнести Драко, и это нервировало. По старой привычке, обойдя гниющее дерево с северной мшистой стороны, неурядливо я зацепила ладонью торчащую слева ветку и рассекла кожицу, из которой на ходу потекла литая капля свежей крови. Зашебуршав тонкой бежево-молочной юбкой из полупрозрачной ткани, я омрачненно засверлила взглядом образовавшуюся рваную дырку и вытерла ее о голое колено. За спиной рывком треснул сучок, явственно, право, по-воровски, вроде бы исподтишка, крадучись. И тут только я спохватилась, в какой уязвимой позиции оказалась. В качестве оправдания я сразу же вспомнила, что лес был выкуплен и являлся частной собственностью семьи, по меньшей мере, та территория, по которой я шла, и что нелепо было бы шарахаться от каждого лесного шелеста в естественной среде обитания различной ползучей живности. Я энергичнее проходила гущу в скукожившемся темпе, поминутно присматриваясь к крепкому полумраку зарослей, взвинченная неспокойностью, с рассудком воротиться в дом и помириться с родными, вот только по-дурацки проигнорировала металлический лязг в ногах и беспощадно за это поплатилась, когда зубцы из стали защелкнулись вокруг лодыжки и с чавкающим звуком порубили здоровую кость. Я попала в капкан. В подлинном смысле. Внутричерепной взрыв параноидально хлынул припадочным воспламенением по заложившим ушам, лишив ясности мой прокатившийся по воздуху надрывающийся вопль. Ежесекундно сдавливание расширялось на лодыжке, и наросшая активизировавшейся агонией боль создала ломоту вывернутых наизнанку нервов. Восприятие систематического дробления вызвало эмоциональное накручивание: сначала лопнула кожа, потом мышцы порвались волокнами, после всего трещина разошлась по длине. Хруст, как мокрое дерево под грузовиком. Раздавленный жир и лимфа. Вырвиглазные обстоятельства призвали внутри моей дрожащей груди примитивную дремучесть первобытного человека; я чувствовала, как горло рвалось от слюны, затрепетавшей на пенистых губах, и ледяной пот покрыл трясущееся тело сверху донизу, во всех посильных местах, остуживая рваный скулеж. Лихорадочная часть мозга повелительно кричала: «Вырви ногу! Беги!». Другая, просчитывающая, разбирала с самобытной ясностью: «Зубья вошли меж костей… сухожилия всмятку… перемещение, тем более рывок, приведут к стремительному ухудшению. Не двигайся!» Я — дичь. Осознание ударило как обухом по голове. — Помогите! — закричала я, вся в слезах. — ПОМОГИТЕ! МАМА! Взмаливающий зов был услышан, к несчастью, не проходившим мимо охотником или траппером, а кем-то более зловещим. С тихим шуршанием раскидистые разросшиеся кусты раздвинулись, и навстречу мне выступила из чащобы, словно тень сгустилась и обрела плоть, физически развитая, плечистая фигура. На его голове горбоухим венцом сидел олений череп — кость была не просто белой, а продуктом долгого выщелачивания в болотной жиже, покрытой шершавыми желтоватыми наростами и сетью червеобразных микротрещин. Из глубоких глазниц, где застряла лесная труха и плесневелый мох, на меня уставилась непроглядная темень. В ноздреватой полости вместо носа клубился затхлый пар его дыхания, смешанный с запахом прелой кожи и медвежьего жира. Тело его было закутано не в шубы, а в снятые целиком и высушенные шкуры разных зверей — медведя, волка, рыси, — сшитые в единое рубище толстыми сухожилиями и деревянными шпеньками. Мех, свалявшийся в жирные, пропотевшие колтуны, местами вылез, обнажив дубленую кожу, протертую до блеска и покрытую застарелыми пятнами крови, сажи и невыведенной соли. С подолов, волочащихся по земле, сыпалась перегнившая хвоя и комки черной, слежавшейся грязи. Он не шагнул — придвинулся, тяжело и неотвратимо. Воздух вокруг него густел, наполняясь тяжелым букетом — кислый дух звериной шкуры, сладковато-трупный запах старой кости, дым очага, разожженного на мокрых ветвях, и едкая, звериная вонь пота от тела под всем этим грузом. От него не исходило ни вопроса, ни угрозы. Была лишь немота. Последним на моей памяти был скрип сухой кожи о кожу и громкое шарканье и шлепанье тяжелых подолов по земле.