The film of misfortune

Два дня пролетели в каком-то лихорадочном, нереальном вихре. Сценарий, теперь уже исчерченный пометками и подчеркиваниями, лежал на тумбочке, как немой свидетель моих бессонных ночей. Я наизусть знала каждую реплику Лизы, каждую паузу, каждое движение, но больше всего меня занимала мысль о Кристине — о том, как мне придется играть любовь с Адель Шайбаковой. Будильник закричал в 5:00 утра — слишком рано, слишком резко. За окном стояла глухая, непроглядная чернота, ни единого намека на рассвет. Я сбросила одеяло, и по телу побежали мурашки от утреннего холода в комнате. В ванной, при свете тусклой лампы, я придирчиво рассматривала себя в зеркале. Мои восемнадцать лет и сорок пять килограммов веса сейчас казались мне слишком хрупкими для предстоящей битвы. Темно-каштановые волосы, едва успевшие подсохнуть, от влажного утреннего воздуха тут же принялись капризно виться, обрамляя лицо непослушными, мягкими кольцами. Я надела свои круглые очки, и мир в зеркале стал идеально резким. Металлические замочки брекетов тускло блеснули на ровных зубах, когда я поджала губы. Первая сцена требовала особого настроя, и я хотела почувствовать себя сильной. Я нанесла легкий, но уверенный макияж: немного тона, чтобы скрыть следы бессонной ночи, аккуратные стрелки, чуть-чуть туши. Подчеркнула скулы, которые при моей худобе были довольно отчетливыми. Затем я надела свой наряд для первой смены: облегающий черный топ, который открывал ключицы и подчеркивал тонкие руки, и пышные, средней длины шорты из плотной ткани, свободно сидящие на бедрах. Это был не наряд Лизы — это был наряд Вики, готовой к бою. Сверху накинула свою черную куртку-оверсайз и завязала высокие шнурки на своих любимых тяжелых ботинках. На плечо закинула рюкзак со сценарием, в карман положила телефон. Сделала глубокий вдох, почувствовав, как лёгкие наполняются холодным, свежим воздухом. Я вышла из квартиры, закрывая за собой дверь — за моей спиной остался мой обычный, привычный мир. Впереди был мир

***

Такси свернуло с шоссе, и сквозь тонированное стекло я увидела знакомый чугунный забор старинной усадьбы. Время было 5:30. Туман еще не рассеялся, но сквозь него уже пробивалось неестественно яркое, электрическое сияние. Когда машина остановилась и я вышла на мокрую брусчатку, меня буквально обдало волной шума и запахов. Воздух был густым от дизельного выхлопа, сырости и чего-то электрического. Передо мной развернулся огромный, пульсирующий жизнью город на колесах. Вдоль аллеи, уходящей в глубь туманного парка, тянулись бесконечные ряды специализированных фургонов: огромные лихтвагены утробно гудели, содрогаясь всем корпусом, и от них, словно гигантские анаконды, тянулись по земле сотни толстых черных кабелей. Рядом стояли гримерные комплексы, костюмерные и штабные автобусы, из которых лился теплый желтый свет и доносились приглушенные голоса. Мощные прожекторы прорезали туман длинными, белыми лезвиями света, под которыми кружилась мелкая изморось. Вокруг царил контролируемый хаос. Десятки людей в теплых куртках и вязаных шапках суетились, разгружали оборудование, что-то кричали друг другу. У многих на поясах шипели рации, выкрикивая команды: — Второй пост, прими кабель на генератор! — Камера на рельсах! Продвиньтесь, пожалуйста! — Горячий кофе в павильон! Крепкие парни-рабочие с грохотом раскладывали тяжелые металлические рамы, кто-то катил огромную тележку с камерой, операторы-постановщики настраивали сложные механизмы прямо на мокрой, усыпанной листьями земле. Я стояла у входа, крепко сжимая лямки рюкзака, и чувствовала себя крошечной песчинкой в этом гигантском, отлаженном механизме. Но страха не было. Было дикое, пьянящее восхищение. Это было моё место. Мой первый съемочный день. В самом центре этого безумия, у массивных резных дверей усадьбы, маячила фигура Режиссера. На нем была натянутая по самые уши вязаная шапка, огромная куртка, а в руке — неизменный бумажный стаканчик с кофе. Он оживленно жестикулировал, что-то объясняя оператору-постановщику, который хмуро смотрел в видоискатель камеры. Рядом с ними стояли продюсеры, художники по свету и другие важные люди, чьих должностей я еще даже не знала. Все они казались частью одного огромного организма, который ждал только одного: Когда актеры займут свои места. Я сделала глубокий вдох, поправила очки и уверенно шагнула на мокрый асфальт, прямо в гул генераторов и свет прожекторов. Где-то там, в одном из сияющих фургонов, уже наверняка находилась Адель Шайбакова. И наша холодная война была готова официально начаться под прицелом сотен объективов.

***

Я сделала всего несколько шагов по мокрой брусчатке, когда Режиссер, отвлекшись от разговора с оператором, резко повернул голову в мою сторону. Его глаза заблестели под козырьком натянутой шапки. — О, Вика! — громко воскликнул он, широко улыбнувшись, и пошел мне навстречу, придерживая свой бумажный стаканчик с кофе. — Какая пунктуальность. В пять тридцать утра ты выглядишь свежее, чем вся моя съемочная группа, вместе взятая! — Доброе утро, — улыбнулась я в ответ. От волнения и прохладного влажного воздуха мои каштановые кудри затрепетали у лица, а круглые очки слегка запотели. Я поправила их на переносице, и в тусклом свете прожекторов на секунду блеснули брекеты. — Слушай, — Режиссер подошел ближе, оценивающе оглядывая меня. Я расстегнула свою черную оверсайз-куртку, и под ней открылся облегающий черный топ, подчеркивающий мои тонкие ключицы, и пышные темные шорты. Режиссер одобрительно кивнул. — Отличный контраст. Хрупкость, но с характером. Именно это мне и нужно от Лизы. Твои кудряшки от тумана — просто находка, даже крутить ничего не надо, чистая органика! Готова к сегодняшнему безумию? — Более чем, — ответила я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. — Сценарий прочитан, текст в голове. — Прекрасно. Потому что сегодня мы сразу берем быка за рога, — он заговорщицки подмигнул мне, а затем развернулся к одному из гримерных фургонов, стоявших неподалеку в тени старых дубов, и крикнул в окутанную туманом глубину парка: — Адель! Выходи на воздух, твоя партнерша уже здесь! Дверь фургона мягко приоткрылась, выпуская наружу облако теплого пара и едва уловимый запах дорогого табака. Адель медленно спустилась по металлическим ступенькам прямо в клубящийся серый туман. На ней был длинный черный плащ, который она придерживала у горла тонкой, бледной рукой. Её короткие темные кудри казались влажными от сырости, а острые скулы на бледном лице выглядели еще более режущими в холодном предрассветном свете. Она шла к нам неторопливо, словно плыла сквозь туман. Её взгляд — ледяной голубой левый глаз и глубокий, темный карий правый — медленно скользнул по мне. Она окинула взглядом мои круглые очки, брекеты, задержалась на открытых ключицах под черным топом и голых ногах в пышных шортах. В этом взгляде не было злости — только холодная, расчетливая оценка соперника. Она словно взвешивала мои сорок пять килограммов веса и думала, насколько легко ей удастся меня сломать. — Привет, — небрежно бросила она, остановившись в паре шагов. Голос её звучал хрипло и тихо, растворяясь в шуме генераторов. — Привет, Адель, — ровно ответила я, глядя ей прямо в глаза и не позволяя себе поежиться от холодного ветра. Режиссер, казалось, физически наслаждался возникшим между нами напряжением. Он потер ладони друг о друга и встал между нами, широко улыбаясь. — Так, девочки, внимание, — бодро произнес он. — Работа предстоит адская, смены будут долгими, холодными и эмоционально выматывающими. Чтобы вы не сошли с ума и всегда выглядели в кадре безупречно, у каждой из вас на весь период съемок будут свои личные помощники. Они же ваши личные гримеры, костюмеры и просто люди, которые будут вашей тенью. Они будут греть вас чаем, поправлять вам макияж прямо на площадке, держать сценарий и следить, чтобы вы не замерзли между дублями. Они будут с вами на абсолютно каждой смене от начала и до конца. Адель при этих словах едва заметно усмехнулась, опустив взгляд. Я сразу поняла, о ком она думает. Виктория Николаевна. Её давняя подруга, профессиональная гримерша и личный союзник уже была здесь, в одном из этих теплых фургонов, готовая защищать интересы своей любимицы и делать её королевой кадра. Мне о ней рассказал редактор, ещё в том здании. Я перевела взгляд на Адель. Туман клубился вокруг её черного плаща, делая её фигуру почти призрачной. «Ну что ж, Адель», — подумала я, плотнее запахивая куртку. — «У тебя есть твоя Николаевна, твоя броня и твоя слава. Но на этой площадке, когда загорятся софиты, мы останемся один на один. И никакие помощники не спасут тебя от того, что я собираюсь сделать в кадре». Режиссер заговорщицки подмигнул мне и, повернувшись в сторону штабных фургонов, сложил ладони рупором: — Саша! Гастелло! Душа моя, беги скорее сюда! Сквозь серую пелену тумана, мягко ступая по влажной траве, к нам быстрой походкой направилась девушка. Когда она подошла ближе, мне показалось, что сквозь питерский предрассветный мрак пробился настоящий луч солнца. Её звали Александра Гастелло. Она была блондинкой с удивительно мягкими, золотистыми волосами, которые аккуратно лежали на плечах, и невероятными, пронзительно-голубыми глазами. Её глаза были совсем другими, нежели ледяной синий лед Адель; в глазах Саши светилось искреннее, детское тепло и какая-то безумная, заразительная энергия. На ней была стильная дутая куртка, а на поясе висел профессиональный кожаный органайзер с кистями для макияжа и зажимами. — Вика, знакомься, — Режиссер по-отечески приобнял Сашу за плечи. — Это Александра. Твой личный ангел-хранитель на ближайшие полгода. Она будет отвечать за то, чтобы твоя кожа сияла, кудри лежали как надо, а сама ты не превратилась в ледышку в этих своих шортах. Саша, это Вика — наша главная героиня. Саша посмотрела на меня, и её лицо мгновенно озарилось широкой, открытой улыбкой. Она тут же заметила, как я зябко повела плечами в своем открытом черном топе под порывом холодного ветра. — Привет, Вика! — звонко сказала она, и, не колеблясь ни секунды, скинула со своих плеч большой, невероятно теплый шерстяной шарф и мягким, заботливым жестом накинула его мне на шею. — Так, во-первых, укутывайся. На улице собачий холод, пять утра, а ты у нас в топе и шортах! Я не позволю своей актрисе простудиться в первый же день. Мы обязаны беречь эту красоту. Этот простой, искренний жест заботы мгновенно растопил внутри меня остатки утренней тревоги. Я улыбнулась Саше в ответ, и в свете прожекторов снова блеснули мои металлические брекеты. — Привет, Саша! Спасибо тебе огромное, шарф просто спасительный, — искренне выдохнула я. — Я Вика. И я безумно рада, что именно ты будешь со мной. — Взаимно! У тебя потрясающие кудряшки, кстати. Нам даже плойка не понадобится, туман уже всё сделал за нас, — заговорщицки подмигнула она мне, поправляя очки на моей переносице, которые слегка съехали от ветра. — Мы сработаемся, обещаю. Я сделаю из тебя настоящую королеву кадра. Между нами мгновенно, буквально за долю секунды, возникла та редкая, теплая химия, которая часто перерастает в крепкую дружбу. В мире, где вокруг меня клубился холодный туман и вибрировал дизельный гул генераторов, у меня наконец-то появился свой человек. Мой союзник. Моя опора. Адель стояла чуть в стороне, молча наблюдая за нашей сценой знакомства. Она слегка затянулась сигаретой, и её двуцветные глаза — ледяной голубой и глубокий карий — сощурились, анализируя происходящее. Она видела, что я больше не одна. Что у меня тоже появилась своя «броня» в лице этой яркой, решительной блондинки. — Ну вот и отлично! — потер ладони Режиссер, явно довольный тем, как быстро мы разбились на лагеря. Это напряжение между двумя парами «актриса-гример» было именно тем скрытым топливом, на котором должен был держаться весь фильм. — Команда в сборе. Саша, забирай Вику в гримваген, лизу нужно подготовить к первой сцене у ворот. Саша мягко взяла меня под локоть: — Пойдем, Викуль. Я заварила там облепиховый чай с имбирем. Отогреем тебя и начнем творить магию. — Пойдем, — улыбнулась я, чувствуя, как внутри нарастает непреодолимая сила. Я повернулась и пошла за Сашей к гримерному фургону, напоследок мельком взглянув на Адель. Та всё так же стояла в тумане, провожая нас глазами. Но теперь я шла с гордо поднятой головой. У меня была Саша. У меня был характер. И очень скоро Адель Шайбаковой придется признать, что легкой победы в этой войне у неё не будет.

***

Мы с Сашей скрылись в дверях моего гримвагона, и, честно говоря, я была рада оказаться в тепле. Там пахло лаком для волос, пудрой и едва уловимым ароматом имбирного чая, который Саша уже готовила. Фургон открывал вид на улицу, ещё веел туман. Я видела как чуть в далеко стоит адель, и ждет. Адель стояла у фургона режиссёра, прислонившись к холодному металлу фургона. Она ждала. Через секунду из тумана выплыла фигура Виктории Николаевой. В её руках был кейс с профессиональной косметикой, а на лице — та самая маска невозмутимого спокойствия, которую она носила как вторую кожу. — Доброе утро, моя дорогая, — голос Николаевой был мягким, почти вкрадчивым. Она подошла к Адель, и они обменялись коротким, профессиональным поцелуем в щеку. — Готова к бою? — Скорее к каторге, — процедила Адель, кивнув в сторону фургона — Идем. Мне нужно привести себя в порядок, чтобы не смотреть на этот детский сад. Они развернулись и направились к другому фургону — отдельному, более роскошному, с тонированными стеклами, который был закреплен за Адель. Они шли медленно, и каждое слово отчетливо доносилось через тонкие стенки моего вагончика. — Знаешь, — начала Николаевна, и в её голосе послышалось то самое лукавое любопытство, которое заставляло меня замереть на месте, прислушиваясь. — Я наблюдала за ней через окно, пока ждала тебя. Пока она шла сюда со своей ассистенткой... Она выглядит очень даже хорошо. Знаешь, в ней есть эта искренняя, природная свежесть. Очень любезная, общительная девочка. Она улыбалась своей помощнице, так открыто, без тени высокомерия. Это сейчас редкость. Я видела через окно, как Адель дернулась. Она резко остановилась, и я почти физически ощутила, как её пальцы сжались на ручке двери фургона. — Любезная? — голос Адель стал ниже на октаву, в нем закипал яд. — Николаевна, ты серьезно? «Свежесть»? Это называется неопытность. Она просто не понимает, куда попала. Ты видела её? Она же трясется от каждого шороха. Ее «общительность» — это просто способ выслужиться перед группой, чтобы её не вышвырнули после первого же дня. — Ну скажи, — спокойно парировала Николаевна, открывая дверь в их гримерную. — Иногда эта самая «неопытность» и есть самый сильный козырь. Она не играет, она просто живет. Я видела ее лицо, когда она смотрела на площадку. Там была жажда, Адель. А это пострашнее любой профессиональной брони. Адель зашла в фургон, и дверца за ней захлопнулась с глухим, тяжелым звуком, но приглушенный голос все равно прорывался сквозь металл. — Она — пустое место, — проговорила адель, садясь на черное, кожаное кресло. — И она очень скоро в этом убедится. Ты видела её шорты? Кто приходит на первую смену в таком виде? Она явно считает, что её «симпатичность» заменит ей талант. Я не позволю ей даже дышать в моем темпе. Адель была в ярости. Её возмущение было не просто капризом — это была попытка обесценить меня, чтобы самой не признавать, что даже её верная Николаевна увидела во мне угрозу. Саша, стоявшая рядом со мной, виновато посмотрела на меня и приложила палец к губам. Мы все слышали, но только то что было сказано на улице. Фургон оглушил ее терпкий голос. — Не слушай её, Вик, — тихо сказала она. — Она просто боится. Если она так много говорит о тебе, значит, она уже чувствует твою силу. Я лишь молча кивнула, глядя на тонированное окно соседнего фургона. Николаевна была права: я была любезной. Но в глубине души, там, где скрывались мои настоящие амбиции, я была готова превратить эту «любезность» в самое острое оружие, которое Адель когда-либо видела. Пусть она злится. Пусть она возмущается. Чем больше она меня ненавидит, тем ярче будет смотреться моя победа.