Из пепла восставший

      А я даже не знал, что Рогон – портовый город.       Ни на въезде, где мы тащились по пыльной дороге мимо окраинных домишек, ни на центральной площади с её необъятной ярмаркой не было видно моря. Высокие каменные дома жались друг к другу плечами, закрывая горизонт плотной стеной фасадов. А в воздухе, переполненном праздничными запахами, не оставалось места той особой, морской свежести, от которой потом словно соль на языке остается.       Но стоило выбраться чуть дальше от центра, как дома расступились, и я увидел бескрайнюю синюю гладь.       По спокойному синему морю пробегала лёгкая рябь, а где-то вдали, у самой линии горизонта, едва угадывались крошечные силуэты корабликов. Они шли куда-то неспешно, чуть покачиваясь на волнах, и казались игрушечными.       Я оперся о забор и посмотрел вниз.       Широкая, каменная набережная с чугунными ограждениями, кишела чайками. Они облепили перила живой гирляндой, сидели на бордюре или разгуливали по брусчатке с видом заправских хозяев. То и дело какая-нибудь из них встревоженно вскидывала голову, высматривая оставленную без присмотра еду, и тогда вся стая приходила в движение, начиная галдеть и спорить на разные голоса. Однако никто из них не осмеливался сунуться на променад. И это радовало.       Повернувшись спиной к воде, я взглянул на город, убегающий вдаль.       Отсюда Рогон открывался иначе. Вверх, на пологий, едва заметный склон, карабкались острые шпили и черепичные крыши. Они цеплялись друг за друга, лепились к склонам, образуя причудливый лабиринт из широких улиц и узких переулков, полностью скрывая от глаз ярмарочную площадь точно так же, как прятали море.       Я вышел сюда, почти случайно найдя реку.       Когда трамвай, дребезжа и покачиваясь, вывез меня с площади, я почти не смотрел по сторонам, искренне радуясь тому, что мне наконец-то удалось сесть. Ноги гудели от усталости, голова от толпы. Но на одном из поворотов взгляд сам собой упал в окно, и я увидел её. Широкая река текла параллельно улице, и я, недолго думая, сошел на первой же остановке и пошел вниз по течению. И неспешной прогулкой вышел к морю.       Теперь река осталась по левую руку, широкой тёмной лентой отрезая меня от противоположного берега, где темнели доки, едва различимые отсюда, но наверняка гудящие жизнью. А по правую, далеко-далеко, на самом краю города, высился дворец.       Массивный, тёмный, с множеством острых башен, он напоминал скорее крепость, чем резиденцию для торжественных приёмов. Он давил своей мощью, при этом оставаясь удивительно изящным, вытянутым вверх. Его шпили вонзались в бледнеющее небо, точно копья, и каждый из них, казалось, говорил холодным, величественным тоном: «Здесь вершатся судьбы Империи».       Глядя на него я почувствовал, как по спине невольно пробежал холодок.       Где-то там, в этих стенах, принимаются решения. Когда смеяться, когда плакать, когда хоронить, даже если среди погибших твоя жена. Я мог понять расчет: не превращать значимый для станы праздник в траурную неделю. Для этого нужна стальная воля, но и расчетливость пугала. Я не знал, что за человек сидит там, на троне, чего стоило ему это решение, или же у него не дрогнул даже мускул? А может, Агнес повезло, и сейчас она сидит рядом, выбросив из головы кошмар той ночи? Но что до остальных? Неужели никто из приближённых королевских семей не заподозрил неладное? Сегодня можно списать на дела государственной важности, на то, что их правитель задержался в Алом Доме. Но завтра? Послезавтра? Через неделю молчания кто-то обязательно начнёт бить тревогу. Едва ли праздник касается исключительно Рогона.       А если все уже в курсе? Если весть о гибели разлетелась по дворцам? Даже если было велено молчать, слухи должны были просочиться в массы. Но всё выглядят так, словно никто не имеет ни малейшего понятия о случившемся.       Я не слишком силён в политике. За годы путешествий по мирам мне лучше всего давались дворцовые перевороты, там всё просто: кто сильнее, тот и прав. Но здесь, в этом спокойном, праздничном городе, где люди живут своей жизнью и знать не знают о том, что случилось лишь в паре часов езды отсюда, – даже мне, профану в интригах, очевидно: что-то не так.       Совсем не так.       Желудок, не видевший за день ничего, кроме скромного завтрака у Лоев, прервал мои размышления. Ближайшая пара-тройка дней точно расставит всё по своим местам, а я пока был бы не прочь понаблюдать со стороны, – как-то слишком быстро я принял чужие проблемы близко к сердцу, – поесть и посидеть в мягком кресле, да найти комнату на ближайшее время.       Я перевёл взгляд на магазинчики и ресторанчики, тянувшиеся вдоль всего променада, и выбрал первое попавшееся на глаза кафе. Плетёные кресла, клетчатая скатерть, круглолицая хозяйка с весёлыми глазами и громким голосом, встретившая меня так радушно, будто мы были давними знакомыми. Она посоветовала «фирменное блюдо заведения», действительно оказавшееся превосходным.       Разговорились мы как-то сами собой. Сначала о еде, потом о городе, потом о жилье. А вскоре к нам присоединился её муж – крупный, с добродушным лицом и в перепачканном фартуке мужчина лет под пятьдесят. Слово за слово, и мне уже подробно объяснили, где и как искать съёмные комнаты, а про гостиницы посоветовали забыть сразу, если, конечно, я не готов выложить целое состояние за одну ночь.       – Вам, молодой человек, лучше снять угол у какой-нибудь старушки, – наставляла хозяйка, подливая мне чай. – И дёшево, и по-семейному. А если повезёт, так и кормить вас заодно будут.       Муж согласно поддакивал, параллельно рекомендуя несколько небольших парков, где мало народу, но очень красиво. Особенно на закате.       Я слушал, кивал, запоминал и чувствовал, как усталость понемногу отступает. Атмосфера здесь была удивительно уютная, несмотря на довольно скромную обстановку, чувствовалась заботливая рука хозяев.       Поблагодарив за обед, полезные советы и искреннее гостеприимство, я оставил на столе чаевые – побольше, чем стоила еда, – и вышел на улицу.              Парк оказался небольшим островком зелени, зажатым между рекой и городской суетой.       Чёрные железные ворота, распахнутые настежь, приглашали всякого прохожего прогуляться в тени деревьев, хотя бы на время забыв о заботах.       От ворот вглубь тянулась широкая дорожка, выложенная старой, потёртой брусчаткой. Чуть дальше от входа от неё в разные стороны разбегались дорожки поуже. Они петляли, прятались за цветущими кустами и снова появлялись где-нибудь на берегу реки. Вдоль главной аллеи, развеваясь на ветру, на высоких чугунных столбах висели длинные красные флаги с золотым гербом.       В центре парка шумел фонтан.       Длинный прямоугольный бассейн, огороженный невысокими каменными бортиками. В самом его центре, словно вырастая из воды, стояла белоснежная беседка с тонкими колоннами. С её крыши сплошной, прозрачной стеной падала вода. Лёгкая рябь, словно вуаль, скрывала белоснежную статую в окружении гирлянд нежно-розовых цветов.       Я подошел ближе и вгляделся. Статная женщина с прямой осанкой и гордо поднятой головой, стояла ко мне боком, а взгляд её устремлялся куда-то вдаль, далеко за ворота и пределы парка. Подол её струящегося мраморного платья мягко перетекал в пол под её ногами, словно она сама вырастала из камня. В руках она держала кубок, из которого, изгибаясь, спускался плющ с теми же мелкими розовыми цветками.       Я обошёл фонтан, чтобы прочитать надпись под карнизом крыши. Витиеватые буквы складывались в имя:       «Сигне. Королева королев».       Сигне… У Агнес и всего её рода была фамилия Сигне – вдруг отчетливо вспыхнуло в голове. Неужели это статуя самой родоначальницы? Кем она приходилась Алому Дракону? Или сама им являлась?..       Я оперся о бортик и вытянулся чуть-чуть вперёд, пытаясь разглядеть черты лица сквозь водяную завесу, но тут кто-то очень больно врезался мне в ногу. Я едва удержал равновесие, чтобы не упасть в воду, и обернулся, готовый бросить что-то резкое, но увидел лишь удаляющуюся спину мальчишки, который, даже не подумав извиниться, уже нёсся дальше, к компании таких же сорванцов. Те гонялись друг за другом по всему парку, оглашая окрестности радостными воплями, и их совершенно не волновало, что кому-то здесь хочется тишины.       К счастью, тут были и дети поспокойнее.       На бортиках фонтана, свесив ноги к самой воде, сидели те, кому не нужно было выплёскивать силы через беготню. Они пускали бумажные кораблики. Маленькие, невесомые, те кружились в брызгах от водопада, сталкивались, тонули, и каждый раз это вызывало новые взрывы смеха. Кто-то уже промок до нитки, но, кажется, его это нисколько не волновало.       Я невольно улыбнулся, глядя на эту возню, и снова перевёл взгляд на статую.       Сигне. Королева королев.       Если пообщаться с камнем, что он сможет поведать мне о той, чей образ в нём запечатлён? О её мыслях, о её времени, о том, кем она была на самом деле?       Я присел на бортик, зачерпнул горсть холодной воды, дал ей стечь сквозь пальцы.       Не стоит.       Этот камень не скажет ничего, кроме историй, вложенных в него мастером. А мастер, судя по безупречным, но безжизненным линиям, не вкладывал в статую ничего, кроме идеи величия, власти и вечности.       Покосившись на постамент, с трудом различил едва заметные сколы у основания. Беседка и статуя совсем свежие, на мраморе нет следов времени. За ними ещё довольно тщательно следят, подрезая цветы и вычищая складки от грязи. Едва ли статуе наберётся хотя бы десять лет.       Я отвел взгляд от фонтана и взглянул туда, где на аккуратно подстриженной траве, собралась небольшая компания. Несколько человек по-хозяйски расположились на лавочках, остальные сидели прямо на земле: кто поджав ноги, кто вытянув их вперёд, кто привалившись спиной к стволу дерева. Все они смотрели на молодого парня в холщовой рубашке, что-то увлечённо рассказывающего.       Представление? Конкурс чтецов? Или, может, уличный театр одного актёра?       Недолго думая, я решил присоединиться. Устроившись поудобнее на мягкой траве, я прислушался.       Парень рассказывал про Латунную Империю. И по обрывкам фраз я понял – это не что-то серьезное, вроде лекции на природе, разбавленной острыми шутками, а в чистом виде комедийный номер. И публика реагировала живо: то и дело вспыхивали смешки, кто-то хлопал себя по коленям, а один пожилой мужчина на ближайшей скамейке откровенно утирал слёзы, трясясь от беззвучного хохота.       Я как раз подоспел к очередной шутке.       – Говорят, в Латунной Империи был правитель, который умер собственной смертью! – объявил рассказчик, выдержав театральную паузу и медленно обведя взглядом притихших слушателей. В его глазах плясали чёртики. – Нет, вы представляете?!       Кто-то хмыкнул, кто-то сдавленно усмехнулся в предвкушении.       – Хотя... откуда нам знать? – продолжил он, притворно задумавшись и почесав подбородок. – Вдруг это был смертельно больной столетний дед, которому правнук на день рождения подарил трон? Ну, знаете, чтобы порадовать старика перед смертью?       По рядам пробежал смешок.       – И тот, счастливый, правил целых два дня. Из постели. А на третий испустил дух. – Парень развёл руками с самым невинным выражением лица, какое только можно вообразить. – Тогда, конечно, он будет единственным правителем, умершим естественной смертью!       Взрыв хохота накрыл поляну. Я тоже не сдержал улыбки, уж очень заразительно смеялись вокруг, да и шутка была неплоха даже без контекста. А судя по реакции, в Латунной Империи «естественная смерть правителя» – это что-то из разряда фантастики.       Пока слушатели всё ещё смеялись, догрызая шутку про столетнего деда, рядом с выступающим появился ещё один молодой человек, чуть постарше, в аккуратной жилетке поверх рубахи, с цепким взглядом и лёгкой, располагающей улыбкой. Он поднял руку, привлекая внимание, и, когда смех поутих, заговорил:       – Что ж, спасибо нашему чтецу и спасибо публике – это было прекрасное выступление! – он широко улыбнулся, обводя взглядом собравшихся. – Шутки про Латунную Империю, кажется, никогда не потеряют своей актуальности! Хотя... – он сделал театральную паузу, – их нынешний император уже целых пять лет на троне! Я думаю, это достойно аплодисментов, согласны?       Публика отозвалась мгновенно: кто-то захлопал, кто-то одобрительно засвистел, а один старик на скамейке даже приподнял шляпу в знак уважения к долгожителю на троне.       – Кто ещё готов поведать нам удивительную историю? – ведущий обвёл взглядом слушателей. – Продекламировать стих? Опробовать новые шутки? Ну же, не стесняйтесь! Здесь никто не осудит за слабый сюжет или мелкие недочёты, – он сделал приглашающий жест. – Может быть, кто-нибудь из недавно присоединившихся к нам?       Я задумался всего на секунду. А почему бы и нет? И поднял руку.       – О! – мужчина просиял улыбкой до ушей и шагнул ко мне, жестом приглашая выходить. – Что Вы собираетесь рассказать нам, молодой человек?       Я поднялся с травы, отряхнул штаны и ответил, проходя к импровизированной сцене:       – Небольшую историю. – Я остановился, обернулся к публике и добавил: — Я пишу книгу. Про некий вымышленный мир. И там есть одно жутковатое место, от которого лучше держать детей подальше...       – У-у-у... – ведущий картинно поёжился и повернулся к слушателям. – Жуткие истории все любят! Я прав?       Благодушно настроенная публика отозвалась одобрительным гулом. И я, встав на место комика, замер, медленно обводя слушателей взглядом. Они притихли, выжидающе глядя на меня, кто-то едва подвинулся вперед, чтобы оказаться ближе, стать частью таинства, которое вот-вот случиться.       – Что ж… хорошо… – задумчиво протянул я, пробуждая в памяти воспоминание об одном из самых неприятных мест, в которых мне довелось побывать, и которое я после запечатлел на бумаге. Аметист под рубашкой похолодел, резонируя с моими мыслями.       – Мне было пятнадцать, когда я сбежал из дома, впервые поругавшись с матушкой так сильно, что твёрдо решил: уж лучше жить в лесу, чем терпеть такое к себе отношение. В тот миг, когда хлопнул дверью, пообещав никогда не возвращаться, я не мог и подумать о том, как скоро пожалею о своих словах. Гордо подняв голову и поправив лямку сумки, перекинутой через плечо, я зашагал туда, где, находился охотничий домик. Всё-таки спать на сырой земле, когда есть место, куда не суются взрослые, не хотелось. Да и матушка, наверное, уверенная, что знает, где я, не пойдёт меня искать, а наутро я убегу куда-нибудь ещё дальше, и вот тогда меня точно никто не найдет.       Но стоило ступить под сень деревьев, как меня посетило странное, тревожное чувство: будто это чужой лес. Я прожил здесь всю жизнь, исходил каждую тропку вдоль и поперёк, но сейчас совершенно не узнавал ни деревьев, ни кустов вдоль кривой, едва заметной тропинки. Всё было не на своих местах. Всё было не так.       Я шёл всё глубже, нервно сжимая лямку и опасливо озираясь по сторонам. Воздух становился холоднее, и по спине то и дело пробегала мелкая, противная дрожь. Здесь было тихо. Настолько тихо, что вдалеке не слышалось ни хруста ветки, ни вскрика ночной птицы. Но что-то затаилось меж деревьев и внимательно следило за мной, за каждым моим шагом. Я лишь крепче сжимал лямку и шёл вперед, не оглядываясь.       Тропинка начала теряться среди корней, в острой, жёсткой траве. Мелкие сухие ветки, стелющиеся по земле, – будто иссохшие, узловатые старушечьи пальцы, – хватали за штаны, норовили дотронуться до кожи и больно оцарапать. Липкий, холодный страх касался спины и шеи, заставляя двигаться вперёд, продираться сквозь бурьян, не смея замедлиться.       Я хотел остановиться. Хотел развернуться и броситься бежать домой, повиниться, поцеловать матушкины руки, лишь бы оказаться подальше от этого места.       Но позади меня лес сомкнулся непроходимой стеной.       Я не мог определить, откуда пришёл. Где выход? Где хотя бы намёк на тропинку, по которой я только что шёл? Чем дольше я стоял, тем гуще становилась голодная тьма. Она тянула ко мне руки – больные ветви, усыпанные колючими обломками и хвоей. Тянула острые пальцы, окольцованные яркими, шипастыми цветами, что источали слабое, болезненное свечение.       Но, не собираясь становиться их добычей, я ударил один из цветков, сбросил с себя цепкие ветви и сделал ещё шаг вперёд. А потом ещё один. И вдруг где-то далеко, между чёрных стволов, мелькнул крошечный синий огонёк.       Мне показалось, что он позвал меня по имени так тихо, будто шёпот ветра сложился в моё имя. Потом ещё раз. Голос был грустным, перепуганным, жалобным, словно тот, кто держал огонёк, искал меня уже несколько часов, но всё ещё продолжал поиски, не теряя надежду.       Я не думал о том, кто это, я просто побежал к нему навстречу, крикнув: «Эй! Я здесь!». Но мои собственные слова показались мне тихими, едва различимыми, как крик во сне, они потонули в густом мраке ночи. Тогда я лишь прибавил шаг. Задыхаясь, продирался сквозь кусты, грудью ломился в плотно стоящие стволы, царапал лицо о сучья, но огонёк не становился ближе. Он висел впереди, крутился на одном месте и только звал к себе и звал, жалобно всхлипывая.       И вдруг дыхание перехватило: я сделал шаг – и провалился в пустоту.       Земля ушла из-под ног, и я кубарем покатился вниз, больно ударяясь о каждый выступ. Кусты на склоне хлестали по лицу и рукам, корни, торчащие из земли, оставляли синяки на спине и рёбрах. Остановиться удалось лишь в шаге от узкого, но звонко журчащего ручейка.       Я попытался подняться на локте и едва не вскрикнул от боли, пронзившей руку от кисти до плеча. Рухнул обратно, прикусил губу, чтобы не застонать. К счастью, перелом был быстро исключён. Всего лишь сильный ушиб. Наверняка там уже красовался огромный, налитый кровью синяк. Но я не смог в полной мере порадоваться этому: меня все еще окружал густой мрак, а журчание ручья казалось неестественны, слишком громким для места, в котором не было места другим звукам.       Разлёживаться на холодной, сырой земле было нельзя. Я не знал, что это за место, но кожей чувствовал опасность, таившуюся в каждой тени. Что-то следило за мной из темноты и только и ждало, когда я потеряю бдительность.       Я осторожно сел, огляделся.       И вновь увидел вдалеке, по эту сторону ручья, синий огонёк. И снова ветер принёс моё имя, сложенное из шороха листьев и шёпота травы. В этом голосе было что-то печальное, потустороннее, нечеловеческое.       Кто меня зовёт? Чего он хочет? Я не знал.       Может быть, кто-то осторожно пытается вывести меня отсюда. А может, наоборот, заманивает в ловушку, ещё более страшную, чем этот лес. Но выбора у меня не было. Стоять на месте тоже опасно. А ловушка, как знать, могла оказаться безопаснее, чем этот голодный мрак, дышащий в затылок.       Голос позвал снова, настойчивее и требовательнее. Я поднялся, превозмогая боль в локте и во всём теле, и зашагал за огоньком.       Сколько я ещё блуждал? Не знаю. Может быть, час, а может, целую вечность. Небо над головой не менялось – неподвижное, словно нарисованное, оно поражало своей чудовищной красотой: мириады звёзд тонули в тёмно-пурпурном океане, и ни одно светило не сдвинулось с места, не промелькнуло рассветного лучика. Никогда раньше я не видел такого неба. Однако в его красоте было что-то неправильное, неестественное.       Отдышавшись, я вновь перевел взгляд на лес, и едва удержался на ногах. Прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки, вспыхнул огонёк. Потом ещё и ещё. Они кружили вокруг меня медленным, завораживающим хороводом, перезванивались едва различимыми колокольными трелями, но не давали себя коснуться. Я не мог разобрать их языка, и робко спросил:       «Кто вы? – и голос мой прозвучал глухо и чуждо в этой мёртвой тишине. – Куда вы меня ведете?»       Огоньки, словно насторожившись, замерли на мгновение, а потом вновь поплыли вперед, ведя меня за собой.       С каждым шагом идти становилось всё труднее. Ноги гудели от усталости, ушибы на теле саднили, каждый мускул молил о пощаде. Я хотел пить, хотел есть, хотел спать, провалиться в забытье и не просыпаться, пока всё это не кончится.       Холод пробирался под одежду, сковывал движения, вытягивал последние силы. Я достал из сумки кофту, натянул поверх футболки, но толку от неё оказалось немного, холод пробирал до костей, изо рта шёл пар. Под ногами едва слышно захрустел иней. Белая, колючая изморозь покрывала пожухлую траву и торчащие корни.       И вдруг я почувствовал резкий тошнотворный запах. Затхлая сырость, смешанная с гнилью, с перепревшей листвой, с чем-то давно мёртвым и разлагающимся. Такой запах мог исходить только одного места – болта.       И в тот же миг меня озарило.       Огоньки. Голоса, которые звали меня по имени. Слова, которых я не мог разобрать. Неподвижное небо. Всё вдруг встало на свои места. Меня заманивали в трясину. Вели в лапы к тому, кто живёт в глубине, или же просто собрались утопить в гнилой жиже, чтобы потом медленно переварить. У меня был план поселиться в лесу, но никак не в чьём-то желудке.       Забыв про боль, про усталость, про саднящие ушибы, я бросился назад, в ту сторону, откуда пришёл. Побежал, не разбирая дороги, ломая кусты, не глядя под ноги.       Позади, спустя лишь пару мгновений, раздались недовольные, злые трели. Огоньки не желали упускать жертву. Они преследовали меня, мелькали между стволов, пытались вырваться вперёд, снова заманить в свои сети, схватить. Но я не оборачивался, не останавливался, подныривал под огоньки. Я бежал, пока хватало дыхания, пока сердце не зашлось в бешеном ритме, готовое выпрыгнуть из груди.       Деревья вдруг перестали казаться враждебными. То ли они сами боялись болотных огней, то ли просто не успевали схватить меня на такой скорости. Но ветви больше не хватали за одежду, корни не норовили подставить подножку. Лес расступался, пропускал, давал дорогу.       Я бежал и бежал, пока вдруг не вылетел на поляну, залитую призрачным ночным светом, едва не врезавшись в остов каменной стены.       Передо мной были руины какого-то сооружения вроде небольшой церкви или чьего-то дома. Каменные глыбы, вросшие в землю, поросли мхом и кустарником, по единственной чудом уцелевшей стене полз плющ. Если поторопиться, то здесь можно спрятаться. Возможно, я даже смогу найти погреб.       Я зашел внутрь и замер. На обломке противоположной стены кто-то сидел. Лесное существо? Человек? Или просто груда мусора, в неверном свете принявшую странную форму?       «Эй! – мой голос сорвался, прозвучав жалко и неуверенно. Осторожно я подошёл чуть ближе: – Извините... Вы не поможете?..»       Существо медленно обернулось. И в ночном, призрачном свете, оно показалось человеком: седым, дряхлым стариком. Он осторожно, но на удивление легко и бесшумно, спрыгнул с камня и сделал шаг мне навстречу, потом ещё и ещё один. А я не мог пошевелиться, не понимая, подойти к нему или бежать прочь, да и сами ноги будто вросли в землю.       Наконец, держа руки за спиной, он подошёл ко мне: сухой, сгорбленный старик в лохмотьях и с копной спутанных тёмно-седых волос.       «Как юнец оказался в такой глуши?» – глухо проскрипел старик, подняв на меня испещренное морщинами лицо, и глаза его сверкнули холодным, нечеловеческим блеском. По спине пробежала ледяная дрожь, но я изо всех сил старался не показать страха. Сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони.       «Я… я поругался с матушкой и убежал из дома» – выдохнул я и ужаснулся. Я не хотел этого говорить. Я не собирался ему ничего рассказывать. Но слова вырвались сами против моей воли, будто кто-то за ниточку вытянул их из меня. Будто этот старик уже видел меня насквозь, знал обо мне всё, и врать ему было бесполезно.       «В твоём возрасте ссориться с матушкой…» – старик рассмеялся.       Смех его хуже любого крика. Сухой, дребезжащий, он разносился над поляной и гулко отскакивал от камней руин. В этом смехе не было ничего человеческого, только бесконечная злоба.       «Оттого-то ты и угодил в лапы фей».       Феи? Те самые, о которых рассказывают в детстве? Которыми пугают малышню, чтобы те не выходили со двора после захода солнца? Я считал это глупыми страшилками, выдумками, чтобы держать детей в узде. Фей не существует.       Но я только и успел об этом подумать, как вдруг старик с необычайной, чудовищной для его дряхлого вида силой толкнул меня в грудь.       Едва не задохнувшись от пронзившей боли грудь, я отшатнулся и упал прямо на кучу огоньков, притаившуюся у меня за спиной. Крошечные, хрупкие, но невероятно сильные пальцы вцепились в руки, в ноги, в волосы, в одежду так крепко, что я не мог пошевелиться. Я дёргался, пытался вырваться, но они держали мёртвой хваткой. Теперь-то они не упустят замученную жертву.       А потом прямо перед моим лицом, всего в паре сантиметров от носа, возникла мерзкая голубая рожица. Крошечный гоблин в лоскутках ткани висел в воздухе, сверкая глазами-бусинками, и скалился в злорадной, победной усмешке. Он смеялся надо мной тонко, пронзительно, заливисто, за всех болотных тварей, что так долго гоняли меня по лесу.       Он коснулся моего лба ледяным пальцем.       И всё вокруг потемнело.              На парк опускались мягкие тени заходящего солнца. Его лучи окрашивали небосвод в яркие рыжие и пурпурные тона, золотили густые облака, застывшие в причудливых, неподвижных фигурах, будто сама природа на миг замерла, внимая рассказу. Свет переливался на карнизах окон и черепичных крышах соседних домов, отбрасывая длинные, тягучие тени на траву.       Зрители всё ещё сидели, затаив дыхание. Никто не шевелился, не перешёптывался, не отводил взгляда. В тишине, повисшей над поляной, слышалось только лёгкое дыхание да редкий шорох листвы.       Я не решался нарушить её. Тишину, рождённую единственной магией, которую никто не сможет запретить, – словом и воображением тех, кто слушает.       Прошла минута. Может быть, две.       – Кем был этот старик? – спросил кто-то негромко. Голос прозвучал из задних рядов, робкий, но любопытный.       – Ночным кошмаром, обретшим облик, – так же тихо отозвался я.       Несколько человек одобрительно кивнули. Кто-то выдохнул с облегчением, будто боялся услышать совсем другой ответ.       – А как герой выберется из этого леса? – раздался новый голос, на этот раз детский, тонкий, чуть дрожащий от переживания.       Я пожал плечами:       – Его история ещё не закончена.       Выдержал паузу, давая этим словам осесть в тишине.       – В его руках и сердце огромная сила. Сила, о которой он пока не знает. Но однажды, когда он лицом к лицу встретиться со своим отражением – всё поймет, и тогда...       Я не закончил. Заговорщицки улыбнувшись, приложил палец губам, оставив многоточие висеть в вечернем воздухе.       В те минуты я думал, что мой конец неизбежен. Что там, в той холодной, дышащей ледяным ужасом «стране фей», и закончатся мои легкомысленные приключения, моя беззаботная жизнь.       Она действительно была таковой. Все мои прежние скитания, все загадки, что попадались на пути, решались почти играючи. Никто всерьёз не стремился перерезать мне горло, ни одна тварь не гналась по пятам, чтобы сожрать живьём. Пятьдесят лет – полвека! – я прожил как беспечный подросток, уверенный, что мир вокруг меня не более чем занимательная головоломка. Тогда меня забавляли «игры в мироходца». Я уходил по собственной воле в другой мир, бродил там пару недель, а то и лет, и всегда возвращался в тот момент, из которого ушёл.       Но эта страна – жуткая, холодная, воплощающая каждый твой потаённый страх, – изменила всё. Красивые волшебные сказки кончились в тот миг, когда я переступил её границу. С того самого мгновения, как под ногами вместо мягкой лесной травы захрустел иней, а небо над головой застыло мёртвой, неподвижной росписью.       Я смог сбежать от фей лишь чудом: пришёл в себя раньше, чем они рассчитывали, видимо, оказался крепче, чем они предполагали. Замедлил время, рванул прочь, не разбирая дороги, и бежал, бежал, бежал, пока сердце не зашлось в бешеном ритме, готовое разорваться на куски.       Это было единственным верным решением и одновременно фатальной ошибкой.       Я не мог восстанавливать силы в безопасности. На каждом шагу меня кто-то подстерегал: в тенях, в кронах деревьев, в глубине мёртвых озёр, куда я боялся даже взглянуть. Одни норовили вцепиться когтями в горло, другие – боги знают, что у них было на уме. Я успел залечить лишь самые серьёзные раны, те, что могли убить меня в ближайшие часы. Всё остальное приходилось терпеть: и боль, и холод, и кровь, сочащуюся из рассечённой брови, и тупую, ноющую пульсацию в вывихнутом запястье.       Я не мог нормально пить. Не мог есть. Каждый глоток воды, каждый кусок, который я пытался проглотить, – всё это в одночасье стало роскошью, которую я не мог себе позволить. Я не мог просто протянуть руку и достать из другого мира всё, что мне было необходимо: я потратил очень много сил, чтобы сбежать от фей, я потратил силы, чтобы залечить раны, но самое ужасное – я не мог провалиться в безмятежный сон, чтобы восстановиться. Я вынужден был беречь силы. Копить их. Сжимать зубы и терпеть, чтобы сделать один-единственный шаг.       Я спал урывками, в те короткие, жалкие часы, когда над лесом ненадолго поднималось солнце. Два часа? Три? Я не помню. Да и имеет ли это значение, когда каждый миг покоя обходится тебе дороже, чем целая ночь погони? Но это время было единственным, когда лес замирал. Когда твари, что преследовали меня по пятам, прятались в тенях, не смея выползать на свет, боялись.       А ночью я перебирался с места на место. Шёл под холодным, мертвым свечением нарисованных звёзд, стараясь не смотреть вверх, потому что от этого неподвижного неба начинала кружиться голова. Я искал хоть какую-то зацепку, подсказку, ключ к миссии, которая до сих пор оставалась для меня непостижимой. Но лес лишь огрызался, скалил переломанные ветки и обнажал шипы кустов. Возможно, он говорил на языке, которого я попросту не понимал, или боялся понять.       Через несколько дней, а, может, и недель измученный, израненный, едва волоча ноги, я оказался в ужасающем месте.       Воздух там был густым, почти осязаемым. В нём смешались страх и ненависть, чужая боль и чужая смерть; они проникали в лёгкие, пробирались под кожу, сводили с ума. Лес здесь дышал кошмарами, поднимая на поверхность самые потаённые страхи: мои и чьи-то ещё. Быть может, тех, кто сгинул в этой трясине задолго до меня. Я не разбирал, да и не мог. Всё, что я чувствовал – это ледяной, парализующий ужас, сковавший каждую клетку моего тела.       Я оказался у ног короля фей.       Он ждал меня здесь. Всё это время он гонял меня по лесу, по моему же подсознанию, и теперь, когда добыча сама пришла к нему, он рассмеялся радостно, зло, торжествующе. В его руке блеснул клинок.       И вот тогда я пошёл на риск. Сделал тот самый шаг, к которому берег силы, отмеряя каждую крупицу магии, каждую каплю воли.       Шагнул назад.       Домой.       В тот миг, когда король поднял мою голову за волосы и пронзил меня ледяным взглядом своих синих глаз – таких же, как те болотные огни, что завели меня в этот кошмар, – я понял. Но я был слишком слаб, чтобы противостоять ему. Я бы смог многое, пожертвовав всей накопленной силой для шага домой. Но я бы не смог одного: убить его.       Это была первая миссия, на которую я попал не по собственной воле, и единственная, оставшаяся незавершённой.       Возможно, однажды я вернусь туда. В тот самый момент, из которого ушёл. И избавлю лес от порчи или хотя бы попытаюсь.       – А пока, – я перевёл дыхание, – я пишу книгу.       Чтобы не забыть и когда-нибудь закончить. По ходу сюжета придумать, как победить, перебрать несколько вариантов развития событий. Может, я вообще не стану его убивать, отражу атаку и закую в цепи. Кто знает?       – Заинтриговал так, что я лично вложусь в издание! – неожиданно откуда-то сбоку раздался звонкий, до боли знакомый девичий возглас.       Я не успел даже повернуть голову, как меня едва не сбили с ног, налетев с объятиями:       – Вилли! Какая встреча! Кто бы мог подумать?!       Я едва удержался, обхватывая её в ответ.       – Лаура, ради всего святого, ты меня сейчас задушишь, – прохрипел я, воздуха катастрофически не хватало.       – Ой, прости-прости, – она отпустила меня так же внезапно, как и набросилась, и отступила на шаг, чтобы окинуть меня оценивающим взглядом с головы до ног. Потом обернулась к публике – не менее обескураженной, чем я, – и звонко объявила: – Развлекаешь честную публику? С вашего позволения забираю его с собой! Хорошего вам вечера, мои дорогие.       И раньше, чем я успел возразить, схватила меня за рукав и потащила в сторону.       – Могла бы и подождать, пока мне хотя бы похлопают, – проворчал я, пытаясь перехватить инициативу и хотя бы идти самостоятельно, а не волочиться на буксире.       – Хм… тогда это было бы не так эффектно, – парировала та, даже не обернувшись.       Она протащила меня несколько метров в сторону и остановилась перед смуглым парнем, который терпеливо ждал у скамейки, поглядывая на нас с лёгкой усмешкой.       – Не поверишь, кого я встретила! – Лаура сияла. – Арвид, это мой близкий друг – Вильям. Мы с ним учились в одной школе в Грейвскотте.       – Да мы, вроде, и после школы дружить не переставали, – вставил я.       – Не придирайся, – она картинно закатила глаза, но уголки губ предательски дрогнули. – Вилли, это мой приятель – Арвид. Я у него на праздниках комнату снимаю. А ещё он любезно согласился побыть моим гидом.       – Арвид, если она тебя даже не спросила, моргни два раза, – шепнул я, за что моментально получил локтем в руку от Лауры и лёгкий смешок от Арвида.       – Я сам предложил показать город. В одиночку тут легко потеряться, – сказал он, протягивая мне руку.       – Тогда, полагаю, ты не будешь возражать, если я присоединюсь к вашей прогулке, чтобы не потеряться? – я пожал его ладонь. – Потому что меня теперь вряд ли отпустят.       – Без проблем, – кивнул тот. – Есть какие-нибудь пожелания, куда сходить?       Я задумался. В голове всё ещё стояли образы из воспоминаний, мешая полностью вернуться в настоящее. Но вдруг я вспомнил про приглашение Керрэн на представление их труппы:       – Сегодня в десять на ярмарочной площади будет какой-то спектакль, я хотел его посмотреть. Но до этого, если есть возможность, с радостью бы где-нибудь посидел.       – Конечно. Тут по пути будет очень много кофеен и чайных на любой вкус, место отдохнуть точно найдется.       – Тогда я за кофейню, – объявил я. – Несколько дней не пил хорошего кофе.       – Разве с домом, где ты остановился, ничего нет? – удивилась Лаура.       – Дорогая, я только сегодня с утра приехал и полдня помогал фермеру, который подбросил меня сюда. И я пока еще не знаю, где буду ночевать.       – А где же ты тогда оставил вещи? – девушка нахмурилась, и в её голосе я уловил нотки «давай-ка-разберёмся-что-тут-не-так».       А вот это было хорошее замечание. Об этом я как-то не подумал. И вряд ли бы вспомнил вечером, когда, утомлённый прогулкой, стал бы искать ночлег.       – В машине у старика, с которым я приехал, – ответил я как можно непринужденнее, словно это было чем-то само собой разумеющимся, и добавил: – Это ещё одна причина, почему я вспомнил про спектакль.       – Может, тогда остановишься у нас? – предложила Лаура так буднично, словно речь шла о чашке чая.       Арвид поднял брови, и я не удержался:       – Именно это я и имел в виду, когда говорил «моргни два раза, если она тебя даже не спросила».       Лаура удостоила меня кислой улыбкой и осуждающим взглядом.       – Если не будешь возражать, – обратился я к Арвиду, – готов заплатить, сколько скажешь, и сказать огромное человеческое «спасибо».       – Ладно, – он махнул рукой, на удивление легко согласившись. – Плату вечером обсудим. Пойдём.       Мы двинулись к выходу из парка, и я, улучив момент, спросил Лауру:       – А ты как давно приехала?       – Дня три назад? – она задумалась, почесав подбородок. – Эта поездка вообще получилась спонтанной. К нам в мастерскую недавно зашёл очередной турист. Приёмник у него сломался. И пока Ноэль его чинил, он присел нам с Евой на уши. Говорит, мол, собирается в Рогон, на Алую неделю. Как-никак, пятьдесят лет прошло с победы императора над скверной, надо бы взглянуть, что там подготовили. – Она пожала плечами. – Вот и я, дай, думаю, съезжу в отпуск, хоть страну другую посмотрю. А то вечно сижу в этом пропахшем дымом и углём Грейвскотте.       Она перевела дыхание и, не давая мне вставить слово, выпалила:       – А ты здесь какими судьбами? Ох, как я рада тебя видеть! Когда мы вообще в последний раз виделись? С тех пор, как ты уехал в Коггсворт, вообще о нас забыл.       – Ну, во-первых, я занят учёбой, – парировал я, подыгрывая её тону. – Во-вторых, мы видимся каждый раз, когда я приезжаю домой.       Лаура хмыкнула, но спорить не стала.       А меня зацепили её слова.       Пятьдесят лет с победы императора над скверной.       Что ещё за скверна? Неужели Алый Дом так подал запрет на магию? Чей-то страх, чью природу я до сих пор не могу разгадать, обернули победой над злом? Победой над тем, чего, возможно, никогда и не существовало, или, наоборот, над тем, что они сами же и выдумали, чтобы оправдать свои запреты?       Я покосился на Лауру, болтающую без умолку.       Похоже, она здесь уже давно. Но где была всё это время и что успела разузнать о мире? Грейвскотт и Коггсворт ни о чём мне не говорили, кроме того, что, со слов Лауры, не имели отношения к Алой Империи.       Я вдруг мысленно споткнулся на полуслове, вспоминая страницы атласа, который листал, сидя на подоконнике в Алом Доме.       Империя.       Неужели все эти королевства и герцогства, что я мельком видел на страницах той проклятой книги, всего лишь субъекты? Кусочки одной большой мозаики, которая называется Алая Империя, и над всем этим стоит один человек? Один император, чья воля разливается по землям, как вода по полям, и никто не смеет перечить, потому что он победитель. Победитель скверны.       И тут меня поразила догадка. Ужасающая, липкая, от которой захотелось остановиться, стряхнуть её с себя, как насекомое с рукава.       А что, если пожар в Алом Доме – дело рук императора?       Мысль пришла сама собой, где-то на краю сознания сложилась из обрывков услышанного, мельком увиденного. По спине пробежал холодок.       Но зачем ему это? Какую угрозу для него представляли все эти люди: его жена, Агнесс, сын, придворные, и все те, кто спорил о магии, тревожился судьбой своих подданных – и только?       Нет, Вил. Стоп.       Я заставил себя сделать мысленный шаг назад, глубоко вдохнуть, выдохнуть, чтобы не позволить этой очень удобной теории захватить меня целиком. Да, она отвечает разом на все вопросы. Но она всё ещё может не иметь ничего общего с реальностью. Я здесь, считай, ничего. Я видел только пепел, обгоревшие стены и незнакомые лица. Я не знаю ни законов этой империи, ни её тайн, ни истинных причин, по которым кто-то мог желать смерти Агнесс. Тем более, Фрей жив. И, судя по увиденной мною комнате, укрывают его явно не в хижине.       Для начала мне нужно просто понаблюдать. Посмотреть на то, что не лежит на поверхности. А через пару дней добиться встречи с императором.       Я не сомневался, что здесь у меня не возникнет проблем. Уж ему-то точно знакомо лицо покровителя. Или, если моя теория вдруг окажется реальностью – врага.       – Ау, Лаура вызывает Вила, приём! – Лаура щёлкнула пальцами перед моим носом.       – Не надо так делать, я этого не люблю, – раздраженно фыркнул я, отводя голову. – Что такое?       – Пока ты витал в облаках, мы пришли.       – Просто задумался, – отмахнулся я, придерживая дверь кофейни и пропуская их вперёд.       – Расскажешь?       – Ты видела здесь котов? – спросил я первое, что пришло в голову.       Заметил я это совершенно случайно, когда бродил по городу. Пушистых, своенравных обитателей любого портового города здесь не было совершенно.       – Они живут либо в квартирах, либо на окраине, – пояснил Арвид, и тут же добавил: – В центре бездомных животных отлавливают.       – Зачем?! – ахнула Лаура, приложив ладонь к груди, будто речь шла о чем-то из ряда вон выходящем. – У нас в Грейвскотте они на каждом шагу. И почти все ласковые, между прочим. Всегда на руки идут и с рук едят.       – Ну, – будничным тоном отозвался Арвид, – у нас все-таки столица Алой Империи.       В глазах Лауры вспыхнул огонёк праведного возмущения.       Если эти двое собирались поругаться из-за того, чей город лучше, то я предпочёл:       – Маленькую чашечку кофе и морковный торт, будьте добры.       Мы заняли столик у окна. И вскоре нам принесли заказ. Лауре и Арвиду достались высокие чашки с пышными шапками взбитого молока, густо посыпанные корицей, и два нежных кремовых десерта на блюдцах. Девушка размешала содержимое, сделала первый глоток и тут же поморщилась, будто вместо кофе ей подали микстуру.       – О, Луны, у вас нигде кофе не умеют варить, что ли?       – Боюсь, у нас принято варить кофе на воде, а не на моторном масле, – пожал плечами Арвид, и в его голосе проскользнула та самая снисходительная нотка, после которой началась бы ожесточенная битва иронии и сарказма. И Лаура уже было открыла рот, чтобы отразить атаку, но Арвид ловко перехватил инициативу:       – Получается, вы двое учились вместе?       Лаура моментально преобразилась. Раздражение растаяло, словно его и не было вовсе, уступив место сияющей, почти детской радости.       – О! Да мы вообще, можно сказать, брат и сестра! – воскликнула она. – Мы не то, что учились вместе. Вил ещё и жил у нас.       Арвид перевёл на меня вопросительный взгляд, и я, чтобы не томить парня, коротко прояснил:       – Мне было лет десять тогда. В семье случилась трагедия, а я, не захотев жить с бабкой, которая меня лупила по любому поводу и без, прихватил скудные пожитки, немного денег и сбежал. После нескольких дней скитаний по поездам и станциям добрался до Грейвскотта, где волей судьбы столкнулся с Лаурой. Она привела меня к себе домой. Так я там и остался.       – Ты себе даже не представляешь, в каком он тогда был состоянии! – подхватила Лаура, подаваясь вперёд, будто собиралась рассказывать самую захватывающую историю своей жизни. – Грязный, худой, как цыплёнок, которого выбросили из гнезда. Мама сначала наотрез отказалась его пускать, боялась, что он мелкий воришка, который только прикидывается обиженным судьбой ребёнком. – Она рассмеялась. – Но потом всё-таки сжалилась. Правда, предложила ему поселиться в свинарнике.       Арвид тихо хмыкнул, а Лаура продолжала, активно жестикулируя:       – К счастью, мы с сестрой и папой смогли уговорить её передумать и пустить его в дом. Вил, кстати, честно обещал помогать папе во всём, в чём только сможет. И, надо отдать ему должное, слово сдержал.       В некотором роде это было чистой правдой. Только вместо десяти мне тогда было двенадцать, а вместо трагедии в семье – обычная, почти бытовая ссора с отцом.       Мы сцепились из-за учёбы. Наверное, это может показаться банальным, но что тогда, что сейчас – это было очень важно для меня. Я хотел заниматься творчеством, а он настаивал на физике и математике, чтобы я стал каким-нибудь, по меньшей мере, кандидатом наук, как они с матерью. До нового учебного года оставалось всего ничего, и мне пора было решать, какие дополнительные предметы я буду брать. А я не хотел решать. Я хотел, чтобы меня оставили в покое.       Я хлопнул дверью и ушёл в свой домик на дереве: маленькое, пыльное убежище, где пахло старой древесиной, хранились любимые комиксы и старые игры. Планировал посидеть там, поплакать вдоволь, пожалеть себя.       Но стоило мне подняться по лестнице и заглянуть внутрь, как желание лить слёзы испарилось.       Это был не мой домик.       Хотя бы потому, что он был полностью девчачий. Куча разноцветных, нежно-пастельных подушек громоздилась в углу; куклы с фарфоровыми лицами сидели на полках и пялились на меня пустыми стеклянными глазами; раскраски, карандаши, блёстки — всё это было разбросано по полу, словно здесь только что играли, но выбежали по срочному делу и забыли прибраться.       Я замер. Сердце ёкнуло.       Спрыгнул вниз, но там меня ждало новое потрясение.       Это был не мой дом. Более того, это был не мой город!       Вместо привычных старых английских дворов – зефирные домики. Они стояли близко друг к другу, и крыши их вздымались причудливыми, будто грибными, шляпками красных, синих, зелёных цветов. Резные наличники, ажурные занавески, что выпархивали из окон при каждом порыве ветра, и низенькие белые заборчики, ограждающие аккуратные палисадники. А под заборчиками тянулись клумбы, одна ярче другой. Казалось, весь город утопал в цветах.       Казалось, даже воздух, и тот, здесь был совершенно другим. В утонченных медово-цветочных ароматах не было места привычной туманной сырости.       Как я здесь оказался? Может быть, я сорвался с последней ступеньки, и теперь вижу сон?       «Ты кто такой?! – из-за угла выбежала девочка примерно моего возраста. Её волосы, собранные в две тугие косички, переливались на свету розово-голубым. – Это мой домик! Туда никому нельзя залезать!»       «П… простите… – я испуганно вжал голову в плечи и сделал шаг назад. – Я не знал… что это ваш домик. Я вообще случайно тут оказался. Просто… у меня точно такой же. Ну, то есть был. До сегодняшнего дня»       Девочка нахмурилась, но в её глазах уже загоралось любопытство.       «Стой, стой, – она шагнула ближе, не сводя с меня цепкого взгляда разноцветных глаз. – Ты точно не из тех мерзких мальчишек? Которые яйцами кидаются и высмеивают потом в любой удобный момент?»       «Э… не думаю, – честно признался я. – У меня вообще друзей нет»       «Откуда ты здесь?»       Я пожал плечами. Что-то соврать? Но что, если я не имею ни малейшего понятия, где оказался? Сказать правду? И кем я тогда буду выглядеть?..       «Это прозвучит глупо, – начал я, – но… я поругался с отцом. Минут десять назад. Пошёл в свой домик на дереве, чтобы в одиночестве посидеть, поплакать. А домик оказался не мой. Я сразу спустился… а тут – это. – Я развёл руками, обводя незнакомую улицу, незнакомые дома, незнакомое небо»       Я ожидал всего: что девочка покрутит пальцем у виска, рассмеётся, испугается, позовёт взрослых, чтобы меня прогнали. Вместо этого её лицо озарилось восторгом. Она подбежала ближе, остановилась под распахнутым окном и закричала так громко, что у меня заложило уши:       «МА-АМ! У нас тут мальчик из другого мира!»       Пока её мать подходила к окну, девочка протянула мне руку:       «Я Лаура. А ты?»       «Вильям, – я пожал её ладонь, всё ещё не веря в реальность происходящего. – Очень приятно»       Через минуту в окне показалась женщина с такими же розово-голубыми волосами, только собранными в одну толстую косу. Она окинула меня долгим, оценивающим взглядом и улыбнулась.       «Заходите в дом, – сказала она просто, будто каждый день приглашала перепуганных мальчишек из других миров на чай. – Познакомимся»       Так я и познакомился с семьёй Рирг. У них я прожил добрых три года – всё то время, что учился в Спиральной Академии. Академии мироходцев.       Мир Лауры – это мир Первого Витка. Мир, созданный после Магистрата. И здесь каждый является мироходцем, ну, или почти каждый. Дар есть у всех, но не все выбирают хождение по мирам. Многие после Академии оседают здесь или в каком-нибудь другом спокойном месте, заводят семьи, работают, живут обычной жизнью. Но первый шаг, первое перемещение – всегда сюда. Куда бы ни забросила Искра мироходца-иномирца, именно здесь он оказывается, чтобы отучиться, понять, кто он теперь, научиться использовать свою силу.       С тех пор мы с Лаурой довольно часто брали задания на двоих. Вместе, особенно поначалу, было не так страшно, да и всегда весело. Магия Лауры в несколько раз слабее моей, но благодаря этому она была проворнее, общительнее, внимательнее, находчивее. А я был её щитом и мечом.       Но в этот раз мы оказались в одном мире независимо друг от друга. Два разных мироходца, два разных мира, и мы случайно встретились в эпицентре. В эпицентре того, что, как я начинал подозревать, было гораздо больше, чем просто очередное задание.       – И ведь только благодаря этому я смог поступить туда, куда многие только мечтают, – заметил я, возвращаясь к кофе.       – Это в точку. – Лаура повернулась к Арвиду: – Арвид, скажи, легко ли у вас, скажем, деревенским поступить учиться в крупный город?       – В целом, да, – кивнул тот. – Было бы желание и сданные вступительные экзамены.       – А у нас почти невозможно, – Лаура почесала затылок, подбирая слова. – Но даже не столько потому, что детей из маленьких городов рассматривают в последнюю очередь. А потому… что это Бронзовые Земли. – Она произнесла это название с такой интонацией, будто объясняла что-то само собой разумеющееся. – В нашем королевстве дети овладевают кузнечным делом ещё до того, как научатся говорить. В школу-то далеко не все ходят! Так что, можно сказать, Вил вообще первый за несколько лет, кто поступил учиться в другой город. Да ещё и по специальности, никак не связанной с полезным ремеслом!       – Хочешь сказать, история – это бесполезная наука? – я вскинул бровь, изображая лёгкую обиду.       – Я ничего такого не имела в виду, – Лаура отмахнулась, но в голосе её прозвучало что-то неуловимо виноватое. – Просто хотела сказать: для меня она не имеет смысла. Меня все эти твои любимые руины и героические истории прошлого не интересуют.       Похоже, она раскопала что-то интересное. Возможно, это как-то связано с подвигом императора, в честь которого и устроен праздник. Но спрашивать сейчас, при Арвиде, я не решился.       – А я здесь и не из-за них, – ответил я. – Собирался написать дипломную работу о жизни в Алой Империи. Поэтому и приехал на праздник посмотреть, как тут люди живут. – Я помолчал, потом добавил: – Правда, чтобы посетить каждый уголок Империи, мне потребуются сотни лет. Так что я ограничился Рогоном и одной из ближайших деревень.       – Никогда не встречал историков, – признался Арвид, накалывая на вилку кусочек пирога. – И как тебе у нас? Со стороны исследователя. Со стороны туриста я уже всё понял.       – Хм… – я задумчиво протянул, подбирая слова. – Скажем так: деревенские вас, городских, недолюбливают. Хотя, казалось бы, всего пара часов до города. Зарплаты крошечные, налогами обдирают до копейки, а зачарованные камни для работы сельскохозяйственных машин стоят невообразимых денег.       – Это не только в деревнях, – отмахнулся Арвид, но в его голосе проскользнула горькая нотка. – У нас, городских, то же самое. Только кому это докажешь?       – Выходит, что только мне, – пожал я плечами, допивая кофе. – Я тебя позже обязательно засыплю вопросами.       – С радостью отвечу на всё, что смогу, – Арвид одобрительно кивнул.       – Рада, что вы нашли общий язык, – Лаура потянулась за моими кусочком пирога. — Кстати, а вот тортик очень вкусный.       – Ты могла хотя бы спросить? – вопрос, конечно же, был риторическим.       – Доедать будешь?       Город, разгоняя ночной мрак, озарился множеством жёлтых и рыжих огней. В их тёплом, мерцающем свете тонули звёзды, но только не Алая Луна. Её серп пылал подобно розовому бутону, распустившемуся на черном небе.       Я долго смотрел на неё, не отрывая взгляда. Ещё пару дней назад луна была привычного мне холодного серебряного цвета. А теперь яркая, почти кровавая, отчего-то внушающая тревогу. Как часто у них меняется цвет? Или это кратковременное явление, к которому и приурочили праздник? К концу недели как раз должно быть полнолуние. Интересно, потом она окрасится в другой цвет, или вернет себе серебряный?       Несмотря на ночную прохладу, на площади было по-прежнему жарко: толпа дышала, двигалась, гудела, и этот живой жар поднимался от мостовой. Лишь кратковременные порывы ветра приносили на своих хвостах свежесть. Они будто дразнили – набегут, растреплют волосы, коснутся разгорячённых лиц и тут же исчезнут. И всё же, вместе с прохладой они уносили с собой остатки тревог минувшего дня.       Мы пришли, когда перед сценой уже собралось невероятное количество народу. Взгляду не за что было зацепиться, только сплошное море голов, плеч, поднятых для громких аплодисментов рук.       – Ты хоть что-нибудь видишь? – с надеждой в голосе спросила самая низкая из нас самого высоко.       – Вообще ничего, – разочарованно ответил Арвид, вытягивая шею. – Возможно, какое-нибудь огненное шоу я увижу, а вот все остальное – увы.       Я был почти на сто процентов уверен, что место приглашённого гостя за мной не зарезервировали. А даже если бы и да, то со мной внезапно оказались ещё двое, ранее в планы не входившие. Не бросать же их ради сомнительной привилегии стоять в первом ряду.       Люди всё прибывали, словно весь город решил собраться здесь, на этой площади. Керрэн обещала невероятное представление, но от одного вида необъятной толпы у меня начинала болеть голова. Крики, смех, обрывки разговоров, детский плач, чей-то громкий хохот – всё это смешивалось в один сплошной, давящий гул. И желания хватать Лауру и Арвида за руки и самым наглым образом протискиваться к сцене не возникало. Совсем.       – Слушайте, – неуверенно начал я, перекрикивая шум, – давайте мы сейчас не будем лезть в эту толкучку. А придём сюда в другой день. Хотя бы на пару часов пораньше. – Я оглядел море голов, не видя ему ни конца, ни края. – Не знаю, насколько этот цирк затянется и как потом отсюда выбираться. А мне ещё надо вещи у старика забрать, пока он не уехал.       Лаура окинула взглядом спины, сомкнувшиеся плотной стеной, и, вздохнув, кивнула:       – День и без того у всех сегодня насыщенный выдался. А ты, Вил, ещё с рассвета на ногах, – понимающе заметила она. – Да, давайте. Пойдём сейчас домой и дружно хорошенько выспимся. А завтра уже будет видно.       – Понимаю, решение единогласное? – усмехнулся Арвид, оглядывая нас обоих. – Меня тоже не вдохновляет перспектива быть раздавленным толпой. Так что я «за».       Мы развернулись и пошли прочь, туда, где темнели ряды прилавков. Я бросил последний взгляд на толпу, закрывавшую от нас сцену. Где-то там, за кулисами, Керрэн и другие артисты готовились к невероятному шоу открытия праздничной недели. Но я не думаю, что после представления у неё будет на меня хотя бы пара секунд, и уж тем более она не станет выискивать меня в толпе – у неё сейчас дела поважнее. Извинюсь перед ней позже и, возможно, приглашу на кофе.       Ещё бы пара минут и Артура мы бы уже не поймали. На моих глазах он подхватил последний ящик с непроданными овощами и, скорее всего, собирался уезжать, а вместе с ним и моя воображаемая сумка, доверху набитая вещами, которую я так легкомысленно оставил у него в машине.       Прежде чем старик успел открыть рот, я выпалил:       – Мистер Лоя! Какое счастье, что я застал Вас здесь. Прошу прощения, я совершенно забыл о вещах, которые оставил у вас в машине. – Я перевёл дыхание и жестом указал на спутников: – Вот, случайно встретил свою подругу, Лауру, – мгновение помедлил, добавляя: – И её приятеля – Арвида.       – Друзья? – Артур удивился так, словно не верил, что у меня вообще могут быть таковые. Потом его лицо смягчилось, и он произнёс: – Это очень хорошо. Смотрите друг за другом в оба. В одиночку очень легко потеряться.       – Это правда, – тяжело вздохнув, подтвердила Лаура. – Если бы не Арвид и его внимательность, я бы точно уже оказалась где-нибудь в другом городе.       – И вряд ли в добром здравии, — заметил Артур со смешком, но в его смехе проскользнуло что-то совсем невесёлое. Впрочем, я бы скорее удился, окажись крупный город самым безопасным местом для одинокой девушки.       Лаура испуганно сделала шаг ближе к Арвиду. Тот лишь довольно улыбнулся той самой улыбкой, чтобы заподозрить: между ними что-то происходит. Или, по крайней мере, имеет для этого все шансы.       – Пойдёмте, мистер Миллер, – поторопил Артур, кивнув в сторону припаркованных машин. – Моя тут за углом.       Но прежде чем забрать вещи, мы дружно помогли старику накрыть прицеп тентом. Артур, пока мы возились с брезентом, только кряхтел и приговаривал что-то насчёт того, что «молодёжь нынче не та, но попадаются исключения». А когда всё было готово, рассыпался в благодарностях за доброту, за готовность помочь старому человеку, за то, что не прошли мимо.       Я лишь отмахнулся и накинул на плечо лямку старой, потрёпанной сумки, пережившей не одно приключение. Кожа на углах поистёрлась, пряжка погнулась, но я никак не мог решиться завести новую или хотя бы починить эту.       Мы обменялись короткими пожеланиями доброй ночи. Артур сел в машину, завёл мотор и, дребезжа и покачиваясь на неровной брусчатке, скрылся за поворотом, оставляя нас троих на опустевшей улице под алым серпом луны.       – Что ж, – Лаура потянулась, – теперь домой. И спать.       – Спать, – подтвердил я, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой, стоило только расслабиться. – Отличная идея.