Из пепла восставший

Каждый смертный считает, что бог обманывает его.

М. Муркок «Хроники Корума»

      Машина остановилась у крыльца; мотор почти сразу заглох, на несколько долгих мгновений оставляя нас в тишине. А потом водитель вышел из машины и по очереди открыл нам двери.       Расправив полы бесконечно длинного жилета, в котором ощущал себя, по меньшей мере, диснеевской принцессой, насильно привезённой на бал к принцу, я поднял взгляд на особняк.       Выложенный красным кирпичом с вкраплениями бежевых и золотых узоров и карнизов, он величественно возвышался передо мной. Ни одной трещины на штукатурке и колоннах фасада, ни единого потемневшего от сырости пятна на ступенях. Каждая деталь на своём месте, каждая линия выверена с особой скрупулезностью. Настолько красиво, что невольно появилось ощущение какой-то неестественности, искусственности. Будто этот дом только хотел казаться жилым, но сам не имел ни малейшего понятия о том, каково это. Даже кусты в кадках по бокам от двери – и те замерли в идеальных шарах, без единого торчащего прутика. Словно их отлили из какого-нибудь зелёного металла.       – Добро пожаловать в дом Рёгнвальд, – пригласил нас дворецкий.       Я коротко кивнул и первым переступил порог.       Внутри оказалось не менее приторно-стерильно. Пол выложен сверкающей плиткой – ни тёмного пятна, ни следа времени, ни пылинки, затерявшейся в углах. Вдоль стен, убегающих коридорами вправо и влево, между ярких бра застыли одинаковые, словно под копирку, столики с изящными вазочками и живыми цветами. От этого лоска становилось не по себе.       Прямо напротив входа две небольшие лесенки, ведущие на балкончик. И на этом балкончике, опираясь на белоснежную балюстраду, стоял хозяин этого дома – Мелнайор.       Лишь взглянув на него: на его расслабленную, но властную позу, на расшитый золотом костюм, на зачёсанную за ухо прядь длинных светлых волос, на тускло поблёскивающую алую серьгу, – я ощутил странное чувство дежавю. Словно уже видел его портрет. Где-то мельком, краем глаза. На нём он был изображён в той же позе, в похожем одеянии. В книге драконьего рода, которую я листал в Алом Доме? Или на какой-то из стен, мимо которой я равнодушно прошёл?       Я напряг память, но образ лукаво ускользал, не желая складываться во что-то цельное. И это начало настораживать. Сначала Керрэн. Её лицо показалось мне до боли знакомым, хотя мы не могли быть знакомы раньше, да и она никак не могла быть даже близко к резиденции императора. Теперь Мелнайор. Совпадение? Или память настойчиво пыталась искать похожие образы в чужих воспоминаниях?       Мелнайор не позволил мне продолжить попытки мучить себя. Он перестал опираться на балюстраду, выпрямился и жестом пригласил нас подняться. Его красные глаза на мгновение задержались на мне, и я почувствовал себя пойманным за чем-то неловким. Будто он точно знал, о чём я только что думал. Или, по крайней мере, догадывался.       Я заставил себя вежливо улыбнуться и шагнул вперёд к лестнице.       Сдержано поздоровавшись, он спросил, как мы добрались, и всё ли было в порядке. А после этой формальности, которую необходимо соблюдать каждому хозяину, предложил нам небольшую экскурсию по дому, пока не подали ужин. На что Лаура за всех охотно согласилась, а мы с Арвидом не стали возражать.       Мелнайор подал знак лакею, и тот отворил огромные двустворчатые двери и пропустил нас внутрь необъятного бального зала.       – Пресвятые Луны, это что-то невероятное… – чуть слышно ахнула Лаура, и голос её прокатился звонким эхом.       Зал, однозначно, был сердцем этого дома. Только вступив под его своды, я почувствовал себя песчинкой, затерянной в бескрайней, гулкой пустыне из камня и стекла. Дальние углы тонули в полумраке, а стены уходили так далеко вверх, что у меня невольно закружилась голова.       Через колоссальные панорамные окна противоположной стены пространство заливал густой оранжевый свет клонящегося к закату солнца. Его прощальные лучи ложились багровыми бликами на идеальный глянец паркета – настолько чистый, будто на него никогда не ступала нога человека.       Но ещё более зловещее чудо открывалось над головой. Потолок этого чертога целиком выложен из стеклянных плит, обнажающих блекнущее вечернее небо. В самом же центре прозрачного купола искусно выведен циклопический, затейливый узор. Концентрические линии складывались в очертания всевидящего ока. Этот стеклянный глаз, устремленный из поднебесья прямо вглубь зала, казалось, неусыпно и бесстрастно следил за каждым, кто осмелится нарушить мёртвый покой этих стен.       Кто-то, словно пытаясь смягчить холодную, неуютную роскошь камня и стекла, пустил по белоснежным колоннам, простенкам между великанскими окнами и немного по полу живую плетистую розу. Стебли толстые и узловатые, подобно змеям, карабкались к самому потолку. Однако их цветы густого, пронзительно-алого, почти черного в наступающих сумерках цвета, вызывали лишь неприятное тревожное чувство.       – Хотела бы я хоть раз оказаться здесь на балу! – Лаура выбежала на пару шагов вперёд и, не удержавшись, прокружилась на носочках; эхо подхватило шорох её платья и стук каблучков и разнесло под высокими сводами. – Я столько читала о светских приёмах, но никогда не видела их своими глазами…       – Увы, леди Лаура, вынужден вас огорчить, – голос Мелнайора прозвучал мягко, но с той отточенной вежливостью, которая скорее отстраняет, нежели располагает. – Я уже и не припомню, когда в последний раз эти стены видели гостей.       – Почему? – Лаура замерла на полушаге. – Неужели сейчас никто не хочет приходить на балы?       Мелнайор неторопливо покачал головой, словно размышлял, достоин ли её вопрос развёрнутого ответа.       – Всему виной скверна. Она добралась до каждого уголка империи, и ни один приём в те годы не обходился без… происшествий. Трагических происшествий. – Он сделал паузу. – Даже после того, как император очистил земли от самого корня зла, страх ещё долго сидел в сердцах людей. И по сей день, пышные приёмы дозволены лишь во дворце и лишь по великим праздникам. Частные же балы, к глубочайшему сожалению, остались в прошлом. Как и этот зал, – он обвёл рукой, – превратился в памятник былой эпохе.       Он говорил плавно, с лёгкой, едва уловимой грустью как человек, который смирился с утратой, но считает своим долгом напоминать о ней другим. Но сквозило в этой безупречной печали что-то неестественное. Какая-то наигранность, отчего сложно было понять: действительно ли он скучает по тем временам или вовсе не застал их?       Я помнил: весь род Сигне и ближайшая знать – это полудраконы. А значит, господину Рёгнвальду могло быть от тридцати, на которые он выглядел, до ста тридцати, если не больше.       Я перевел взгляд на Лауру, пряча мимолётное смятение. Она озабоченно поправляла юбки в области корсета.       Если ему больше ста лет, он не мог не застать Илию. Пусть я и без того знал – по крайней мере, подозревал – о настоящей причине, по которой нас пригласили в этот дом. Но, быть может, за этим приглашением стояло нечто большее, о чём я пока мог только гадать.       – Ох… – голос Лауры вдруг утратил прежнюю беззаботность, – наверное, это очень грустно. Но разве демоны всё ещё появляются здесь?       Я снова взглянул на Мелнайора; снисходительно улыбнулся Лауре, будто взрослый улыбается наивному вопросу ребёнка:       – Кажется, вы не из Алой Империи.       – Точно! – Лаура вмиг оживилась. Задорно вскинула подбородок и гордо отрапортовала: – Я из Бронзовых Земель. Грейвскотт, королевство Кардос. А сюда приехала просто в отпуск.       – Приятно удивлён, – Мелнайор чуть склонил голову, – что моей гостьей оказалась иностранка. Сделаю всё возможное, чтобы вы отдохнули как следует и составили мне компанию в этом пустующем доме.       Последние слова повисли в воздухе, медленно растворяясь в гулкой пустоте бального зала. Лаура смущённо улыбнулась, слегка покраснев. Арвид заметно напрягся. Настолько, что я, казалось, почувствовал это кожей.       – Сколько садовников требуется, чтобы ухаживать за этими розами? – я взял на себя ответственность вернуть разговор в прежнее русло.       – Один, – Мелнайор слегка улыбнулся, переведя взгляд на ветвистые стебли в паре шагов от нас. – Это особый сорт. Он не нуждается в постоянном уходе, растёт сам по себе.       Он, кажется, собирался сказать что-то ещё, возможно, поведать секрет: что розы, как и весь этот дом, застыли во времени, или намекнуть на магию, – но я всё испортил.       – Вы скармливаете им провинившихся слуг?       Мелнайор резко обернулся. В его глазах, доселе спокойных и безупречно вежливых, мелькнуло удивление, смешанное с испугом. Я едва сдержался, чтобы не рассмеяться, но позволил себе только довольную усмешку:       – Рад, что смог разрядить обстановку. – Я немного помолчал, подбирая слова. – Честно говоря, не в обиду вам, мистер Рёгнвальд, но мне здесь крайне неуютно. Я не большой любитель огромных пустых залов.       – «Мистер»? – переспросил он с лёгким недоумением.       Я даже не сразу понял, что его смутило.       – Предлагаете звать вас «господин Рёгнвальд»? – уточнил я, не меняя интонации.       – Это будет очень мило с вашей стороны, – ответил он с лёгким поклоном.       Я на мгновение задумался, приложив палец к подбородку:       – Чувствую некоторую несправедливость по отношению к себе. Тем более как гость в вашем доме.       Мелнайор развёл руками и улыбнулся:       – Как Вам будет угодно, господин Миллер.       – В таком случае, господин Рёгнвальд, чем ещё удивит ваш дом? Помимо роз-людоедов.       Лаура сдавленно хихикнула.       Мелнайор царственным жестом указал на двери в левой стене:       – Небольшая галерея отделяет нас от столовой. Я подумал, что променад перед ужином будет уместен.       На этот счёт у меня моментально возникло ещё несколько колких шуток, но я всё-таки счёл правильным воздержаться. Кивнул и повернулся в сторону указанных дверей. Мелнайор через пару шагов поравнялся со мной. Лаура и Арвид замыкали процессию.       Наши шаги звонко отскакивали от глянцевого пола, разлетаясь во все стороны, растворяясь где-то под самым потолком. Ещё немного, и это гулкое эхо начало бы выводить меня из себя, если бы меня не увлек мягкий голос моего спутника, пришедшего скрасить ту вечность, которая лежала между нами и следующей комнатой.       Он рассказывал о семье. О том, что они много лет назад погибли от скверны. О том, что он неожиданно, почти без подготовки, вынужден был занять пост покойного отца. И что до сих пор не уверен, хорошо ли справляется со своей ношей. Голос его звучал ровно, спокойно, каким рассказывают о чём-то давно отболевшем. Однако сухость, с которой он говорил, насторожила: то ли он пересказывает заученную историю, то ли никогда не знал родительской ласки. Впрочем, какое это имеет значение сейчас?       – Поэтому я полюбил уличные спектакли и истории, – сказал он, улыбнувшись уголком губ. – Невероятные, лёгкие, такие, что могут хотя бы на время отвлечь от повседневных забот.       Я слушал и вдруг с удивлением поймал себя на том, что и вовсе перестал вникать в его слова, больше не пытался анализировать и задавать вопросы. Я просто плыл по течению его голоса также как был не в силах оторвать взгляда от его идеального профиля.       Свет закатных лучей проникал в высокие окна и золотой вуалью ложился на его длинные светлые волосы, очерчивая линию скулы, спускаясь по шее, теряясь где-то в вороте безупречного сюртука. Он шёл, чуть повернув голову в мою сторону, и я то и дело встречался с его мягким, чуть насмешливым взглядом красных глаз.       И сердце моё – глупое, предательское сердце – начинало биться чаще.       Я слишком хорошо знал эти симптомы. И ни разу они ничего хорошего мне не сулили. Каждый раз, когда я чувствовал нечто подобное, история заканчивалась болью расставания или потери, но иногда предательством. Иногда моим.       С трудом, будто разрывая невидимую паутину, я отвёл взгляд и закусил губу, отчаянно пытаясь не выдать себя.       – Что-то не так? – голос Мелнайора прозвучал совсем рядом, с тенью тревоги, или мне только показалось?       Он открыл дверь, но смотрел на меня.       Я покачал головой и позволил себе небрежную, слегка виноватую усмешку:       – Не могу поверить, что мы наконец-то вышли из этого зала. Честно говоря, я уже начал подозревать, что он бесконечный.       Мелнайор улыбнулся мягко и слегка отстранённо, а потом прошёл вперёд, чтобы придержать тяжёлую створку.       А я глубоко вдохнул, надеясь унять бешеный стук в груди, но теплый свет, запутавшийся в его волосах, вновь безжалостно сбил моё дыхание.       Огромные портреты вдоль стены не вызывали у меня ровным счётом ничего. Чужие лица, чужие судьбы, чужая, давно остывшая гордость. Графы и графини в тяжёлых парчовых, жаккардовых, гобеленовых нарядах, с одинаково надменными взглядами и одинаково безупречными причёсками. Они высокомерно смотрели на меня с полотен, и в каждом из этих взглядов читалось одно и то же: «Да, все эти богатства наши».       Но я старательно разглядывал их. Каждую линию, каждый изгиб руки и складку платья, каждый завиток золотого узора на раме. Я притворно восторгался тем, как интересно передан свет на старинном бархате, как искусно выписаны кружева на воротниках, как тонко подмечен характер модели. Я кивал, хмыкал, иногда даже останавливался на пару секунд дольше, чем требовалось, изображая глубокую заинтересованность.       Словом, я делал всё, чтобы не смотреть лишний раз на Мелнайора.       Не смотреть на то, как он идёт рядом, чуть впереди, чуть сбоку, так, что его профиль постоянно попадал в поле зрения. Не смотреть на отблески солнца в его волосах, на властное движение рук, когда он указывал на очередной портрет и называл имя очередного предка. Не смотреть на его губы, когда он говорил, когда улыбался, когда просто молчал.       Лучше уж эти скучные, чопорные лица, лучше десяток графов, которых я никогда не запомню, чем ещё один его случайный взгляд. Потому что его взгляд действовал на меня как яд, медленно растекающийся по венам, разгоняющий кровь. И я уже начинал бояться, что противоядия не существует.       Мы вошли в небольшую, по меркам этого дома, столовую, но такую же безупречную. Стол, накрытый на четверых, стоял в центре, и скатерть на нём белела ослепительной белизной, серебро поблёскивало в свете настенных бра и высокой люстры, хрусталь переливался холодными искрами, а высокие декоративные свечи уже горели, отбрасывая дрожащие тени. Всё было настолько идеально, что от этого уже болели глаза, и кружилась голова. Не думал, что буду мечтать поскорее вновь оказаться в бардаке квартиры Арвида.       К нам моментально подлетели две служанки и с поклонами проводили нас к местам. Мелнайор занял во главе стола, я – справа от него, Лаура – слева, напротив меня, а Арвид – рядом с Лаурой.       Я сел, расправил салфетку и украдкой покосился на Мелнайора.       – Какие предпочитаете напитки? – обратился он ко всем нам.       «Что угодно, после чего я не пожалею ещё сильнее о том, что оказался здесь», – мрачно промелькнуло у меня в голове. Но вслух ответил только:       – Вино, пожалуй.       Остальные охотно меня поддержали.       Мелнайор кивнул слугам, и те бесшумно наполнили бокалы.       На некоторое время за столом повисла неловкая тишина, когда все ждут первого глотка, первого тоста, первой реплики, способной задать тон всему ужину. Я крутил бокал в пальцах, разглядывая, как в багровой глубине дрожит и ломается свечной свет, и чувствовал, как напряжение внутри растёт. С каждой секундой, с каждым безмолвным вздохом.       А потом Мелнайор поднял свой бокал.       – За приятный вечер, – сказал он, и его голос, мягкий и вкрадчивый, прозвучал особенно отчётливо в этой траурной тишине. – И за интересные истории. Господин Миллер, вы обещали мне рассказ.       Я поднял взгляд.       – Обещал, – кивнул я, вспоминая, зачем меня сюда пригласили. – Не уверен, что он вам понравится, моя история мрачная. Помнится, вы сказали, что предпочитаете что-то более лёгкое и беззаботное.       – Мрачные истории часто самые захватывающие, – Мелнайор не отвел взгляда, и в его красных глазах мелькнуло любопытство, как у ребёнка, с нетерпением ожидающего сказку на ночь.       Лаура, сидевшая напротив, замерла с вилкой в руке и посмотрела на меня с лёгкой тревогой. Разумеется, она прекрасно знала, чем обернулось моё «приключение» в той проклятой стране фей.       – И с какого бы момента мне начать? – спросил я, прожевав кусок нежнейшей рыбы. – Если я стану слово в слово пересказывать рукопись, мы рискуем просидеть за этим столом несколько дней. Не думаю, что вы готовы к такой жертве, господин Рёгнвальд.       Мелнайор на мгновение задумался, изящно покачивая свой бокал.       – Расскажите о вашем герое, – сказал он наконец. – Кто он?       – Юноша, – я приподнял бокал на уровень глаз, вглядываясь в собственное искажённое отражение на тонком стекле. – Мальчишка, чей ещё совсем нежный ум уже вовсю терзали мысли о его собственном месте в этом огромном, холодном мире.       Я сделал паузу, собираясь с мыслями.       – Его история – это история взросления. Он поссорился с матушкой, которая искренне считала, что знает, какое будущее для сына станет благом. А он… он был слишком юн, чтобы понять мудрость старших. Она ведь не приговор, а, скорее, совет, к которому можно прислушаться, а можно и проигнорировать, если решишь пойти своей дорогой. Но его пылкое сердце ещё не умело слушать. Он хотел получить всё и сразу, поэтому однажды просто сбежал из дома в поисках лучшей жизни, напрочь позабыв об осторожности. Позабыв о том, что эта самая «лучшая жизнь» часто подстерегает прямо за порогом… с острыми когтями и голодной, хищной улыбкой.       Я перевёл взгляд на Мелнайора. Он слушал, не отрываясь, и в его красных глазах отражался свет свечей.       – Жуткие феи, уводящие непослушных детей в свою ужасную ледяную страну, – медленно произнес я, обводя взглядом притихших слушателей, – это страшилки для малышей в тех местах, откуда я родом.       Я сделал затяжной глоток вина, позволяя терпкому вкусу осесть на языке.       – В наших землях немало опасностей. Случается, что и дети бесследно пропадают странным образом, – я небрежно пожал плечами, изображая беззаботность, словно бы для меня это действительно обычное дело. – Кто знает, может быть, крошечные синие существа – одна из причин. А может, людям просто нужно во что-то верить. В какую-нибудь красивую сказку, которая услужливо объяснит необъяснимое, которая даст имя их потаённому страху, чтобы с ним было хоть немного легче жить и не винить себя за недостаточное внимание к ребёнку.       Я поднял взгляд на Мелнайора. Он по-прежнему не отводил глаз.       – Но вы, господин Рёгнвальд, – я наклонил голову, – кажется, не из тех, кто верит в сказки.       – Напротив, – тихо, почти интимно ответил он. – Я очень хочу в них верить. И ваша сказка отличается от всех, что я слышал ранее.       Вновь ненадолго повисло молчание.       Я украдкой разглядывал Мелнайора, отчаянно пытаясь разгадать его мысли. О чём он думает прямо сейчас? Что надеется от меня услышать? В отличие от той же Агнес, он ни разу, ни единым намёком не выдал, что знает моё настоящее имя. И меня это удивляло.       Багровое зеркало вина в бокале причудливо искажало моё отражение.       Выходит, Илия был очень близок к Алому Дому. Но почему? Если верить легенде, которую мне пересказал Арвид, именно по воле Илии Алый Дракон уничтожил энна’аэль. Но с какой стати старший брат беспрекословно подчинялся младшему? Почему для Агнес он, несмотря ни на что, оставался любимым дядей? Да и маленькому Фрею меня представили именно так.       Как всё это вяжется одно с другим?       Я вновь перевёл взгляд на притихшего хозяина. Я готов поклясться, что он был знаком с Илией. Может быть, даже близко. Но что именно их связывало? Дружба? Как он отнёсся к роковому решению Илии? Или он ещё не родился, когда всё это случилось? Мог ли он быть его учеником? Вряд ли. Ученик не стал бы так разговаривать со своим мастером.       Но я не успел глубже увязнуть в попытках распутать этот клубок – Мелнайор заговорил снова.       – Вы сказали, феи заманивают детей в свою страну, – его голос звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. – Но зачем? Что им нужно от людей?       – Причины варьируются от королевства к королевству, – ответил я, делая очередной неторопливый глоток вина. – У одних всё упирается в укрепление рода. Считается, что народ фей постепенно вырождается и отчаянно нуждается в свежей крови, в человеческой жизненной силе, чтобы не угаснуть окончательно. По мнению других – люди им нужны просто для забавы. Они крадут совсем маленьких детей, чтобы использовать их в качестве домашних зверушек.       – Сразу понятно, что это из разряда чистой фантастики, – негромко усмехнулась Лаура, откидываясь на спинку стула. – Человеческий ребёнок сведёт их с ума за первую же неделю. Худшей домашней зверушки и врагу не пожелаешь!       Коротко посмеявшись вместе с ней, я продолжил:       – В моей истории фей поджимают куда более суровые обстоятельства: они приносят человеческую жертву королю Тьмы, чтобы не отдавать на растерзание никого из своих сородичей. Это их регулярная плата за возможность и дальше жить в относительном, зыбком покое. Для этого они заманивают в свои владения одинокого, своенравного ребёнка. Из тех, кто не испытывает сильной привязанности к семье. Такие дети готовы добровольно пересечь границу миров, лишь бы сбежать подальше от опостылевшего дома. Таким и является мой герой. Назовём его… Чарли.       – Расскажите немного об этой стране, – попросил Мелнайор.       Глаза его по-прежнему горели тем самым почти детским, лихорадочным любопытством, которое уже невозможно было спрятать за глянцевой маской светской вежливости. Наверное, не будь между нами необходимости сохранять дистанцию и строго блюсти рамки статуса, он бы прямо сейчас набросился на меня с лавиной расспросов.       Ужин незаметно подошёл к концу, и мы плавно переместились в небольшую, но очень уютную гостиную. Камин здесь тихо, усыпляюще потрескивал, отбрасывая на стены и потолок тёплые, дрожащие тени.       – Страна фей, – начал я, устраиваясь в глубоком кресле прямо напротив Мелнайора, – это бесконечные, вечно голодные дикие леса, поглощённые непроглядной тьмой и покрытые тонким, колючим слоем инея. Этот воздух дышит первобытным страхом, и каждый его тяжелый вздох ты ощущаешь кожей.       Я ненадолго замолчал, подбирая слова потяжелее.       – Деревья там чёрные как смоль, уродливо скрученные болезнью. Они тянут к каждой живой душе свои узловатые, кривые пальцы-ветви, норовя оторвать себе хотя бы крошечный кусочек чужой плоти, урвать хотя бы каплю тепла. – Я перевёл взгляд на пляшущие языки огня в камине. – Но, как ни странно, они самые миролюбивые из всех тварей этого проклятого места. Могут даже укрыть тебя в своих корнях, поросших блёклым мхом и острой травой, если суметь с ними договориться. Иногда, глядя на них, кажется, будто в этих исполинах заперты чьи-то живые души. Быть может, тех, кто бесследно сгинул здесь много лет назад. И хотя их разум тоже поглотили тьма и вековая злоба, внутри ещё едва теплится огонёк надежды на спасение. На желанный вечный покой. На то, что однажды кто-то придёт и наконец-то положит конец этому кошмару.       Я принял более удобную, расслабленную позу, искоса ловя на себе напряжённые взгляды.       – Да и сама эта страна словно молит о спасении кратковременными появлениями солнца, – продолжил я, понизив голос. – Редкими бледными лучами, которые ненадолго возвращают лесу мягкие, живые краски. В такие минуты начинает казаться: вот-вот, ещё чуть-чуть – и проклятая тьма отступит. – Я горько усмехнулся собственным мыслям. – Но стоит лишь поверить в это, как небосвод вновь накрывает плотное, тяжёлое одеяло, усыпанное неподвижными, ледяными, колючими звёздами. И снова воцаряются мрак и холод, которые ничем невозможно разогнать.       Я сделал небольшую паузу, давая каминному теплу подчеркнуть холод моих слов.       – Чарли был сильно ранен и истощён. Царапины и синяки ужасно болели, они просто не успевали затягиваться, а каждую ночь на его теле неизменно появлялись новые. В тех лесах ночью нельзя было ни пить, ни есть, ни спать. Только бежать. Скрываться. Затаить дыхание и молиться всем известным богам, чтобы тебя не нашли монстры, скрывающиеся в каждой тени. Время от времени феи подбрасывали ему еду и чистую воду. Но если Чарли и помнил хоть что-то из матушкиных наказов, то лишь одно: никогда не принимать подарков от фей. Ни хлеба, ни глотка воды, ни ласкового слова. Ничего. Потому что любой дар фей – это ловушка. Примешь подарок и больше никогда не выберешься к живым.       Я перевёл дух. Мелнайор слушал, едва заметно подавшись вперёд.       – И как бы ни манила оставленная еда своими запахами, от которых сводило желудок и темнело в глазах, мальчишка упрямо бежал от неё прочь. Он забирался всё глубже и дальше в чащу, надеясь отыскать тайную тропу, незаметную лазейку, дорогу к дому. Он свято верил: если пройти чуть дальше, чуть быстрее, если быть капельку настойчивее, то проклятый лес обязательно сдастся. Обязательно выпустит его. Но Чарли не знал главного: на самом деле он покорно следовал за хитрыми феями, которые шаг за шагом вели его прямиком в объятия Короля Тьмы.       – Пожалуй… – я на мгновение замолчал, собирая воедино всё то, что лихорадочно крутилось у меня в голове, – самое странное и жуткое существо в этой истории – сам Король.       Мои слушатели замерли. В гостиной воцарилась такая тишина, что стало слышно, как стреляют угли в камине.       – Когда-то он был человеком, – тихо произнёс я. – Единственным живым человеком в этом мертвом лесу. И раньше он не был злым. Но однажды в его сердце попал крошечный, невидимый осколок Тьмы, и из него стремительно проросло удушающее отчаяние. Тьма поглотила всё его существо, а за ним и всю его маленькую, когда-то прекрасную страну.       Я медленно выдохнул.       – Но было ещё кое-что. Нечто, что оказалось страшнее всех чудовищ, с какими Чарли столкнулся в этой чаще. – Я выдержал финальную, тяжелую паузу. – Этим безжалостным Королем… был он сам.       – Но как такое возможно? – беззвучно ахнул Мелнайор.       – Это всего лишь метафора, – пояснил я, возвращая голосу прежнюю мягкость. – Если смотреть поверхностно, то с самого начала для Чарли всё было предрешено. У него не оставалось ни единого шанса на спасение. Он никогда бы не смог выбраться из чащи, потому что его изначально принесли в жертву Тьме, чтобы он занял её престол. Но если заглянуть вглубь, за тяжелый занавес жуткой сказки, то Чарли оказался заперт не просто в каком-то абстрактном королевстве фей. Он очутился внутри самого себя. Лес позволил ему увидеть, что именно прячется в его собственной душе. Что растёт и крепнет с каждой его глупой выходкой, с каждым необдуманным поступком. Что поднимается из тёмных глубин всякий раз, когда он пренебрегает чужими чувствами и чужой добротой. Если поощрять свои жестокие порывы самодовольной усмешкой, сердце неизбежно покроется льдом. И тогда чужие страдания станут для тебя всего лишь забавой.       – И поэтому, – тихо, едва дыша, спросила Лаура, – будучи ещё ребёнком, он всё поймёт? Отринет этот страшный путь? Сможет выбраться из леса и вернуться к своей дорогой, бедной матушке?       Я посмотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Мелнайора. На безмолвного Арвида. На огонь в камине, который чутко потрескивал, бросая длинные, ломаные тени на безупречные стены.       – Нет, – сказал я, и это слово упало в тишину, как тяжелый камень. – К ней он уже никогда не вернётся.       В гостиной стало так тихо, что, казалось, даже пламя затаило дыхание, ожидая от меня вескую причину для столь сурового приговора.       – Требуется немало сил, чтобы повернуться к свету лицом, – негромко продолжил я. – Но ещё больше, чтобы простить того, кто стал истинной причиной твоего падения во Тьму. – Я горько усмехнулся одними губами. – А если эта причина – ты сам? Что тогда делать?       Никто не ответил. Но я и не ждал.       – Чарли не станет отрицать эту Тьму, – чеканя слова, произнёс я. – Он примет в себе все свои слабости. Простит себя за те ошибки, которые уже совершил, ведомый слепой гордыней и детскими капризами. Но он ни за что не отречётся от себя самого. – Я поднял взгляд. – Он пойдёт новой дорогой. Той, где больше нет места ни ледяному королю, ни кровожадным феям, ни невинным жертвам. Но и возврата к прежней жизни для него тоже нет. Матушкин дом – это символ прошлого. Привычного, сытого существования, в котором Чарли не было известно слово «ответственность», ведь всё вокруг решали за него, послушно оправдывая любые его выходки юным возрастом. Но увидев однажды Тьму внутри себя, ты больше не сможешь стать прежним. На неё можно либо трусливо закрыть глаза и жить как раньше, постепенно приходя к предначертанному финалу, либо принять её, научиться с ней сосуществовать и не позволить ей победить.       Я отвёл взгляд и уставился на пляшущие языки огня.       Будь всё это на самом деле, что тогда? Окажись тот ледяной король фей моим собственным отражением, что бы я сделал? Что бы я посмел сказать ему в лицо? А может быть... не увидь я тогда в его глазах ту ядовитую ненависть, ту прожигающую насквозь, первобытную ярость, я бы и сам со временем действительно стал точно таким же? В конце концов, в прошлой жизни я был довольно своенравным и инфантильным подростком. И только искренне радовался тому, что мой переходный возраст может длиться целую вечность.       – Что нужно сделать такого, чтобы стать подобным Королю Тьмы? – негромко, задумчиво спросил Мелнайор, откинувшись в кресле.       Я поднял взгляд от огня и встретился с ним глазами.       – Думаю, нужно просто впустить её внутрь, – сказал я тихо. – Не сопротивляться, не искать оправданий собственным поступкам. В какой-то момент решить, что твоя личная боль гораздо важнее чужих страданий. Поверить, будто весь мир тебе должен. Что ты один имеешь право судить и карать.       Я сделал короткую паузу, позволяя словам осесть.       – А потом и вовсе отринуть любые сомнения. Слепая уверенность ведь очень быстро заполняет пустоту, особенно если внутри тебя уже темно. Разрешить ненависти стать твоим единственным голосом, а гневу – твоим сердцем. – Переведя дыхание, я продолжил: – Король Тьмы не стал чудовищем в одночасье, просто однажды он перестал быть добрым. Перестал думать о чувствах других. Ведь это очень легко, когда кажется, будто в целом свете нет ни одного человека, способного тебя понять или готового услышать. Когда кажется, что никто не любит, что никому до тебя нет и никогда не будет дела. И когда эта мысль становится твоей единственной правдой – всё, считай, ты уже на троне. Осталось только дождаться, когда весь лес вокруг тебя окончательно умрёт.       На несколько долгих мгновений в гостиной повисла глухая тишина. Нарушали её лишь тяжелое, неровное дыхание моих слушателей да тихий, ленивый треск догорающих в камине поленьев.       – И что же дальше? – спросил наконец Мелнайор. Его голос по-прежнему звучал ровно, но под этой напускной гладью теперь отчётливо угадывались натянутые, вибрирующие нотки напряжения. – Чарли очистит своё королевство от Тьмы? Вернёт утерянный Свет?       – Нет, – я позволил себе короткую, невесёлую улыбку и озвучил единственное правильное решение, которое вдруг само собой созрело во мне: – Свет не возвращается по щелчку пальцев. Его придётся долго, мучительно и упорно растить заново. Из пепла.       Слова эти удивили меня самого.       Я замолчал, поражённый собственной внезапной догадкой. Наверное, я никак не мог придумать концовку для этой истории, переложенной спустя много лет на бумагу, именно потому, что подсознательно возвращался к ней не как к страшной выдуманной сказке, а как к незавершенной миссии. А теперь, когда мне пришлось сочинять развязку на ходу, она пришла сама собой. Будто всегда витала где-то в воздухе, терпеливо дожидаясь, когда я просто… расслаблюсь?       Лёгким, привычным движением я зачесал за ухо спавшую на лицо прядь волос и взглянул на свои ладони.       А что, если и я сам, восставший из пепла?       Внутри меня горела Искра того, кто при жизни совершил, вероятно, не одну роковую ошибку. Но всё, что он смог сделать в своем финале – это остановить обезумевшего брата ценой собственной жизни. А мне теперь предстоит дать измученным жителям Алой Империи надежду. Вернуть им запертую магию. Если верить пророчеству Элиссы, именно это мне и предначертано судьбой. Зажечь чистый свет там, где остался один только серый пепел, безжалостно разогнав остатки Тьмы.       Я невольно усмехнулся своим мыслям.       – Уже довольно поздно, – голос Мелнайора вдруг нарушил затянувшуюся тишину. Он говорил медленно, негромко, словно и сам не до конца был уверен, что хоть какие-то слова сейчас уместны. – Поэтому позвольте предложить вам остаться в этом доме на те несколько дней, что вы ещё планируете провести в городе.       Он сделал весомую паузу, и его полыхающие глаза остановились на мне.       – Это будет большой честью для меня, если вы, господин Миллер, примете моё предложение. – Затем он перевёл взгляд на Лауру, и в его тоне проступили мягкие, безупречные нотки самого гостеприимного хозяина в мире: – А вы, леди Лаура, сможете хотя бы ненадолго вдохнуть жизнь в эти пустые стены. – И наконец, его взор обратился к Арвиду: – Мистер Хансен, вас я тоже попрошу составить нам компанию.       – Правда? – Лаура взволнованно подалась вперёд, в её голосе смешались искренний восторг и девичья растерянность. – Ох… я… я даже не знаю… Я ведь совершенно не умею вести себя в окружении слуг и…       – Не беспокойтесь о слугах, – мягко, но непреклонно перебил её Мелнайор. – Едва ли вы будете часто с ними пересекаться       – Ну… – Лаура растерянно перевела взгляд на Арвида. Тот, помедлив секунду, едва заметно, успокаивающе кивнул. – Хорошо! – выдохнула она, сияя от радости. – Мы согласны.       Мелнайор вновь посмотрел на меня, ожидая моего личного подтверждения. Я лишь иронично хмыкнул:       – Лаура, как обычно, приняла решение за всех.       – В таком случае я немедленно распоряжусь, чтобы вас проводили в ваши комнаты, – произнёс хозяин, и в его голосе явственно послышалось глубокое удовлетворение. Будто он изначально даже не допускал мысли, что хоть кто-то из нас посмеет отказаться от щедрого предложения погостить в этом сверкающем золотом дворце.       – Полагаю, вы с самого начала планировали пригласить нас к себе далеко не только на чашку чая, – усмехнулся я, поймав его взгляд.       Мелнайор выдавил кроткую, чуть виноватую улыбку, впрочем, выглядящую не слишком убедительно.       – Было бы крайне неразумно с моей стороны упускать такую уникальную возможность, – признал он.       Я не стал спорить. В конце концов, я и сам хотел остаться здесь. Хотя бы для того, чтобы наконец разгадать, кто же он такой на самом деле. Едва ли этот лорд всего-навсего гостеприимный хозяин с изысканными манерами. Он точно связан и с Илией, и с императорской семьёй. Но по какой-то причине его не пригласили в Алый Дом, или у него самого был веский повод туда не ехать? В любом случае, ему от меня нужно не меньше, чем мне от него.       Но прямо сейчас я бы с огромным удовольствием предпочёл закончить этот вечер и пройти в свою комнату. На эту ночь у меня запланировано ещё одно важное дело, которое больше не могло терпеть отлагательств.              – Только не накроши мне на постель, а то мне ещё спать тут, – предупредил я, усаживаясь рядом с Лаурой, которая, едва успев переступить порог моей комнаты, уже вовсю шуршала прихваченным пакетом чипсов.       – Ой, да когда такое было? – с набитым ртом возмутилась она       – Буквально каждый раз, – кисло напомнил я.       Поправив подушки поудобнее, я водрузил между нами поднос, выставил две жестяные банки колы, насыпал ещё снеков и приготовился к долгой, интересной беседе.       – Ну? – Лаура нетерпеливо подалась вперёд, оставив пачку в покое. – Кто этот твой мистер Рёгнвальд? И почему он так… – она подозрительно сощурилась, – странно с тобой разговаривает? Разве ты не сказал, что в городе всего пару дней, а приехал вообще вчера утром?       – Да, всё верно, – согласно кивнул я, с характерным щелчком открывая колу. – Но ситуация здесь складывается крайне… интересная. Пожалуй, начну немного издалека. А именно с нашего загадочного хозяина.       Лаура, сложив ноги по-турецки и подперев подбородок рукой, уставилась на меня, превратившись в одно большое внимание.       – Помнишь тот триптих с королевой Сигне, который мы разглядывали в галерее? – спросил я. – Не знаю, существовала ли она на самом деле, но род Сигне определенно существует. Это самая верхушка правящей династии империи. И их главная фамильная черта – по крайней мере, насколько я успел заметить, – безупречные светлые волосы с медным отливом и ярко-красные глаза.       Выдержав паузу, я запустил руку в свою пачку.       – Так вот, наш Мел выглядит один в один как та девушка с портрета. А ещё как маленький сын императора, принц Фрей. За тем лишь исключением, что Фрею сейчас от силы лет шесть. И они оба, что примечательно, безумно любят волшебные сказки. Так что, подозреваю, наш гостеприимный господин – как минимум герцог крови.       – Угу, – кивнула Лаура, делая глоток из банки. Поставив её обратно на поднос, она внимательно посмотрела на меня: – Это поразительное сходство я тоже приметила. Да и особняк, мягко говоря, не похож на жилище рядового графа. Я, конечно, не так много местной знати повидала, но все их дома были в разы скромнее.       Она на мгновение задумалась, задумчиво хрустя чипсами, а затем прищурилась:       – Хорошо. А ты-то здесь каким боком? История из разряда: «томным вечером лорд, облачившись в одежды бедняка, прогуливался по улицам, дабы посмотреть на жизнь простого люда, случайно встретил искусного сказочника-бродягу и пригласил его в свой роскошный дворец» – звучит, согласись, неубедительно.       – Почему это? – я усмехнулся, делая вид, будто искренне не понимаю, к чему она клонит. – Вдруг всё именно так и было?       – Ой, да ладно тебе! Тут же невооруженным глазом видно, что дело нечисто, – фыркнула она.       Я на мгновение замолчал, лениво прокручивая в пальцах холодную жестянку и подбирая слова поточнее.       – Ну… полагаю, всё дело в том, что я выгляжу точь-в-точь как их погибший сто лет назад бог по имени Илия.       – Ого! – Лаура от неожиданности дернулась, едва не перевернув поднос на постель. – Получается, это была твоя самая сильная копия?       «Боюсь, это я его самая сильная копия», – едва не сорвалось у меня с языка. К счастью, я вовремя его прикусил и озвучил совершенно другое:       – Да. И главная проблема в том, что Илия был Хранителем Знаний. Хранителем всей магии этого мира. И теперь каждый, кто знает его в лицо, уверен: я очнулся от векового сна, чтобы вернуть магию в мир. Вот только до сих пор непонятно, кто этого отчаянно ждёт, а кто, наоборот, до смерти боится.       – И кто эти «все»?       – Правители субъектов Алой Империи. Высшая знать.       – А… – понимающе протянула Лаура, на мгновение задумавшись, а затем твердо отрезала: – Ну, если хочешь знать моё мнение – не возвращай. Даже если это твоя предначертанная миссия.       Я не стал с ней спорить. В конце концов, на данный момент она столкнулась с изнанкой этого мира куда ближе меня. Настала её очередь делиться картами.       – Всё дело в тех демонах?       – Всё дело в тех демонах, – согласно кивнула она, мигом посерьёзнев. – Мы оба прекрасно понимаем, что это значит на самом деле. – Она понизила голос, ближе подаваясь к подносу: – И, как ни странно, по какой-то причине страдают от этой дряни исключительно Алые Земли. Ничего подобного в Бронзовых я за все полгода жизни там ни разу не видела и не слышала.       Она сделала большой глоток колы и продолжила:       – Про саму Алую Империю я знаю ненамного больше твоего, как-то раньше речь об этом не заходила. Тем не менее, сюда, в Рогон, я ехала поездом и успела хорошенько поглазеть по сторонам. Знаешь, стоило нашей колымаге только пересечь границу, как магический фон вокруг резко изменился. Стал тяжёлым и… будто бы отравленным.       – Да, в здешнем воздухе витает что-то странное, – согласился я. – Я заметил это, как только оказался в этом мире.       – Вот и я далеко не сразу сообразила, в чём дело, – Лаура вздохнула, крутя в руках банку. – А потом пошли слухи про демонов. Я кучу всего подслушала в вагоне и на станциях. Люди то и дело шептались по углам: дескать, на соседней улице кто-то средь бела дня снова превратился в ужасного монстра. К сожалению или к счастью, самой мне увидеть это зрелище не довелось, но народ напуган до заикания. И, насколько я успела понять, это уже давно не редкое явление.       – Ну ещё бы. Классические порождения Тьмы? – мой вопрос был скорее риторическим. По рассказу Лауры и так было очевидно, кто это.       – Даже не сомневаюсь, – фыркнула она, пожав плечами. – К тому же, помнишь, Арвид обмолвился, что много лет назад тут уже была масштабная катастрофа с этими тварями, от которых не было спасения? Но стоило империи жёстко ограничить магию, как демоны поутихли. Хотя окончательно, как видишь, никуда не делись.       – Они никуда и не денутся, – я невесело усмехнулся и отправил в рот очередную чипсину. Кто бы мог подумать, что я так быстро соскучусь по вредной земной еде. – Обычное ограничение магии никак не спасает от истончения границы с Изнанкой.       – Думаешь, местная Тьма у них находиться в Изнанке мира?       – А у тебя есть другие предположения? Ты слышала здесь хоть что-нибудь про тёмных богов, чёрных магов или, к примеру, какую-нибудь подпольную ложу Тьмы? – поинтересовался я.       – Кстати говоря… нет, – немного подумав, покачала головой Лаура. – Здесь словно бы в принципе отсутствует привычное нам деление магии на светлую, тёмную или нейтральную. Никаких древних гримуаров или тайных орденов. Единственное, с чем я столкнулась на практике – это маджи-инженерия. И всё, что с ней связано.       – Это что-то вроде техномагии? – уточнил я, приподняв бровь.       – Хм… пожалуй, да, – чуть подумав, кивнула она. – Но довольно примитивная. Её используют в основном для создания точных чертежей, проекций и зарядки магических камней, о которых ты уже знаешь. – Она замолчала, а затем, вдруг что-то вспомнив, оживилась: – А! Ещё у них есть големы. Но их используют исключительно как безмозглую рабочую силу на заводах и стройках. Никаких намёков на кибернетику, роботов или летающие корабли, если не считать громоздких аэростатов, у них нет и в помине.       Мне очень хотелось побольше расспросить её про Бронзовые Земли, про их устройство, законы и людей. Но сейчас, к огромному сожалению, это было далеко не самым главным.       – Насчёт тайных знаний, – я вернул беседу в прежнее русло. – Пожалуй, они в этом мире всё-таки существовали. Я успел кое-что разузнать про Илию. У него были последователи, ученики, которые изучали саму суть магии довольно глубоко. И некоторые из них в процессе попросту сходили с ума, ломались и поддавались Тьме.       – И как это выглядело на деле?       – Не имею ни малейшего понятия, – я безразлично пожал плечами. – Если классическая чёрная магия у них отсутствует, то вряд ли эти маги превращали себя в личей, баловались некромантией на кладбищах и заводили себе демонических зверушек на поводках.       – Ну, этого мы не можем знать наверняка, – резонно заметила Лаура.       – И уже не узнаем, – заметил я, покачав головой. – Илия безжалостно уничтожал каждого, кто впускал Тьму в своё сердце.       – Ой, погоди, – вдруг осенило её, и она даже перебила меня на полуслове. – Так это он? Тот самый великий Хранитель Знаний, который когда-то отдал приказ вырезать весь народ энна’аэль?       – Да, он. И именно после той резни Кайлен стал Чёрным Драконом. Если я всё правильно понял, фактически местным богом Тьмы.       – А что обычно делают разгневанные боги Тьмы?.. – она лукаво, заговорщически улыбнулась, явно ожидая продолжения эпической легенды, но я поспешил её разочаровать:       – Не в этот раз. Илия пожертвовал собой, чтобы намертво упокоить его ещё сто лет назад.       – Ну ладно, – как-то даже разочарованно вздохнула она, лишившись надежды на продолжение эпической драмы. – Что мы имеем в сухом остатке? – Поставив банку на поднос, Лаура принялась загибать пальцы: – Тьма существует только в Изнанке. Хозяина у неё нет, по крайней мере, на данный момент. В мир тем временем продолжают лезть демоны. Магию жёстко ограничивают, однако это несильно помогает. Как минимум потому, что во всех остальных регионах её преспокойно используют.       – Но, судя по твоим словам, в Бронзовых Землях нет никаких проблем ни с потусторонними сущностями, ни с фоном в целом?       – Абсолютно, – Лаура кивнула и задумчиво прижала палец к подбородку. – Значит, гниль расползается именно изнутри самой Алой Империи. Либо кто-то очень умный сообразил, что место бога Тьмы уже век как вакантно, либо что-то из Изнанки целенаправленно рвется наружу именно здесь.       – Ставлю на первый вариант, – хмыкнул я. – Для полноценного прорыва Пустоты это слишком молодой мир, здешняя магия ещё не развита до такой степени, чтобы истончить ткань реальности. А вот для хитрого, амбициозного мага здесь созданы просто идеальные условия. – Я немного помолчал, отпив колы, и закинул удочку: – К тому же, я ведь тебе ещё не всё про Алый Дом рассказал.       Лаура заинтересованно вскинула бровь, взяла пачку чипсов в руки и устроилась поудобнее.       – Пожалуй, теперь начну с самого начала, – я поправил подушки и сменил позу, собираясь с мыслями. – Мой день начался с того, что я оказался в загородной резиденции самого императора. Там меня встретила его жена, Агнес. И… с ходу назвала меня Илией. Отнеслась ко мне как к любимому дяде или какому-то близкому родственнику. – Я вздохнул, мысленно возвращаясь в то суматошное утро. – Как я довольно быстро выяснил в местной библиотеке, Илия был местным Хранителем Знаний. Или, как его ещё пафосно именовали, Серебряным Драконом. Так вот, в одной из книг прямым текстом говорилось, что некий Чёрный Дракон перебил всех остальных высших богов, и только Илия, пожертвовав собой, сумел остановить его и убить.       – Ну, как минимум, заявление про гибель всех металлических драконов – это откровенная чушь, – хмыкнула Лаура. – Герда преспокойно жива, как и все её многочисленные дети.       – Герда? – переспросил я.       – Бронзовый Дракон, – пояснила она. – Я сама её однажды видела. Она обитает неподалёку от Грейвскотта. Во-вторых, Золотой Дракон – Дайрн. Его имя на Бронзовых Землях вообще у каждого первого на слуху. Просто потому, что в большей части местных ювелирных украшений используют камни из Золотых Земель, а готовые изделия огромными партиями отправляют обратно туда же.       Лаура на секунду задумалась, разглядывая потолок.       – Я точно знаю только то, что Медный Дракон мёртв, – медленно произнесла она. – Потому что когда-то Алая Неделя была его днём рождения. А спустя годы после его гибели этот день ловко переименовали в праздник победы над скверной. – Она перевела взгляд на меня: – Судя по твоим словам, Серебряный тоже мёртв. Ничего не известно только про Латунного. А вообще… давай-ка сюда эту твою книгу, – Лаура решительно протянула руку. – Никто не заметит её отсутствия.       Я нервно усмехнулся и лишь развёл руками:       – Боюсь, с этим возникнут определённые трудности. Книга сгорела. Вместе с Алым Домом. И, судя по всему, вместе с какой-то частью высокопоставленных гостей.       – Что? – Лаура так и замерла с протянутой рукой, а её брови удивленно взлетели вверх.       – Самый настоящий пожар, – не сразу ответил я, чувствуя, как внутри неприятно похолодело.       Перед глазами на мгновение снова встала та кошмарная картина: ревущие багровые языки пламени, оглушительный треск рушащихся перекрытий и огромный, антрацитово-чёрный силуэт дракона на фоне задымлённого ночного неба. Я судорожно тряхнул головой, пытаясь отогнать это навязчивое видение, но дрожь, волной пробежавшая по спине, оказалась быстрее и сильнее.       – Это самая паршивая часть моего рассказа, – глухо продолжил я. – И ещё один железный аргумент в пользу того, что какой-то могущественный тёмный маг здесь действительно ведёт свою игру.       Лаура молчала, не отрывая от меня встревоженного взгляда.       – Пару дней назад в Алом Доме проходило что-то вроде конгресса, – начал я, стараясь говорить максимально спокойно. – Большой королевский совет. Все правители субъектов съехались обсуждать общие проблемы, в том числе и этих демонов. Точно ничего сказать не могу, меня на этом празднике жизни видеть не особо хотели. Поэтому я отсиживался в другой части особняка вместе с малышом Фреем и его нянькой.       Я сделал паузу, судорожно сглотнув и собираясь с мыслями.       – Зато кто-то этот съезд очень ждал. Ближе к ночи, когда за закрытыми дверями ещё шло бурное обсуждение государственных тайн, дом внезапно вспыхнул магическим огнём. И почти сразу появился чёрный дракон. Самое странное и жуткое во всём этом то, что он назвал меня по имени. Назвал Илией.       Лаура шумно ахнула, порываясь что-то сказать, но я предупреждающе поднял руку, останавливая её:       – Думаю, погибших там на самом деле немного. Иначе зачем этому колдуну устраивать дешёвый перформанс и демонстрировать свою рептилию, которая так кстати является местным символом Тьмы? – Я горько усмехнулся, глядя на свои ладони. – Правда, всё, что я сам успел сделать в этом хаосе – это попытаться вытащить Фрея. А потом просто потерял сознание от истощения.       – Вилли... – тихо, с бесконечной жалостью в голосе начала Лаура, накрывая мою ладонь своей.       – Не перебивай, пожалуйста, – попросил я, бережно сжав её пальцы. – Я должен тебе кое в чём признаться. Так получилось, что в тот день я сдуру потратил почти весь свой скудный резерв сил на то, чтобы замедлить время в мире. И всё ради того, чтобы успеть прочитать книги из библиотеки. Узнать, за кого меня здесь принимают и куда меня вообще занесло.       Я тяжело перевёл дыхание, чувствуя, как с этим признанием с души свалился огромный камень.       – Не знаю, сколько это длилось на самом деле: час, два, может, гораздо больше. Но замедлять внутреннее время мира до минимума сразу после прыжка между вселенными – идея, как выяснилось, была не самой разумной.       – Да брось ты, – Лаура неожиданно легко махнула рукой, прерывая мой сеанс самобичевания. – Их гибель в любом случае не на твоей совести. Ты ведь попытался спасти того ребенка? Попытался. А спасти в тот момент вообще всех ты бы физически не сумел, даже будь у тебя вагон этих сил. Кто-то бы точно оказался под завалами, не замеченный тобой.       – Боже, что я слышу, – я слабо хмыкнул, чувствуя, как ледяной обруч, сжимавший грудь последние дни, наконец-то понемногу отпускает. – Разве в нашем благородном дуэте не я испокон веков отвечаю за здоровый цинизм?       – Вилли, солнце, – она усмехнулась, но взгляд её глаз оставался предельно серьёзным. – Ты не мог заранее просчитать, что случится ночью. Днём у тебя появилась единственная возможность разузнать хоть каплю правды о самом себе. И ты ею воспользовался. Знаешь, может, оно и к лучшему, что ты не полез на амбразуру. Те, кто выжил в той мясорубке, сейчас будут очень сильно заняты собственными шкурами и друг другом, а не триумфальным возвращением Серебряного Дракона.       Она ненадолго замолчала, задумчиво постукивая пальцами по коленке.       – К тому же, пока я добиралась сюда, я ни разу не слышала, чтобы в толпе обсуждали страшный пожар или возрождение Чёрного Дракона.       – Скорее всего, в тот момент ты уже прибыла в Рогон, – предположил я. – Всё это произошло дня три-четыре назад.       – Тогда завтра же надо будет хорошенько прогуляться по местным злачным переулкам, – предложила она, заметно оживляясь. – Слухи среди простого люда распространяются очень быстро. Думаю, прошло уже достаточно времени, чтобы крупицы правды просочились сквозь любые кордоны. – Она вдруг нахмурилась. – Хотя… знаешь, мне всё равно кажется диким, что власти не объявили о катастрофе сразу же.       – Почему диким? – я вопросительно вскинул бровь. – Прямо сейчас в городе гремит главный праздник года. Омрачать его паникой, наверное, наверху никто не хочет. Другое дело, если бы там, в усадьбе, полегли вообще все без исключения.       Я с удовольствием потянулся всем телом, заставив позвоночник глухо хрустнуть.       – И всё же, хоть я пока и полный профан в местной политической кухне, подобный заговор молчания мне тоже не кажется удачным ходом. Разок отменить праздничные гуляния, ввести комендантский час и честно усилить охрану – на мой взгляд, стратегия куда более выигрышная. Нежели позволить этому безумному чародею и его летающей рептилии эффектно объявиться в самый торжественный момент посреди переполненной площади. – Я сделал паузу. – Ведь именно тогда толпа безоговорочно примет любые его слова за истину.       – А ведь так оно и будет, – неохотно согласилась Лаура, со стуком отставляя пустую жестянку на поднос. – Будь я на месте этого чернокнижника, я бы тоже выбрала самый важный день. Особенно если первая, пробная демонстрация силы так удачно пришлась на самое начало праздничной недели. Да ещё и с прицелом на запугивание правящей верхушки.       – Итак, – я поднял указательный палец вверх, – резюмируем наш промежуточный итог. Первое: в Алой Империи объявился некий тёмный чародей, фанатично чтящий память покойного Кайлена. Второе: он каким-то образом прекрасно осведомлен, что Серебряный Дракон вернулся в игру. Третье: с вероятностью в девяносто процентов его грандиозный перформанс случится в финале недели. – Немного подумав, я вдруг коротко усмехнулся собственным мыслям: – Знаешь, если бы я точно не знал, что в момент поджога Арвид уже вовсю сопровождал тебя на экскурсиях… я бы подумал именно на него.       – Расслабься, – хмыкнула Лаура, легкомысленно отмахиваясь. – Я уже успела изучить и его квартиру, и его самого вдоль и поперёк. К магии этот парень не имеет вообще никакого отношения. – Она ненадолго замолчала, крутя в руках пустую жестянку. – Он просто любопытный малый, который питает нездоровый интерес к Даэс-Гри. К тому же, он обычный студент. Работает подмастерьем где-то там же, при своём институте. А по случаю праздничной недели у них законные выходные.       – И, тем не менее, – я иронично вскинул бровь, – он тебе явно симпатичен?       – Не буду врать, – она беззаботно пожала плечами, – он довольно милый. Но, что бы ни стряслось здесь во время праздника, когда всё закончится, его ждёт не великое приключение, а самая обыкновенная, серая жизнь.       – Ты жестока, – заметил я.       – Напротив, – будничным, обманчиво холодным тоном отозвалась она. – Мне кажется, показать мальчику настоящие чудеса, поводить за собой, а потом, когда мы разберёмся с чернокнижником, бросить его одного разбираться с разбитыми иллюзиями – куда бессердечнее. Если он вообще выживет во всей этой заварухе.       Я мог бы с ней поспорить. Мог бы выстроить логическую цепочку, привести десяток веских доводов в пользу того, что порой «обычная жизнь» подкидывает сюжеты опаснее любой сказки. Но какой в этом был смысл? Лаура всегда отличалась редким ослиным упрямством, и переубедить её в чём-то – задача заведомо проигрышная.        – Ладно, – я примирительно махнул рукой. – Допустим, с этим Хансеном разобрались. Какие у нас планы на завтра? Собирать слухи по подворотням и тихо наблюдать?       Но, не дожидаясь её ответа, я вдруг вспомнил одну критически важную деталь, о которой мне шепнули в цирке.       – Камни. Те самые накопители, что дают местным магическую силу.       – А что с ними не так? – удивилась Лаура.       – Не все из них безобидные цацки на шею. Оказывается, существует специальная неофициальная партия для цирковых артистов. И, сдаётся мне, не только для них. – Я замолчал, восстанавливая в памяти предостережения Керрэн. – Они кратно усиливают как чары, так и физические показатели владельца. Вот только взамен они буквально высасывают жизненные силы носителя. – Я пристально посмотрел на подругу. – И я бы очень хотел раздобыть и изучить один такой камешек, чтобы понять принцип их работы, и что за секрет они на самом деле скрывают.       – Отлично. – Лаура деловито кивнула, мгновенно принимая задачу. – Тогда разделяем обязанности: на мне – слухи и городское дно. На тебе – камни и аристократия. Завтра вечером встретимся здесь же и всё обсудим.       – Завтра? – не понял я.       – Прости, родной, – она задорно усмехнулась, – но я не собираюсь весь день безвылазно сидеть в этой до блеска отполированной золотой клетке. Мне здесь, мягко говоря, неуютно. А у господина герцога, к нашему общему счастью, виды имеются исключительно на твою персону. Вот заодно и выведай у него между делом, что именно он о тебе знает, и кто он вообще такой на этой шахматной доске.       – Ладно, ладно, сдаюсь, – нехотя согласился я, понимая, что спорить с её доводами бесполезно. – Тогда спокойной ночи.       – Спокойной, – ответила она, лениво, по-кошачьи поднимаясь с кровати.       Секунда – и её силуэт растаял. Комната опустела.       Мне осталось только собрать остатки нашего пиршества и лёгким пассом руки отправить весь этот мусор прямиком в карман пространства, подальше от глаз слуг герцога. После чего я наскоро принял душ и рухнул на простыни, искренне надеясь, что хотя бы сегодняшняя ночь обойдётся без кошмаров.       Кажется, я ещё не успел сомкнуть глаза, как меня безжалостно выдернул из забытья тонкий, едва различимый звук. Что-то странное, почти невесомое, какая-то капризная мелодия на самой периферии реальности настойчиво пробивалась сквозь пелену сна, разрывая его оковы и вытаскивая меня на поверхность. С трудом преодолевая навалившуюся тяжесть, я перевернулся на другой бок, плотнее укутался в одеяло и попытался снова провалиться в спасительный морок. Но ненадолго. Призрачный оркестр, словно издеваясь над моей усталостью, вновь заиграл – громче, настойчивее, безжалостнее.       – Да что это такое, чёрт возьми… – простонал я, закрывая лицо руками. – Кому вообще могло прийти в голову слушать музыку посреди ночи?       Я пролежал так ещё несколько минут, ощущая, как глухое раздражение стремительно вытесняет остатки сна. С каждой секундой я всё отчётливее понимал: уснуть в ближайшее время не получится при всём желании. Даже если я намертво зажмурюсь и зажму уши подушкой.       Смутно подозревая, что к желанным гостям в приличных домах так не относятся, я всё же решил спуститься вниз и разобраться, откуда исходит этот навязчивый шум.       Кое-как поднявшись с постели, я натянул штаны, накинул первую попавшуюся рубашку и, сунув босые ноги в тапки, осторожно выскользнул за дверь.       В бесконечных коридорах особняка царила кромешная тьма. Глубокая, тяжёлая, прорезаемая лишь тусклыми, безжизненными пятнами из окон, притаившихся в нишах между комнатами. Но этого скудного алого света было так мало, что он скорее очерчивал острые углы и границы мебели, чем разгонял мрак. Казалось, весь дом безмятежно спит, убаюканный тишиной, и знать не знает ни о каком оркестре.       – Илия, – чуть слышно процедил я сквозь зубы, едва не споткнувшись об складку ковра на повороте, – просто чтобы ты знал: я тебя искренне ненавижу.       Мне не стоило большого труда сообразить, что эту музыку во всем замке слышу я один. И уж тем более, что это очередной, заботливо заготовленный для меня якорь прошлого. Оставалось лишь надеяться, что я не пожалею, когда увижу очередное чужое воспоминание.       Через пару минут я уже стоял у боковой двери бального зала. Оттуда, из-за массивных створок тяжёлого дерева, отчетливо доносились торжественные завывания скрипок, взрывы громкого хохота и обрывки хмельных разговоров. Они волнами разливались по коридору, бесцеремонно проникая в каждую щель, в каждый глухой закуток, где ещё мгновение назад царила мёртвая тишина. Из-под двери тонкой, ослепительно-золотистой полоской сочился яркий, противоестественно тёплый свет.       Помедлив, я осторожно, словно хозяйский ребёнок, которого давно уложили в постель и строго-настрого велели не показываться на глаза важным гостям, приоткрыл створку и заглянул в образовавшуюся щель.       Там, за порогом, бурлил и переливался удивительный, пугающий мир шёлка, бархата и масок. Чёрных, белых, золотых, серебряных, безумно украшенных перьями и сверкающими блёстками. Дамы в пышных, тяжелых платьях будто плыли над зеркальным паркетом, не касаясь пола, а кавалеры в строгих камзолах едва поспевали за своими капризными спутницами. От одних изящные ручки брезгливо отмахивались дорогими веерами, а с другими легко соглашались на следующий танец.       На меня разом пахнуло нежным, сладковатым ароматом свежих цветов и ночного сада – до того густым и опьяняющим, что на миг даже закружилась голова.       Я замер, затаив дыхание и будучи не в силах отвести взгляд от происходящего.       Это казалось абсолютно невозможным. По всем законам магический якорь – это всего лишь воспоминание. Осколок чужой памяти, который можно пронаблюдать только двумя путями. Либо ты проживаешь его изнутри, запертый в теле того, кто оставил ментальный слепок, чувствуя его эмоции и думая его мысли. Как тогда, с последним днём в замке Кирг. Либо бесстрастно наблюдаешь со стороны за блёклыми призраками, которые бесконечно повторяют одни и те же заученные движения, в упор не замечая незваного зрителя.       Но то, что разворачивалось перед моими глазами сейчас… выглядело действительно пугающе. Этот бал словно гремел прямо здесь и сейчас.       Своими собственными руками я придерживал створку двери, своими глазами смотрел в переполненный гостями зал, а в моей многострадальной голове кружились исключительно мои собственные мысли. Едва ли великий Илия терзался бы сейчас сомнениями, переступать ли ему этот порог. Будучи богом, он, скорее всего, в любое место входил, как к себе домой. Я же топтался на пороге и не решался сделать первый шаг.       – Ну что, струсил? – едва слышно прошептал я самому себе.       А может быть, Илия и хотел, чтобы оно выглядело так?       – Ладно, пора, – выдохнул я в темноту коридора. – Меня там явно ждут.       Я глубоко вздохнул, решительно толкнул тяжелую дверь и шагнул внутрь навстречу слепящему свету, торжественной музыке и теням чужого далёкого прошлого.       Стоило мне только пересечь невидимую черту порога, как моя простая домашняя одежда в мгновение ока трансформировалась. Ткань потекла, превращаясь в белоснежные, почти невесомые слои утонченной многослойной рубашки и узких штанов, перехваченных на талии тонким изящным поясом. Старые мягкие тапки на ногах обернулись белыми сапогами на невысоком, но щегольском каблуке.       Я аккуратно провёл ладонью по рукаву – дорогая ткань буквально струилась под пальцами. Настолько изысканная и благородная, что её страшно было случайно испачкать или помять. И, как ни странно, этот безупречный наряд куда больше отвечал моим личным эстетическим вкусам, нежели то вычурное синее одеяние, в которое меня насильно нарядили слуги в Алом Доме.       Яркий свет массивных люстр тысячами искрящихся хрустальных звёзд отражался в безупречно натертой, зеркальной глади паркета. В этом отражении казалось, будто гостей в зале стало вдвое больше: живые люди и их призрачные двойники кружились в бесконечном, завораживающем ритме вальса. Я на секунду замер, пытаясь отличить осязаемую реальность от её бледной зеркальной копии. Но грани стирались прямо на глазах.       Гости маскарада плавно оборачивались в мою сторону. Те, с кем я встречался взглядом, уважительно и коротко кивали мне без тени малейшего удивления. Будто вся эта блистательная толпа собралась в эту ночь исключительно ради меня одного.       – Чудесная ночь, господин Илия, – томно проплыла мимо дама в изящном бордовом платье, и её шелковый веер на секунду кокетливо задержался перед лицом.       Я лишь вежливо улыбнулся ей в ответ.       – Какая честь, господин Илия! – учтиво поклонился статный мужчина в тёмно-синем бархатном камзоле.       – Мы бесконечно рады, что вы почтили нас своим присутствием, – добавила его юная спутница, смущённо улыбнувшись и тут же спрятав лукавый взгляд за кружевным веером.       Мимо скользила ещё одна пара, и снова приветствие, и снова это почтительное, едва ли не благоговейное: «Господин Илия». Я прекрасно понимал, что все они обращаются к тому, кто когда-то занимал моё место в этом мире, но внутри меня ничего не дрогнуло. Прямо сейчас, в эту самую секунду, я и есть Илия, а хочу я им быть на постоянной основе или нет – об этом подумаю как-нибудь позже.       По обеим сторонам огромного зала тянулись длинные фуршетные столы. На одних громоздились самые изысканные угощения: истекающие соком фрукты в хрустальных вазах, тонкие бокалы с золотистым вином и крошечные пирожные, больше похожие на ювелирные драгоценности, чем на еду. Другие столы, круглые и уединенные, предназначались для неспешных бесед и азартных игр. Там, где кучковались гости, слышался тихий бархатный смех, сухой звон костяных фишек и громкие, азартные возгласы. Там чуть слышно перешептывались дамы и кавалеры, препарируя чьи-то чужие секреты и виртуозно плетя интриги.       Нижние секции панорамных окон, как выяснилось, служили дверями. Они были распахнуты настежь, и в душный зал бесцеремонно врывался свежий ночной ветер, густо пахнущий распускающимися розами и мокрой после грозы листвой. Он кружился по паркету в такт музыке, бесстыдно играл с подолами платьев, трепал волосы и заставлял свечи на люстрах испуганно вздрагивать, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени.       Я остановился у одного из столов и лениво взял бокал с золотистым вином. Мне совершенно некуда было торопиться, я вполне мог позволить себе немного оглядеться по сторонам.       Зал жил. Зал дышал. Каждая мельчайшая деталь – от сложного узора до тончайшей складки – казалась настоящей. Или не казалась? На миг я поймал себя на жутковатой мысли: а что, если призрачная граница между «тогда» и «сейчас» окончательно стёрлась, и я нахожусь на этом балу не просто как сторонний наблюдатель, а как его полноправный участник? Что, если всё это происходит со мной так же, как когда-то уже происходило с Илией? Но я действую по своей собственной воле? Мысль отдавала сумасшествием, но если древний Серебряный Дракон оказался способен полностью выстроить мою жизнь, то и провернуть подобный пространственно-временной трюк для него явно не составило бы труда.       Ах, точно, «собственная воля» – хорошая шутка.       Я допил вино, поставил пустой бокал на серебряный поднос проходившего мимо слуги и решительно шагнул в толпу. Очевидно, истинная причина этого ментального якоря крылась вовсе не в том, чтобы я хорошенько отдохнул и расслабился под звуки призрачного оркестра и под прицелом тысяч оценивающих глаз.       С каждым моим шагом вглубь зала уютный жёлтый свет свечей становился всё более тусклым, болезненным, а алая луна над головой, напротив, разгоралась всё ярче. Тени вокруг стремительно удлинялись, чернели, сгущались, и этот агрессивный красный свет зловеще, как свежая кровь, переливался на тяжелых бархатных юбках, кружащих по паркету.       Танцующие пары беззвучно и синхронно расступались передо мной, словно тёмная вода расходилась в стороны, открывая мне прямой путь к самому центру зала, прямо под колоссальное, замершее в зените багровое око.       Я замер на самой границе, где багровая черта алого круга сталкивалась с густой ночной тенью. А прямо напротив меня, в самом центре, стоял он.       Мелнайор.       Вокруг в то же мгновение стало неестественно тихо. Шумная толпа разом притихла, многоголосый гул растворился, перейдя на едва различимый, шуршащий шёпот, а невидимый оркестр заиграл тягучую, приглушённую мелодию.       – Я был уверен, что вы уже спите, – мягко улыбнувшись, едва заметно склонил голову герцог.       – Быть может, и сплю, – отозвался я с лёгкой, двусмысленной усмешкой.       – В таком случае позвольте мне скрасить ваше сновидение и пригласить вас на вальс.       Герцог не стал дожидаться моего ответа. Словно повинуясь его жесту, призрачная музыка мгновенно начала нарастать, взмывая к потолку, и мы синхронно сделали первый шаг навстречу. Второй. Третий. Закружившись в едином ритме, мы проскользили мимо, ни на секунду не отрывая друг от друга глаз.       Позади нас беззвучно завертелись тени гостей, сплетаясь в объятиях и сливаясь с багровыми отблесками луны.       Ещё один резкий поворот. Ладонь Мелнайора уверенно легла мне на спину, а моя рука в ответ опустилась на его широкое плечо. И в ту же секунду по телу словно прошёл мощный электрический разряд: легкие мгновенно сдавило, а сердце завелось в безумном, бешеном ритме. Но я не дрогнул. Ни жестом, ни единым мускулом не выдал той бури, что пронеслась по венам, болезненно коснувшись каждого нерва.       Мелнайор повел меня с утончённой, властной грацией, и мои ноги сами собой, подчиняясь чужой воле, начали выводить безупречные скользящие па.       Мы кружились по зеркальному паркету прямо под багровым оком луны, и с каждым тактом музыка становилась всё быстрее, яростнее, словно оркестр пытался догнать разгорающийся в центре зала пожар.       Я поднял глаза, собираясь выдать какую-нибудь колкость, чтобы разрушить этот затянувшийся морок, но слова намертво застряли у меня в горле. Его полыхающий огненный взгляд, переполненный тоской и нежностью, прожигал меня насквозь. Вот только… этот безумный взор предназначался не мне. Мелнайор смотрел сквозь меня, на того, кто стоял на моём месте сотню лет назад. Так не смотрят на едва знакомого гостя, ворвавшегося в твой дом пару часов назад. Так смотрят на кого-то, кого любили больше собственной жизни.       От этой чёртовой догадки у меня внутри всё окончательно сжалось. Сколько лет этому герцогу на самом деле? Кто он такой, если присутствовал на балу больше века назад? Кем он был для Илии? И, быть может, этот самый вальс сейчас – вовсе не заготовленный якорь Илии, а иллюзия самого Мелнайора?       Но взгляд пришлось разорвать буквально на долю секунды. Музыка за спиной взлетела к безумной, звенящей кульминации. Мелнайор увлек меня в очередное стремительное вращение, чтобы в следующий миг я послушно откинулся назад, удерживаемый лишь его крепкой рукой.       Тени гостей вокруг нас вдруг замерли, превратившись в безмолвный, застывший круг масок. Время остановилось. Остался только алый свет, заливающий мир, и бешено стучащее сердце – одно на двоих.       Мелнайор резко оборвал танец, по-прежнему властно удерживая меня за талию. И прежде чем я успел хоть что-то понять, его ладонь легла мне на затылок, пальцы запутались в моих волосах, он резко привлек меня к себе, накрывая мои губы поцелуем. Обжигающим и до безумия реальным. В нем было столько страсти, что пространство вокруг меня окончательно треснуло и осыпалось каскадом мелких стеклянных искр.       Я задохнулся, стремительно проваливаясь во тьму, где больше не существовало ни звуков оркестра, ни золотых замков. Только этот горьковатый вкус на губах.              Я подскочил на кровати как от удара, судорожно и хрипло ловя ртом воздух. Грудь ходила ходуном, сердце билось о рёбра с такой силой, будто всё ещё пыталось угнаться за бешеным, яростным ритмом призрачного вальса. Пальцы намертво, до хруста в суставах, вцепились в край одеяла.       Вокруг царила тишина, залитая ровным утренним солнцем. За высокими окнами мирно шумел сад, отбрасывая на дорогой ковёр рваные тени листвы. Самое обычное, ленивое утро. Никакого багрового ока, никаких призраков в масках.       Я медленно поднял дрожащую руку и коснулся пальцами губ. Ощущения от этого прикосновения были настолько же пугающе реальными, насколько и недавний поцелуй. Они до сих пор горели. А затылок, где ещё секунду назад путались чужие пальцы, зудел от навязчивого фантомного тепла. На языке всё ещё отчетливо сохранялся терпкий привкус чужого вина. Морок ушёл, но забыл забрать с собой физический след.       Я бессильно откинулся обратно на подушку и свернулся калачиком, нервно сминая под собой одеяло, словно пытаясь спрятаться, защититься от собственных мыслей. Липкое отчаяние намертво сжало горло, не позволяя сделать вдох. Внутри всё горело от подступивших слёз. Хотелось рыдать в голос от ярости и ненависти к самому себе, к своей слабости, к этому предательскому телу, которое так легко откликнулось на чужую страсть.       Я был заперт в чужой паутине лжи и тайн.       – За что ты так со мной?.. – едва слышно прошептал я в пустоту роскошной спальни, зажмуриваясь до цветных пятен перед глазами.       Ответа, конечно же, не было. Но яркое утреннее солнце теперь казалось мне самой изощренной пыткой.