Штрихи прошлого

      Джеюн проснулся первым.       Это произошло ещё до рассвета — в тот час, когда небо за окном только начинает светлеть, а ночь ещё не готова отступить. Он открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, пытаясь понять, почему его номер выглядит иначе. Потом почувствовал тепло рядом.       Она спала, прижавшись к его плечу.       Золотистые волосы разметались по подушке, губы были чуть приоткрыты, ресницы подрагивали — ей что-то снилось. Одеяло сползло, открывая плечо и ключицу, и Джеюн вдруг осознал: она обнажена. Полностью. Только тонкая простыня отделяла их друг от друга.       Он замер.       Воспоминания нахлынули разом. Обрывочные, смазанные — но настоящие. Как она вошла в номер. Как села рядом с ним на пол. Как сказала: «Вы пьяны» — а потом... Потом её губы, её руки, её дыхание. Её кожа под его ладонями. Халат, упавший на пол. Её тело, прижимающееся к его телу.       Сон Миён.       Он помнил. Не всё — отдельными кадрами, как склеенную не в том порядке плёнку. Но достаточно, чтобы сердце забилось быстрее.       Она спала, и ей снился старый скетчбук. Тот самый, что лежал на дне чемодана — она даже не помнила, как он там оказался. Во сне она сидела на полу своей детской комнаты в Тэгу, прижимая альбом к груди, и перелистывала страницы.       Вот двор с корявыми вишнями — рисунок, который она сделала после того страшного вечера, когда мужчина в чёрном пальто схватил её за руку.       А снова мальчик.       Во сне она провела пальцем по этим линиям — и вдруг лицо проявилось. Чётко. Ярко. Как фотография, которая наконец проявилась в ванночке с реактивом.       Это было лицо Джеюна.       Только моложе. Только мягче. Но те же глаза. Та же линия скул. Тот же изгиб губ, когда он почти улыбался.       Миён во сне замерла, глядя на рисунок. Под ним была надпись, сделанная карандашом, почти стёршаяся: «Юнни. Самый тихий мальчик в классе. Подарил мне заколку».       Она хотела закричать, позвать кого-то, но сон уже таял, выталкивая её обратно в реальность. В реальность, где она лежала в его объятиях, а он — спал рядом, не зная, что она только что всё вспомнила.              Она пошевелилась во сне, и одеяло сползло ещё ниже. Джеюн на автомате потянулся поправить его — и замер на полпути. Не потому, что не хотел. А потому, что боялся разбудить. Боялся, что она откроет глаза, увидит его — и пожалеет.       Вместо этого он просто смотрел. На то, как солнечный луч — ещё совсем слабый, предрассветный — ложится на её плечо. На то, как мерно вздымается и опускается её грудь под простынёй. На то, как её волосы рассыпались по подушке — золотистые, мягкие, совсем не такие, как днём, когда она собирает их в строгий хвост.       «Красивая. Ты всегда была красивой. Но сейчас...»       Он не закончил мысль. Потому что она вдруг нахмурилась во сне — брови сдвинулись, пальцы сжались на простыне. Дыхание стало чаще, прерывистее. Ей снилось что-то плохое.       Джеюн замер. Он видел это раньше — там, в машине, по дороге в Пусан. Она так же хмурилась, так же дёргалась, так же пыталась убежать от чего-то, что преследовало её во сне. И тогда он просто накрыл её пиджаком.       Сейчас он сделал другое.       Осторожно, почти невесомо, он провёл ладонью по её волосам. Мягкие. Тёплые. Он гладил их — медленно, успокаивающе, — и её дыхание постепенно выровнялось. Морщинка между бровями разгладилась. Пальцы перестали сжимать простыню.       Он смотрел на неё — обнажённую, беззащитную, спящую в его постели, — и не мог поверить. В то, что она здесь. В то, что прошлая ночь была реальной. В то, что эта женщина — та самая, с которой он спорил до хрипоты на брифинге, — сейчас лежит в его объятиях. Без одежды. Без масок. Без притворства.       «Как ты здесь оказалась? Зачем пришла?»       Он не знал ответа. Но знал, что не хочет, чтобы она уходила.       Она снова шевельнулась — на этот раз придвинулась ближе, инстинктивно ища тепло. Её плечо коснулось его груди, и Джеюн, повинуясь порыву, который сам не мог объяснить, обнял её. Осторожно, стараясь не разбудить. Просто положил руку на талию и притянул к себе.       Она вздохнула — глубоко, ровно. И затихла.       «Спи. Что бы тебе ни снилось — я здесь.»       Он закрыл глаза. Сон пришёл быстрее.              Утро наступило безжалостно.       Миён открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок. Белый. Не её. Голова была тяжёлой — вино и виски сделали своё дело. Во рту пересохло, в висках тихо пульсировало. Она медленно повернула голову.       Рядом, на соседней подушке, спал Джеюн.       Но она была не просто рядом. Она лежала в его объятиях — его рука всё ещё покоилась на её талии, тяжёлая, тёплая, будто он и во сне не хотел отпускать. Её плечо прижималось к его груди, и она чувствовала биение его сердца — медленное, спокойное. Их ноги переплелись под одеялом, и она не помнила, как это произошло. Кажется, она просыпалась ночью — или это было под утро? — ей стало холодно, и он притянул её ближе.       «Я спала в его объятиях. Всю ночь.»       Она осторожно, стараясь не дышать, высвободилась из-под его руки. Голова закружилась — то ли с похмелья, то ли от осознания произошедшего. Она прижала ладонь ко лбу, пережидая приступ дурноты. Потом огляделась.       Комната выглядела так, будто по ней пронёсся ураган. Её халат валялся на полу у кровати. Его рубашка — на ковре, рядом с опрокинутым стаканом. Галстук загадочным образом свисал с абажура — как он там оказался, она понятия не имела. Её платье небрежно лежало на кресле, скомканное. Белые туфли сиротливо стояли у двери — аккуратно, будто она сама их поставила, хотя совершенно этого не помнила.       Заколка лежала на тумбочке — он вчера положил её туда, и этот жест вдруг показался ей самым интимным из всего, что между ними было. Она протянула руку, взяла заколку и привычным движением собрала волосы в хвост. Пальцы дрожали.       Джеюн спал, и ему снился его собственный скетчбук. Тот самый, что лежал в запертом ящике офисного стола. Во сне он был снова маленьким — лет десять, не больше. Сидел на полу своей комнаты, закрыв дверь на замок, и рисовал при свете настольной лампы.       Во сне он рисовал её улыбку. Её руки. Её заколку. Каждый штрих был тщательным, почти любовным. Он боялся, что кто-то войдёт и увидит. Боялся, что отец найдёт. Но не мог остановиться.       Потом сон переключился на другую картинку. Ему тринадцать. Отец стоит над ним, держа в руках раскрытый альбом. Лицо отца — ледяное, глаза — колючие. «Что это? — спрашивает он. — Ты тратишь время на эту мазню?» Джеюн молчит, глядя в пол. «Ты наследник Ming Group. Твоя жизнь принадлежит компании…».       Отец рвёт альбом пополам. Рисунки разлетаются по полу. Её лицо разрывается на две части.       Джеюн во сне сжал зубы. Он хотел закричать, но не мог. Как тогда. Как всегда.       А потом сон растаял. И он почувствовал, что её нет рядом. Что подушка остывает. Что она уходит.       Он попытался открыть глаза, но тело было тяжёлым, пьяным, непослушным. И он снова провалился в темноту.              Она наклонилась, подобрала с пола халат и, накинув его, на секунду замерла, глядя на спящего Джеюна. В утреннем свете, пробивавшемся сквозь шторы, он казался моложе. Обычнее. Человечнее. Солнечный луч падал на его плечо, и в этом свете кожа казалась теплее. Она поймала себя на том, что разглядывает его — тени от ресниц на скулах, изгиб губ, крошечный шрам на левой брови, которого она раньше не замечала.       «Какой красивый...» — пронеслось в мыслях, и она тут же одёрнула себя.       «Прекрати. Ты не для того сюда пришла.»       Но взгляд всё равно задержался. На его лице — совсем не похожем на ледяного директора. На том, как солнечный свет ложился на его скулы. На том, как мерно вздымалась и опускалась его грудь.       И вдруг внутри всё сжалось.       «Только бы он не вспомнил. Только бы не вспомнил.»       Потому что если вспомнит — им придётся говорить. О том, что произошло этой ночью. О том, что это значит. О том, кем они теперь друг другу приходятся. А она не была готова. Она даже не знала, что сама чувствует.       Она на цыпочках прокралась к двери. Подобрала с пола ключ-карту, которая выпала из кармана халата. На секунду задержалась у кресла, где лежало её платье, — аккуратно, стараясь не шуметь, подняла его и перекинула через руку. Затем подхватила белые туфли.       У двери обернулась. Он всё так же спал — глубоко, безмятежно. Его рука, которая ещё несколько минут назад лежала на её талии, теперь покоилась на пустой подушке, где только что была она.       «Не сейчас. Сначала разберись в себе.»       Она выскользнула в коридор и закрыла дверь — тихо, почти беззвучно, молясь, чтобы замок не щёлкнул слишком громко.       И только в своём номере, прижавшись спиной к двери, позволила себе выдохнуть.       «Он был пьян. Я была пьяна. Мы оба были пьяны. Он, скорее всего, ничего не помнит. А если помнит...»       Она не знала, что страшнее. Что он помнит — или что не помнит.       Оттолкнулась от двери и направилась в душ. Горячая вода смыла остатки сна, но не смыла воспоминаний. Они въелись под кожу — так же, как его запах, который всё ещё оставался на её волосах, на подушке в его номере, на халате.       После душа она быстро собралась. Вещи, разбросанные по номеру за эти два дня, одна за другой отправлялись в чемодан. Платье — то самое, кремовое, которое она вчера надела впервые за два года, — теперь пахло не пылью с полки, а морем, гарденией и... им. Туфли. Планшет. Зарядка. Книга, которую она так и не дочитала.       Она уже закрывала чемодан, когда её взгляд упал на стул.       Там, на спинке, всё ещё висел его пиджак. Чёрный, идеально отглаженный — тот самый, который она проносила весь вечер. Который он дал ей во время поездки ночью, когда они вышли из машины. Который так и не забрал обратно.       Миён замерла.       Она должна была вернуть его. Просто положить на стойку регистрации и попросить передать господину Ли в триста пятый номер. Или постучать в дверь, сунуть в руки и уйти. Это было правильно.       Вместо этого она взяла пиджак в руки.       Ткань была мягкой, дорогой. Пахла им — деревом и чем-то холодным. Она провела пальцами по лацкану, по плечевому шву, по внутреннему карману. Этот пиджак был свидетелем всего.       «Я не могу его вернуть. Пока не могу.»       Она аккуратно сложила пиджак, провела ладонью по ткани — и убрала на дно чемодана. Под платье. Туда, где никто не увидит.       «Просто на память. Никто не узнает.»       Замок чемодана щёлкнул. Она выпрямилась и посмотрела на себя в зеркало. Собранные в хвост волосы. Чёрная заколка. Лёгкий румянец, который не имел никакого отношения к похмелью.       — Ты справишься, — сказала она своему отражению. — Ты просто сделаешь вид, что ничего не было.       Отражение смотрело на неё с откровенным скепсисом.              В соседнем номере тихо щёлкнул замок.       Джеюн открыл глаза.       Утренний свет уже заливал комнату — яркий, настойчивый, совсем не такой, как в предрассветный час, когда он просыпался впервые. Он моргнул, прогоняя остатки сна, и повернул голову.       Рядом было пусто.       Подушка ещё хранила вмятину от её головы. Одеяло откинуто — с той стороны, где она спала. Его рука всё ещё лежала на простыне там, где несколько минут назад была её талия. Он провёл ладонью по ткани. Тёплая. Совсем недавно.       Ушла.       Он сел на кровати и оглядел номер. Её вещей не было. Белые туфли исчезли. Платье исчезло. Заколка исчезла. Халат исчез. Она забрала всё. До последней мелочи. Будто и не было её здесь.       Только смятая простыня. Только вмятина на подушке. Только едва уловимый запах — уже не гардении, а чего-то более тонкого, личного.       «Она ничего не оставила. Она была здесь. Она спала в моих объятиях. А теперь ушла.»       Он провёл рукой по пустой стороне кровати — там, где ещё недавно лежала она. Простыня остыла. Или это ему только казалось? Он не знал. Он вообще ничего не знал.       «Почему она ушла? Не попрощавшись? Не оставив записки?»       Вопрос вонзился под рёбра, острой, ноющей болью. Он хотел, чтобы она осталась. Хотел проснуться и увидеть её лицо на соседней подушке, а не эту пустоту. Но она ушла.       «Как тогда. Восемнадцать лет назад.»       Он закрыл глаза — и вдруг увидел прошлое. Не сон, не воспоминание, а что-то среднее, будто время развернулось вспять.       Ему снова восемь. Художественный класс. Она сидит рядом, злится, потому что волосы лезут в глаза. Дует на пряди, смахивает их рукой, но они снова падают. Он смотрит на неё дольше, чем следовало. Потом, будто уже принял какое-то решение, достаёт из кармана заколку. Чёрную. Потёртую. Носил её с собой несколько дней, не зная, как отдать.       «Держи».       «Зачем?»       «Чтобы не мешали».       Она фыркает, но берёт. «Ты странный, Юнни».       А на следующем занятии уже сама собирает волосы в хвост. И он впервые за долгое время чувствует что-то тёплое внутри. Что-то, чему отец потом найдёт название «слабость».       Теперь, спустя восемнадцать лет, она всё ещё носит ту заколку. Ту, которую он подарил. И ушла, не попрощавшись. Как тогда.       «Почему?»       Он не знал ответа. И боялся его узнать. Боялся, что ответ окажется простым: «Это ничего не значило. Ты был пьян. Забудь». Или ещё хуже: «Я не помню».       Он открыл глаза и посмотрел на пустую подушку. Она не стала его будить. Не осталась, чтобы поговорить. Просто собрала вещи и исчезла.       «Может, оно и к лучшему?»       Но, глядя на пустую сторону кровати, он знал: ни черта это не к лучшему. Потому что он помнил. Всё. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Как она пахла. Как её губы шевельнулись, когда он сказал «Моя».       И теперь ему придётся смотреть ей в глаза и делать вид, что ничего не было. Что они просто коллеги. Что он не обнимал её этой ночью. Что он не гладил её волосы, пока она спала.       «Ты справишься,» — сказал он себе. — «Ты всегда справлялся.»       Но внутри, где-то глубоко, другой голос шептал: «А если нет?»       Он не знал, что чувствует. Облегчение, что она ушла и не пришлось объясняться? Разочарование, что она не осталась? Или что-то третье — чему он пока не мог подобрать названия, но что уже пульсировало где-то под рёбрами, тяжёлое и горячее.       Он потёр лицо ладонями.       «Соберись. У тебя через час выезд.»       Он медленно опустился обратно на подушку, вдыхая оставшийся от неё запах. Впервые за много лет позволил себе не думать. Не планировать. Не контролировать. Просто чувствовать. Боль. Пустоту. И странную, почти болезненную надежду.       Потом он встал. Через полчаса он уже стоял под душем, пытаясь смыть с себя остатки сна, похмелья и её запах. Последнее получалось плохо — он чувствовал его на своей коже, на волосах, на подушке, которую не хотел отдавать горничной.       Вода стекала по лицу, смешиваясь с тем, что он отказывался называть слезами.       «Ты слаб, Ли Джеюн. Такой же слабый, как тогда».       Он сжал кулаки и ударил ладонью по кафельной стене. Боль отрезвила.       Отец был прав: чувства делают слабым.       Но тогда почему он не мог заставить себя возненавидеть её за то, что она ушла?       Через час она уже стояла в лобби с чемоданом. Солнце заливало холл через панорамные окна, и всё казалось слишком ярким, слишком громким после вчерашнего. Она нервно поправляла лямку сумки, стараясь не смотреть на лифт. В голове всё ещё шумело — не столько от похмелья, сколько от мыслей, которые она безуспешно пыталась заткнуть.       «Он не помнит. Ты сама хотела, чтобы он не помнил. Возьми себя в руки.»       Двери лифта открылись.       Джеюн вышел — как всегда, собранный, в идеально отглаженном костюме. Тёмно-синем, не чёрном — она машинально отметила это, потому что фотограф в ней всегда замечал детали. Свежая рубашка, безупречный узел галстука. Только под глазами залегли тени, которых не было вчера, да движения были чуть более резкими, чем обычно.       Их взгляды встретились — и оба тут же отвели глаза.       — Доброе утро, — сказал он, подходя. Голос был ровным, даже слишком ровным — как у человека, который старательно контролирует каждую интонацию. Она заметила, как он чуть дольше обычного поправлял запонку — нервный жест, которого она раньше за ним не замечала.       — Доброе, — она старалась, чтобы голос звучал ровно, но получилось слишком тихо. — Спасибо...       — За что? — он поднял бровь.       «За то, что обнимал меня, пока я спала. За ночь, которую мы провели вместе. За то, что...»       — За пиджак, — выпалила она первое, что пришло в голову. — Который вы мне дали. Вчера. Он меня очень выручил.       — Не за что, — он чуть нахмурился, будто пытался что-то вспомнить. — Вы... не вернули его.       — Он в чемодане, — сказала она слишком быстро. — Я собиралась отдать, но... не было случая. Я верну.       — Не торопитесь, — он и замолчал.       Она вспомнила, что он уже говорил это — вчера, в сообщении. И ещё раз — в лобби, перед приёмом. Интересно, он помнит, что говорил? Или это просто дежурная фраза?       Возникла пауза — на секунду длиннее, чем допускали приличия.       — Как спалось? — спросил он наконец.       Она на секунду замерла, вглядываясь в его лицо. Ничего. Ни тени узнавания. Ни намёка. Но его пальцы, сжимавшие ручку чемодана, побелели — совсем чуть-чуть, едва заметно. И он смотрел не на неё, а куда-то в сторону — на стойку регистрации, на пальмы в кадках, на что угодно, лишь бы не встречаться с ней глазами.       «Он помнит? Или мне кажется?»       — Хорошо, — ответила она, отводя взгляд. — А вам?       — Терпимо. Голова немного...       — У меня тоже, — быстро сказала она, не дав ему договорить. — Наверное, акклиматизация. Или вино.       — Или вино, — эхом повторил он.       Снова пауза. Она чувствовала, как горят щёки. Он, кажется, тоже — потому что вдруг стал очень внимательно изучать узор на мраморном полу.       — Вы... — начали они одновременно.       И замолчали.       — Простите, — сказала она.       — Нет, вы первая, — он сделал жест рукой.       — Я только хотела спросить... какие планы на сегодня?       — Совещание в три, — он явно обрадовался возможности переключиться на рабочую тему. Голос стал твёрже, увереннее — привычная директорская маска вернулась на место. — Отчёт по съёмке. И ещё несколько встреч. Ничего, с чем вы бы не справились.       — Хорошо.       — Нам пора, — сказал он, глядя на часы.       — Да, конечно.       Она подхватила чемодан и направилась к выходу, чувствуя его взгляд где-то между лопаток. И не могла отделаться от мысли, что он смотрит на неё иначе, чем вчера. Или ей это только кажется?              Дорога обратно в Сеул прошла почти в молчании. Джеюн вёл машину — уверенно, как и в Пусане, но теперь его пальцы на руле были чуть напряжены, а взгляд — слишком сосредоточен на дороге, будто он избегал смотреть в сторону пассажирского сиденья. Миён сидела рядом и пыталась собрать мысли в кучу.       Но мысли разбегались. Возвращались к прошлой ночи.       «Его руки. Горячие, чуть дрожащие. Как он коснулся её щеки — нежно, почти невесомо. Как смотрел на неё — не как на сотрудницу.»       Она сжала колени и уставилась в окно ещё пристальнее. За стеклом проплывали горы, поля, редкие посёлки — южный пейзаж постепенно сменялся центральным.       «Прекрати. Он не помнит. Ты сама хотела, чтобы он не помнил.»       Но тело помнило. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждую секунду той ночи.       Она украдкой бросила взгляд на Джеюна. Он смотрел на дорогу, но его пальцы, сжимавшие руль, побелели — совсем как там, в лобби. А когда она повернулась, он вдруг покосился на неё — и их взгляды встретились.       На секунду. На долю секунды.       И в его глазах мелькнуло что-то — не уверенность. Скорее — вопрос. Будто он тоже пытался вспомнить. Или делал вид, что не помнит. Или помнил — и не знал, что с этим делать.       Она отвернулась первой. Сердце колотилось где-то в горле.       Он помнит? Или мне кажется?       Джеюн откашлялся и перехватил руль поудобнее. Его скулы чуть порозовели — она могла поклясться, что заметила это краем глаза. Он потянулся к подстаканнику, сделал глоток воды — слишком поспешно, будто в горле пересохло.       — Сон Миён, — сказал он вдруг, не отрывая взгляда от дороги.       — Да?       — Вам нужно будет подготовить отчёт по съёмке. К завтрашнему утру.       — Хорошо.       — И... — он замолчал.       Она ждала. Он молчал. Пауза затягивалась, заполняя салон чем-то густым и невысказанным.       — Что? — не выдержала она.       — Ничего, — он снова сосредоточился на дороге. — Забудьте.       Она не забыла. И он, кажется, тоже.       В Сеул они вернулись к трём часам — как раз к совещанию. Джеюн припарковал машину на подземной парковке офиса и заглушил двигатель. Несколько секунд они сидели в тишине — он не спешил выходить, она не спешила отстёгивать ремень. Наконец он повернулся к ней и открыл рот, будто собираясь что-то сказать.       — Я... — начал он.       — Да? — она замерла.       — Отчёт, — сказал он. — Не забудьте про отчёт.       — Да, — она выдохнула. — Конечно.       Он кивнул и вышел из машины. Она — следом.       Офис LUMEN Creative встретил их непривычным оживлением. Обычно в послеобеденные часы сотрудники пытались сделать вид, что работают, но сегодня в опенспейсе царила почти праздничная атмосфера. Люди что-то бурно обсуждали, сбившись в группы, и по тому, как они замолкали при виде Миён, она поняла: обсуждают её.       Сумин заметила её первой и с радостным возгласом бросилась навстречу.       — Ты! — она схватила Миён за плечи. — Ты вообще в курсе, что происходит?       — Я только что с дороги, — Миён растерянно огляделась. — А что случилось?       — Что случилось?! — Сумин драматично всплеснула руками. — Докем! Иди сюда! Скажи ей!       Докем уже спешил к ним, размахивая планшетом с таким энтузиазмом, что едва не сбил горшок с фикусом. Его лицо сияло.       — Сон Миён, — выпалил он, переводя дыхание, — ты только посмотри! — он сунул ей под нос планшет с открытой страницей. — Журналы с твоими работами! Те, что вы снимали в Пусане! Они поступили в продажу вчера вечером, и за сутки...       Он сделал драматическую паузу.       — Что? — не выдержала Миён.       — Больше миллиона копий! — выпалила Сумин, не в силах больше сдерживаться. — За сутки, Миён! Ты понимаешь, что это значит?       Миён уставилась на экран. Цифры. Рейтинги. Её имя — «фотограф Сон Миён» — в списке создателей. И пометка «бестселлер».       — Этого не может быть, — прошептала она.       — Может! — Докем едва не подпрыгивал на месте. — Ты посмотри на чарты! Твои снимки сейчас на первом месте по продажам среди всех изданий Ming Group за этот квартал! За квартал, Миён! Ты побила рекорд осенней кампании, которую мы всем отделом пытались спасти!       — Я же говорила, что твой стиль — это бомба, — Сумин сжала её руку. — Просто никто не верил. Кроме...       Она не договорила, но её взгляд метнулся в сторону кабинета Джеюна. Миён проследила за этим взглядом и увидела, как он проходит через опенспейс — прямой, собранный, непроницаемый. Ни слова о журналах. Ни намёка на то, что он вообще в курсе новостей. Просто кивнул сотрудникам и скрылся за дверью кабинета.       — Он знает? — тихо спросила Миён.       — Он? — Сумин фыркнула. — Да он, наверное, первым узнал. Просто не показывает.       — Как всегда, — добавил Докем. — Ледяной принц.       Но теперь это прозвище отозвалось в Миён совсем иначе.              Она прошла к своему рабочему месту. Поставила чемодан рядом со столом, расстегнула молнию. Вещи, которые она так поспешно собирала утром, лежали всё в том же порядке: туфли, планшет, книга. И на самом дне — его пиджак.       Миён на секунду замерла. Затем вытащила его — аккуратно, стараясь не помять. Ткань всё ещё хранила тот самый запах — дерево и что-то холодное. Она поднесла его к лицу, вдохнула — и тут же отдёрнула себя.       «Прекрати. Ты не для того его хранила.»       Она огляделась. Никто не смотрел в её сторону. Сумин уже вернулась к своему столу, Докем что-то обсуждал с коллегой у принтера. Миён быстро открыла нижний ящик стола, достала плотный бумажный пакет — из тех, в которых курьеры приносили документы, — и убрала в него пиджак. Сложила аккуратно, провела ладонью по ткани — последний раз.       «После совещания верну. Просто занесу в кабинет и оставлю на стуле. Ничего особенного.»       Она задвинула ящик, взяла ноутбук и направилась в зал для брифингов.              Зал был полон. Сотрудники рекламного отдела, маркетологи, представители партнёров — все собрались, чтобы обсудить запуск нового журнала и подвести итоги. Миён села на своё обычное место рядом с Сумин и огляделась. Джеюн стоял у экрана — прямой, собранный, как всегда. На мгновение их взгляды встретились. Он чуть задержал взгляд — на секунду дольше, чем требовалось, — и отвернулся.       «Показалось. Или нет?»       — Итак, — начал он, переключая слайд. — Итоги продаж.       На экране появились цифры. Те самые, которые она уже видела на планшете Докема. Миллион копий за сутки. Первое место по продажам. Рекорд квартала.       По залу прокатился одобрительный гул. Кто-то захлопал. Сумин пихнула Миён локтём и прошептала: «Вставай! Тебе аплодируют!».       Миён растерянно оглянулась. Несколько человек действительно повернулись к ней — кивали, улыбались, кто-то показал большой палец. Господин Ким, тот самый партнёр из Пусана, громко сказал:       — Госпожа Сон, это ваш успех! Ваши снимки сделали этот выпуск.       Она не знала, куда деваться. Встала, поклонилась, пробормотала что-то про команду и общие усилия, и быстро села обратно. Сумин сияла. Докем, сидевший через ряд, прислал сообщение: «Ты звезда. Смирись.»       Джеюн продолжал совещание, как ни в чём не бывало. Представил новый журнал — следующий выпуск, над которым отделу предстояло работать. Показал макет, обсудил сроки, распределил задачи. Но один раз, когда Миён подняла глаза от ноутбука, она заметила: он смотрел на неё. Не на экран. Не на слайды. На неё. И в этом взгляде было что-то, от чего у неё перехватило дыхание.       «Он помнит. Точно помнит.»       Или ей просто хотелось в это верить.       После брифинга сотрудники потянулись к выходу. Миён собрала вещи и уже собиралась идти к своему столу, когда вспомнила: бумажный пакет с пиджаком всё ещё лежал в ящике.       «Сейчас. Просто занесу и оставлю.»       Она вернулась к рабочему месту, достала пакет и направилась к кабинету Джеюна. Постучала. Тишина. Она заглянула внутрь — пусто.       Миён вошла и на секунду задержалась у двери, оглядывая кабинет. За те несколько дней, что она здесь не была, ничего не изменилось: тот же идеальный порядок, те же папки на полках, то же панорамное окно с видом на город. Она подошла к столу и аккуратно положила бумажный пакет с пиджаком на край — туда, где он точно заметит.       Уже собираясь уходить, она вдруг замерла. Рядом с пакетом, чуть сбоку от стопки документов, лежал скетчбук.       Обычный, в мягкой обложке, с потёртыми краями. Не деловой блокнот, не ежедневник. Альбом для рисования.       Миён задержала на нём взгляд. Ей не следовало смотреть. Это личное. Это неправильно. Но любопытство — или что-то другое, чему она пока не могла подобрать названия, — пересилило. Она оглянулась на дверь — никого. Осторожно, будто брала в руки что-то хрупкое, она открыла первую страницу.       Море. Волны. Чайки над пирсом. Тот самый пляж в Пусане, где она позавчера снимала. Только нарисованный — быстрыми, живыми линиями. Уголок страницы был немного затёрт — будто он часто возвращался к этому рисунку.       Вторая страница. Улица. Ночной Сеул. Мокрый асфальт, неоновые отражения в лужах, одинокий прохожий под зонтом. Её стиль. Он рисовал так, как она снимала, — ловил не парадную красоту города, а его тихую, спрятанную от чужих глаз жизнь.       Третья страница. Девушка. Спящая в машине. Голова склонена к стеклу, ресницы чуть подрагивают, укрытая его пиджаком. Её собственное лицо, запечатлённое его рукой.       У Миён перехватило дыхание.       Она листала дальше, уже не думая о том, что это неправильно. Девушка с камерой на набережной — ветер подхватывает её волосы, она смеётся. Девушка, склонившаяся над столиком с оборудованием, — сосредоточенная, серьёзная, с камерой в руках. Девушка с растрёпанными волосами и чёрной заколкой — и под этим рисунком он, кажется, провёл больше всего времени: каждая линия была тщательной, почти любовной.       И последняя страница — незаконченный рисунок. Девочка в художественном классе. Светлые волосы. Голубые глаза. Она тянется за кисточкой, а рядом с ней — мальчик. Тёмные волосы, серьёзное лицо. Он смотрит не в свой рисунок. Он смотрит на неё.       Руки дрожали. Она закрыла скетчбук — осторожно, будто он мог рассыпаться в её пальцах.       «Это я. Все рисунки — я. Он рисовал меня. Всё это время.»       И в этот момент в коридоре раздался шум.       Громкий, звонкий голос — женский, молодой, совершенно не офисный — прорезал привычный гул опенспейса. Миён вздрогнула, быстро положила скетчбук на место — точно так же, как он лежал, — и вышла из кабинета.       И замерла.       По опенспейсу, расталкивая сотрудников, неслась девушка. Молодая, с длинными тёмными волосами, в джинсах и футболке с надписью «NYU». Она сияла так, будто только что выиграла в лотерею. Сотрудники провожали её ошарашенными взглядами, никто не решался остановить.       Джеюн стоял посреди офиса с выражением лица человека, которого только что публично назвали детским прозвищем перед всем отделом.       — ЮННИ!       Миён застыла в дверях кабинета. Её пальцы, сжимавшие край двери, побелели. А перед глазами — будто проявилось из темноты, как фотография в ванночке с проявителем, — всплыло лицо.       Детское. Мальчишеское. Тёмные волосы, серьёзные глаза. Мальчик, который всегда сидел у окна и рисовал слишком ровные линии. Мальчик, который молча носил её кисточки после занятий. Мальчик, который подарил ей чёрную заколку.       Юнни.       Восемнадцать лет она не могла вспомнить его лицо. Оно было размыто — как тень, как пятно, как сон, который ускользает сразу после пробуждения. А теперь — теперь она видела его отчётливо. Каждую чёрточку. Каждую линию. И эти линии совпадали с лицом мужчины, который стоял сейчас посреди офиса.       — Ханна, — сказал Джеюн ледяным тоном. — Что ты здесь делаешь?       — Я приехала! — она повисла у него на шее. — Помнишь, я говорила, что подала заявку годовую программу по обмену в Сеульский университет? Меня взяли! Я теперь студентка, представляешь? Прилетела сегодня утром и сразу к тебе!       Офис замер. Сумин медленно повернулась к Докему. Докем поправил очки, забыв, что делал это минуту назад.       — Ханна, — процедил Джеюн, — мы поговорим позже. В моём кабинете.       — Ой, не будь занудой! Кстати, я слышала, у вас тут работает тот самый фотограф, чьи снимки сейчас на первом месте в чартах? Сон Миён? Я хочу с ней познакомиться! Я, между прочим, тоже фотографией увлекаюсь...       Она огляделась и заметила Миён, стоявшую в дверях кабинета брата. Её глаза загорелись.       — О! Это вы? — она шагнула к ней. — Я Ханна. Я видела ваши работы в журнале — те, что снимали в Пусане. Это невероятно! Особенно кадры на закате — как вы поймали этот свет?       Миён не могла ответить. Она смотрела не на Ханну. Она смотрела на Джеюна. На его лицо — взрослое, резкое, усталое. На то, как солнечный свет из окна падал на его скулы — точно так же, как тогда, в художественном классе, падал на лицо мальчика у окна. Всё совпало. Всё сложилось.