Штрихи прошлого

      Щелчок.       Этот звук невозможно было спутать ни с чем.       Не звонок телефона. Не будильник. Не скрип двери.       Настоящий щелчок затвора фотоаппарата.       Миён открыла глаза почти мгновенно. Так просыпаются люди, которые годами жили в ожидании ранних подъёмов и внезапных рабочих вызовов. Несколько секунд она смотрела в потолок, пытаясь понять, где находится. Сквозь полупрозрачные шторы в гостиную уже проникало мягкое утреннее солнце, окрашивая комнату тёплым золотистым светом.       Она медленно повернула голову.       В дверном проёме стояла Ханна.       В руках девушка держала профессиональную камеру Миён — ту самую, что вчера вечером лежала на журнальном столике рядом с ноутбуком. Ремень болтался на запястье, а сама Ханна виновато улыбалась, словно её только что поймали на месте преступления.       — Прости... — почти шёпотом сказала она. — Я честно пыталась не трогать твою камеру...       Она виновато прикусила губу и слегка приподняла фотоаппарат.       — Но вы так мило спали, что я просто не смогла удержаться.       Миён недоумённо моргнула.       — Ты... снимала нас?       — Всего один кадр, — быстро ответила Ханна. — Обещаю.       Сознание ещё не успело окончательно проснуться, поэтому смысл слов дошёл не сразу. Только спустя несколько секунд она почувствовала непривычное тепло рядом с собой.       Опустила взгляд. И моментально замерла.       За ночь они окончательно съехали с дивана.       Плед почти полностью оказался на полу, лишь частично накрывая их ноги.       Она лежала, свернувшись калачиком, уткнувшись лицом в плечо Джеюна. Совсем близко. Настолько, что чувствовала ровное, спокойное дыхание.       Его правая рука всё ещё лежала у неё на плечах.       Левая оказалась под её головой вместо подушки.       Наверное, ночью она сама бессознательно придвинулась ближе, потому что диван был слишком узким.       На полу рядом валялась раскрытая папка с документами. Несколько листов разлетелись по ковру, один вообще оказался под журнальным столиком. Где-то неподалёку лежала ручка, которую, судя по всему, они потеряли ещё ночью.       Они действительно собирались закончить работу.       И в какой-то момент оба одновременно уснули.       — Который час?.. — хрипло спросила Миён, не сводя глаз с беспорядка вокруг.       — Без десяти восемь, — улыбнулась Ханна.       — Что?!       Миён резко попыталась подняться.       И тут же со всего размаха ударилась лбом о подбородок Джеюна.       — Ай...       Он тихо поморщился и наконец открыл глаза.       Несколько секунд просто смотрел перед собой совершенно отсутствующим взглядом, будто ещё не понимал, где находится. Потом почувствовал, что на нём кто-то лежит.       Опустил глаза.       Встретился взглядом с Миён. Они одновременно замерли.       Лицом к лицу.       Настолько близко, что обоим стало неловко. Первой очнулась Миён.       Она резко отодвинулась, окончательно запутавшись ногами в пледе, и едва снова не упала на пол.       — Прости...       — Осторожнее.       Джеюн машинально придержал её за локоть, помогая удержать равновесие, после чего сам сел на диване и устало провёл ладонью по лицу.       Только теперь он заметил Ханну.       — Доброе утро.       — Очень доброе, — слишком довольно ответила сестра.       Она подошла ближе и молча протянула камеру.       — Смотрите.       На экране была фотография.       Утренний серый свет.       Полупустая гостиная.       Разбросанные документы.       Плед.       И они вдвоём.       Не было ничего романтичного или специально поставленного. Скорее наоборот — всё выглядело слишком естественно.       Два человека просто уснули после тяжёлой ночной работы.       Но именно эта естественность почему-то смущала сильнее всего.       Будто этот снимок показывал не то, что произошло сегодня ночью.       А то, как всё могло бы выглядеть спустя много лет.       Миён неожиданно поймала себя на мысли, что ей... нравится эта фотография.       Она быстро одёрнула себя.       «Ты вообще о чём сейчас думаешь, Сон Миён?..»       — Если хочешь, я удалю, — осторожно сказала Ханна.       Миён ещё раз посмотрела на экран. На спокойное лицо Джеюна. На собственную голову у него на плече. На его руку, которой он даже во сне продолжал придерживать её. Почему-то внутри стало удивительно тепло.       — Нет...       Ханна удивлённо подняла брови.       — Правда?       — Оставь. Но никому не показывай.       — Обещаю.       Ханна улыбнулась так широко, что стало понятно — именно такого ответа она и ждала.       Тем временем Джеюн наконец полностью проснулся.       Он оглядел комнату, посмотрел на разбросанные бумаги и тихо усмехнулся.       — Кажется... с документами мы всё-таки не закончили.       Миён посмотрела на листы, лежавшие по всей комнате, и тоже не удержалась от улыбки.       — Зато хотя бы выспались.       — Не уверен, что Ли Хён согласится с таким оправданием.       Будто услышав своё имя, из кухни донёсся знакомый голос:       — Уже не согласен.       Оба одновременно повернули головы.       В дверном проёме кухни стоял Ли Хён с кружкой кофе в руках и выражением лица человека, который наблюдал эту картину уже минут пять и получал искреннее удовольствие.       — Доброе утро, голубки...       — Ли Хён!       — Всё-всё, молчу... — с притворным смирением выдохнул Хён.       Он сделал большой глоток кофе, но улыбку спрятать уже не смог — она всё равно пробивалась, дрожа в уголках губ.       — Хотя, признаюсь честно, картина была настолько трогательной, что я даже пожалел будить вас. — Он обвёл взглядом диван, разбросанные бумаги, сбитый плед. — Прямо сцена из дорамы. «Случайная ночь в офисе». Высокий рейтинг, романтика, всё как полагается.       — Мы не... — одновременно начали Миён и Джеюн.       Оба замолчали.       Переглянулись — быстро, растерянно, будто застигнутые врасплох.       И снова одновременно отвели глаза.       Миён почувствовала, как щёки начинают предательски гореть. Джеюн смотрел куда-то в стену с таким выражением лица, будто надеялся, что она сейчас растворится и заберёт его с собой.       Хён довольно хмыкнул — низко, почти по-кошачьи.       — Вот именно из-за таких моментов я люблю жизнь. — Он отсалютовал им кружкой, как бокалом на званом ужине.       — Ли Хён, — устало произнёс Джеюн, поднимаясь с дивана. Голос его звучал как у человека, который уже сдался, но ещё делает вид, что контролирует ситуацию. — Не начинай с утра.       — Да я и не начинал. — Хён пожал плечами, изображая святую невинность. — Это вы начали ещё ночью. Я просто зашёл и увидел... результат.       — Мы работали. — Джеюн произнёс это с каменным лицом, но уши его слегка покраснели.       — Конечно. — Хён кивнул с самым серьёзным видом. — Все серьёзные люди работают именно так. Под одним пледом. В обнимку. Над документами. Которые, кстати, разбросаны по полу. Очень продуктивно, я считаю.       Миён почувствовала, как щёки из просто горячих становятся пунцовыми.       — Плед был один... — пробормотала она, понимая, что оправдание звучит жалко.       — Разумеется. — Хён скрестил руки на груди и кивнул с видом судьи, который заслушивает последнее слово подсудимого.       — И диван маленький. — Она сама не верила, что говорит это вслух.       — Абсолютно согласен. Просто преступно маленький диван. Надо будет подать жалобу производителю.       — И мы просто уснули. — Её голос прозвучал уже почти умоляюще.       — Верю каждому слову. — Он произнёс это тоном священника на исповеди, но по его лицу было совершенно очевидно, что не верит он ни одному.       Ханна тихонько прыснула в кулак, пытаясь скрыть смех за притворным кашлем.       — Хён, перестань уже, — сказала она, но её глаза всё ещё смеялись.       — Всё, всё. Правда перестаю. — Он выставил ладони вперёд, сдаваясь.       Сделал ещё один глоток кофе и наконец сменил насмешливый тон на привычный — спокойный, чуть ироничный, но уже без подколок.       — Ладно. Завтрак готов. Пока вы изображали спящую красавицу и её телохранителя, я успел приготовить омлет. — Он кивнул на плиту, где на сковороде действительно что-то аппетитно шипело.       — Телохранителя? — переспросила Миён, нахмурившись. Ей показалось, что она ослышалась.       — Ну а как ещё? — Хён изогнул бровь. — Он же всю ночь тебя охранял. От сквозняков. От сползающего пледа. От кошмаров. Настоящий герой.       — Ли Хён... — в голосе Джеюна послышалась откровенная угроза.       — Всё. Последняя шутка. Клянусь. — Он прижал руку к сердцу с таким торжественным видом, будто давал присягу.       Джеюн только тяжело вздохнул — так вздыхают люди, которые уже смирились со своей участью.       — Иногда мне кажется, что увольнять тебя нужно было ещё лет 5 назад.       — Не получится. — Хён произнёс это с абсолютной уверенностью.       — Почему?       — Потому что мы дружим почти десять лет. — Он отсалютовал кружкой. — А друзей не увольняют. Это было бы неэтично.       — Это самый большой минус моего кадрового решения. — Джеюн покачал головой, но в его голосе уже не было ни капли раздражения. Только усталая покорность.       — А я всегда говорил, что дружба с директором имеет свои преимущества. — Хён широко улыбнулся — открыто, без тени насмешки.       Ханна рассмеялась уже в голос — звонко, заливисто, запрокинув голову. Даже Миён не смогла удержаться от улыбки — губы дрогнули сами собой. Только Джеюн сохранял серьёзное выражение лица. Правда... всего несколько секунд. В конце концов уголки его губ всё-таки едва заметно дрогнули — одно короткое движение, но Хён его заметил.       — Вот! Видели?! — Он победно ткнул в него пальцем, сияя так, будто только что выиграл в лотерею. — Он улыбнулся! Я ведь говорил, что умею творить чудеса!       — Это был нервный тик. — Джеюн вернул лицу каменное выражение.       — Конечно. — Хён кивнул с глубочайшим пониманием. — Нервный тик. Который длился полсекунды. И был направлен в сторону госпожи Сон.       — И он уже прошёл. — Голос Джеюна стал на градус холоднее, но лёд был тонким — слишком тонким, чтобы скрыть тепло.       — Запишем: «господин Ли впервые улыбнулся до девяти утра». — Хён сделал вид, что набирает текст в воображаемом блокноте. — Историческое событие. Срочно в новости. Повысить рейтинги.       — Хён. — В голосе Джеюна послышалась знакомая сталь.       — Всё-всё... — Он поднял обе руки, сдаваясь окончательно. — На этот раз действительно закончил.       Он действительно замолчал. Но всего на несколько секунд.       Потом вдруг стал серьёзным. Настолько серьёзным, что улыбка исчезла даже с лица Ханны.       — Вообще... есть новости.       Джеюн сразу понял по его голосу, что шутки закончились.       — Что случилось?       Хён медленно протянул планшет другу.       — Я нашёл Пак Юнхо.       В кухне сразу стало тихо.       Настолько тихо, что стало слышно, как где-то за окном проехал автобус и хлопнула дверь соседней квартиры.       Миён медленно поставила кружку на стол. Пальцы чуть дрожали — она заметила это только сейчас, когда фарфор звякнул о столешницу. Только что кухня была наполнена смехом, запахом свежего кофе и беззаботными шутками Ли Хёна. Сейчас же всё это словно исчезло, уступив место чему-то тяжёлому, тревожному. Она почувствовала, как внутри снова просыпается знакомое чувство опасности — холодное, липкое, как капли дождя на стекле.       Джеюн первым нарушил молчание. Его голос прозвучал глухо — ни злости, ни страха, только предельная сосредоточенность:       — Где?       Хён не торопился отвечать. Он разблокировал планшет, открыл несколько файлов — движения были точными, но медленными, как у человека, который оттягивает неприятный момент. Лишь после этого он повернул экран к ним.       — Это запись двухдневной давности, — произнёс он ровным, почти бесстрастным тоном — так говорят, когда пытаются скрыть собственное волнение. — Центральный офис Ming Group. Парковка для руководства.       На фотографии была парковка. Камера наблюдения снимала сверху, поэтому лица были не слишком отчётливы, но людей узнать было несложно. Высокий мужчина в тёмной куртке стоял возле чёрного автомобиля. Напротив него — человек в дорогом классическом костюме.       Хён увеличил изображение.       — Вот Пак Юнхо, — сказал он, и его палец на секунду замер над экраном.       Миён почувствовала, как сердце пропустило удар. Даже размытое изображение невозможно было перепутать. Та же фигура. Та же походка. Даже привычка держать руки в карманах осталась прежней. Казалось, стоит ему сейчас повернуться к камере — и она снова увидит ту самую улыбку, от которой когда-то хотелось убежать как можно дальше. Пальцы сами собой крепче сжали кружку.       — А второй? — тихо спросил Джеюн. Его голос прозвучал ровно, но в нём уже слышался лёд — тот самый, который появлялся каждый раз, когда он был готов к худшему.       Хён ещё раз увеличил фотографию.       — Кан Минсу, — произнёс он, и это имя упало в тишину, как камень в воду. — Начальник службы безопасности Ming Group.       Джеюн едва заметно напрягся. Для постороннего человека это движение осталось бы незаметным. Но Миён уже научилась читать его: чуть сильнее сжалась челюсть, плечи стали жёстче, взгляд похолодел. Она уже видела его таким. И каждый раз после этого происходило что-то плохое.       — Ты уверен? — спросил он, и в его голосе была надежда — крошечная, почти невесомая, — что Хён сейчас скажет «нет».       — Абсолютно. — Хён перелистнул снимок. Потом ещё один. Потом открыл короткую видеозапись.       На записи Юнхо и Минсу разговаривали возле машины. Без звука. Но даже так было видно, что разговор далеко не случайный. Они стояли почти двадцать минут. Минсу что-то объяснял — его руки двигались, чертя в воздухе невидимые схемы. Юнхо несколько раз отрицательно качал головой — резко, нервно, как человек, которому не нравится то, что он слышит. Потом оба сели в одну машину и уехали. Видео закончилось.       Хён выключил экран. В кухне снова стало тихо.       — Я проверил ещё несколько камер, — сказал он, и в его голосе впервые за всё утро не было ни капли иронии. — После этого они исчезли. Машина въехала на подземную парковку второго корпуса, а дальше записи оказались недоступны.       Джеюн медленно выдохнул. Он опустил взгляд — туда, где на столе лежала распечатка, — и на секунду прикрыл глаза.       — Значит... — его голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Отец всё-таки его прикрывает.       — Я не могу утверждать наверняка, — осторожно сказал Хён. Он впервые за весь разговор отвёл взгляд — то ли из уважения, то ли из нежелания быть тем, кто подтвердит самое худшее. — Но Кан Минсу никогда ничего не делает без прямого распоряжения председателя. Если он лично встречается с человеком, который совсем недавно вышел из тюрьмы...       Он не договорил. Этого и не требовалось. Все прекрасно понимали продолжение.       Миён сидела неподвижно. Слова словно проходили мимо неё. Она смотрела на погасший экран планшета, но перед глазами стояло совсем другое. Холодный вечер. Запах вишни. Чужая рука, резко схватившая её за запястье. «Не нужно бояться...» Она судорожно вдохнула — настолько резко, что Джеюн сразу повернул голову.       — Сон Миён. — Его голос прозвучал встревоженно, но мягко — так он говорил с ней только наедине.       Она не сразу поняла, что он обращается к ней. А когда поняла — поспешно кивнула, чувствуя, как горят щёки.       — Да... Всё хорошо.       Соврала. Он видел это — видел по её глазам, по тому, как она сжимала кружку, по тому, как побелели костяшки её пальцев. Но ничего не сказал. Лишь перевёл взгляд обратно на Хёна.       — Есть ещё что-нибудь? — спросил он, и его голос снова стал тем самым — холодным, деловым, директорским. Так он прятал то, что чувствовал на самом деле.       Хён поколебался. Совсем немного — но этого хватило, чтобы Миён поняла: сейчас будет самое плохое.       — Есть, — сказал он. — И мне кажется, это самое неприятное.       Он достал из папки ещё один лист. Не фотографию. Распечатку. Положил на стол — медленно, будто кладёшь на стол улику, которая меняет всё.       — Вчера вечером я поднял журнал пропусков центрального офиса. — Его голос звучал ровно, но пальцы, сжимавшие край планшета, побелели. — Минсу оформил для Юнхо временный гостевой пропуск. По личному распоряжению председателя Ли Минги.       Молчание. На этот раз оно было совсем другим. Тяжёлым. Почти давящим. Таким, в котором тонут слова и надежды.       Джеюн долго смотрел на лист бумаги. Будто надеялся, что сейчас текст исчезнет. Или окажется ошибкой. Но ничего не менялось. Он медленно положил распечатку обратно на стол — аккуратно, почти нежно, как кладут то, что вот-вот взорвётся. Потом поднялся. Спокойно. Даже слишком спокойно.       — Мне нужно поговорить с ним, — произнёс он. Его голос был ровным, но в нём звенела струна, натянутая до предела.       — По телефону? — спросил Хён.       Джеюн покачал головой. Движение было медленным, тяжёлым — как у человека, который только что принял решение и уже жалеет об этом.       — Сначала — да. Если он подтвердит мои подозрения...       Он ненадолго замолчал. Сжал челюсти. Выдохнул.       — Тогда я поеду к нему лично.       Миён впервые увидела в его голосе не злость. Хуже. Разочарование. Будто человек, которым он восхищался всю жизнь — или хотя бы пытался уважать, — прямо сейчас рушился у него на глазах. Она смотрела на него и думала: «Он теряет отца. Из-за меня. Он теряет отца».       Ханна, которая всё это время сидела молча, вдруг тихо произнесла — почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько боли, что Миён вздрогнула:       — Юнни...       Джеюн не ответил, молча взял телефон со стола. Не резко — медленно, почти торжественно, как берут оружие перед дуэлью. Несколько секунд он просто смотрел на экран, словно собираясь с мыслями. Потом развернулся и медленно вышел из кухни.       В квартире вдруг стало непривычно тихо. Даже Хён больше не шутил — его лицо было серьёзным, сосредоточенным, и только пальцы машинально крутили край салфетки, выдавая волнение. Он лишь проводил друга взглядом, прекрасно понимая, кому тот собирается звонить.       Миён машинально посмотрела ему вслед. Внутри всё сжалось.       — Может... не стоит сейчас? — тихо спросила она, и её голос прозвучал почти умоляюще.       Хён покачал головой. Медленно, но уверенно.       — Стоит, — произнёс он. — Он слишком долго этого избегал. Если всё действительно связано с председателем... — он помолчал, подбирая слова, — он должен услышать ответы лично. Иначе этот груз будет висеть на нём годами.       Дверь в гостиную закрывать Джеюн не стал. Лишь остановился возле большого окна. За стеклом уже давно проснулся Сеул — по проспекту медленно тянулись машины, где-то далеко слышался шум стройки, обычное утро огромного города. Только внутри квартиры воздух вдруг стал тяжёлым.       Джеюн открыл список контактов. Палец замер над одним именем. «Отец». Он долго смотрел на экран — будто надеялся, что звонить всё-таки не придётся. Но затем нажал кнопку вызова.       Гудок. Второй. Третий.       Ответили почти сразу.       — Слушаю. — Голос председателя Ли Минги звучал спокойно. Ровно. Так, будто он уже знал, кто именно сейчас позвонит, и ждал этого звонка.       — Доброе утро, отец. — Джеюн старался говорить ровно, но в его голосе проскальзывало напряжение — тонкая трещина на идеально гладкой поверхности.       — Не ожидал услышать тебя так рано. Что-то случилось? — В голосе отца слышалось не беспокойство, а скорее холодное любопытство. Так спрашивают не близкого человека, а подчинённого, который осмелился побеспокоить в неурочный час.       — Да. Мне нужно задать тебе несколько вопросов.       На другом конце повисла короткая пауза. Миён, сидевшая на кухне, затаила дыхание.       — Ты говоришь слишком официально. Это касается компании? — Теперь в голосе председателя появилась лёгкая настороженность — как у шахматиста, который заметил неожиданный ход противника.       — И компании тоже.       Ещё несколько секунд молчания. Таких долгих, что Миён услышала, как на кухне капает вода из крана.       — Хорошо. Спрашивай. — Председатель произнёс это с той особой интонацией, с какой дают разрешение на допрос — нехотя, но понимая, что избежать его не удастся.       Джеюн медленно вдохнул. Он заранее продумал этот разговор — сто раз прокрутил в голове, подбирая слова, выстраивая логику. Но сейчас слова почему-то давались тяжелее обычного.       — Почему Пак Юнхо находится на свободе?       Тишина. Настолько долгая, что даже Хён перестал крутить салфетку. Миён почувствовала, как сердце замерло где-то в горле.       Потом председатель спокойно произнёс — и это спокойствие было хуже любой злости:       — Интересный вопрос.       — Это не ответ. — Голос Джеюна стал жёстче. Так он говорил на переговорах, когда чувствовал, что оппонент пытается уйти.       — А какой ответ ты хочешь услышать? — В голосе отца послышалась лёгкая, почти незаметная усмешка — так улыбается человек, который знает больше, чем говорит.       — Правду.       Председатель тихо усмехнулся. Этот звук — короткий, сухой — прозвучал как приговор.       — Правда редко приносит людям удовольствие.       — Мне всё равно. — Джеюн произнёс это твёрдо, но Миён слышала: его голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. На грани слышимости.       — Нет. Не всё равно. Иначе ты бы не звонил. — Председатель говорил медленно, взвешивая каждое слово, как человек, который привык управлять разговором.       Джеюн сжал телефон сильнее — так, что побелели костяшки пальцев.       — Он встречался с Кан Минсу. Возле центрального офиса. По твоему распоряжению. Это тоже неправда?       На этот раз председатель ответил сразу. Без паузы. Без колебаний.       — Нет. Это правда.       На кухне Миён непроизвольно подняла голову. Она почувствовала, как сердце начинает биться быстрее — гулко, тяжело, отдаваясь в висках. Он даже не стал отрицать. Просто признал. Как нечто само собой разумеющееся.       — Значит... — начал Джеюн.       — Да. Минсу действительно встречался с ним.       — Зачем? — В этом коротком слове было всё: непонимание, гнев, боль.       — Потому что я попросил. — Председатель произнёс это так, будто речь шла о заказе канцелярских товаров.       Джеюн закрыл глаза. Миён видела это со своего места — как его плечи опустились, как он на секунду замер, будто получил удар и теперь пытался устоять на ногах. Последняя надежда рассыпалась окончательно.       — Почему? — Его голос прозвучал глухо, почти шёпотом.       — Потому что он нужен компании.       — Человек, который несколько лет преследовал девушку? — В его голосе наконец прорвалась злость — горячая, живая, настоящая.       — Не преувеличивай. — Председатель отмахнулся от его слов, как от надоедливой мухи.       — Он сидел в тюрьме.       — И вышел. Закон разрешил ему выйти. Что тебя удивляет? — Вопрос был риторическим. Ему было всё равно.       Джеюн медленно отвернулся к окну. За стеклом по-прежнему шумел город — равнодушный, бесконечный, чужой.       — После освобождения он снова появился рядом с Сон Миён.       — Знаю.       Эти два слова прозвучали так спокойно, так обыденно, что у Миён внутри всё похолодело. Не просто похолодело — заледенело. Он знает. Он всё знает. И ничего не сделал. И не собирался делать.       — Тогда почему ты ничего не сделал? — Джеюн почти выкрикнул это — насколько позволял его контроль, который он всё ещё пытался удержать.       — Потому что это не моя проблема. — Председатель произнёс это с ледяным спокойствием человека, который только что закрыл бухгалтерский отчёт и перешёл к следующему.       Джеюн резко развернулся — так резко, что Ханна вздрогнула.       — Не твоя проблема?       — Нет. Моя проблема — корпорация Ming Group. Десятки тысяч сотрудников. Акционеры. Совет директоров. Контракты. — Он перечислял это как список — сухо, безэмоционально. — А не одна девушка-фотограф.       Миён почувствовала, как пальцы сами собой начинают дрожать. Она не хотела слушать дальше. Правда не хотела. Но ноги словно приросли к полу.       — Для тебя она всего лишь сотрудница? — спросил Джеюн. Его голос стал тише, но в нём зазвенела сталь — та самая, которую она слышала только раз, когда он говорил о том, что действительно важно.       — Именно. — Председатель ответил без колебаний. — Обычная сотрудница. Неплохой фотограф. Талантливая. Но не более. В мире тысячи таких девушек. Я не понимаю, почему ты ставишь под угрозу своё будущее из-за одной из них.       Каждое слово будто било Миён по сердцу. Она смотрела в одну точку, но уже почти ничего не видела. Слова председателя звучали слишком спокойно. Слишком уверенно. Будто он действительно искренне считал её лишь очередной фамилией в списке работников компании. Не человеком. Не женщиной, которую его сын... которую его сын...       А для Джеюна... что она для него?       Она вдруг поймала себя на том, что боится услышать ответ гораздо сильнее, чем слова самого председателя. Потому что этот ответ мог изменить всё. Потому что она не знала, готова ли она к нему. Потому что, если он сейчас скажет «она действительно просто сотрудница», — она не переживёт. А если скажет что-то другое — она не будет знать, что с этим делать.       Джеюн стоял у окна. Спина прямая. Плечи расправлены. Но она видела, как дрожит его рука, сжимающая телефон. Он молчал. Секунду. Две. Три.       А потом заговорил — и его голос был совсем другим. Не директорским. Не сыновним. Просто голосом человека, который наконец-то перестал притворяться.       — Она не просто сотрудница. — Он сделал паузу. — Она — единственное, ради чего я готов поставить под угрозу всё, что у меня есть. Включая компанию. Включая тебя.       Миён замерла. На кухне стало так тихо, что она слышала, как колотится её собственное сердце.       В трубке повисла пауза. Потом председатель произнёс — медленно, холодно, как судья, зачитывающий приговор:       — Ты только что совершил очень большую ошибку.       — Возможно. — Джеюн впервые за весь разговор усмехнулся — горько, но свободно. — Но это моя ошибка. И я готов за неё отвечать.       Он нажал отбой. Положил телефон на подоконник. И ещё долго стоял, глядя на город, который ничего не знал о том, что только что произошло в этой комнате.       Миён не выдержала первой. Она встала из-за стола — тихо, почти беззвучно — и прошла в гостиную. Он не обернулся, но она знала: он слышит её шаги. Он всегда слышал.       — Джеюн, — позвала она.       Он не ответил. Только плечи чуть напряглись — едва заметно, но она увидела.       — Джеюн, — повторила она. — То, что ты сказал ему... ты не должен был.       — Должен. — Его голос прозвучал глухо, как будто он говорил не ей, а самому себе. — Я должен был сказать это давно.       Она подошла ближе. Остановилась в шаге от него — достаточно близко, чтобы чувствовать запах кофе и тот самый древесный аромат, который преследовал её с первого дня в офисе.       — Ты рискнул всем. Компанией. Отцом. Будущим.       — Я знаю. — Он наконец повернулся. Его глаза были уставшими, но в них горел какой-то новый, незнакомый ей огонь. — И я бы рискнул снова.       — Зачем?       — Ты правда не понимаешь?       Она молчала. Он смотрел на неё — долго, изучающе, будто видел впервые. А потом вдруг шагнул ближе, взял её за плечи — не так, как тогда, на кухне, когда отбирал турку, а по-другому. Твёрже. Отчаяннее.       — Потому что ты — не просто сотрудница. Не просто фотограф. Ты — человек, ради которого я готов потерять всё. Поняла? Всё.       — Джеюн...       — Я восемнадцать лет не брал в руки карандаш. А потом встретил тебя — и начал рисовать снова. Ты понимаешь, что это значит? Ты вернула мне то, что я считал похороненным навсегда. Ты вернула мне меня.       У неё перехватило дыхание. Она смотрела на него — на его бледное лицо, на тени под глазами, на то, как его пальцы сжимали её плечи, — и не могла произнести ни слова.       — Я не могу потерять тебя, — сказал он тише. — Не сейчас. Не после всего.       Она хотела ответить, но вместо этого сделала то, что не планировала. Подалась вперёд — и обняла его. Крепко. Так, как обнимают человека, которого боялись потерять. Он замер на секунду — а потом его руки сомкнулись у неё на спине, и он прижал её к себе так, будто она была единственным, что удерживало его на этом свете.       В дверях кухни стояли Хён и Ханна.       — Я же говорил, — прошептал Хён, и в его голосе не было ни капли насмешки. — Сладкая парочка.       Ханна ничего не ответила. Она просто смотрела на брата — на то, как он обнимает эту женщину, — и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не от грусти. От облегчения. От того, что он наконец-то перестал быть ледяным.       Они стояли так несколько минут — а может, и целую вечность. Потом Джеюн осторожно отпустил её, но рук не убрал — просто переместил ладони на её плечи и заглянул в глаза.       — Я должен поехать к отцу, — сказал он. — Сегодня. Сейчас. Чем дольше я тяну, тем хуже.       — Я знаю. — Она кивнула. — Поезжай.       — А ты?       — А я... — она запнулась. — Я, наверное, всё-таки съезжу к родителям. Соён ждёт. Давно обещала.       Он посмотрел на неё долгим взглядом, будто проверяя, не врёт ли она. Но она не врала. Ей правда нужно было увидеть сестру. И маму. И папу. Вдохнуть воздух Тэгу, посидеть на старой кухне, вспомнить, как это — быть просто дочерью, просто сестрой, а не женщиной, за которой охотится безумец, пока её... пока Джеюн воюет с собственным отцом.       — Я отвезу тебя на вокзал, — сказал он.       — Не надо. Ты к отцу. Я на такси.       — Миён...       — Я справлюсь. — Она положила ладонь ему на грудь — туда, где всё ещё гулко билось сердце. — Правда. Я же не одна. У меня есть ты.       Он накрыл её руку своей.       — Я приеду.       — Я знаю.       Она быстро собрала вещи — ту самую небольшую сумку, с которой когда-то ездила в Пусан. Ноутбук. Камера. Заколка. На секунду задержалась у зеркала, поправила волосы. Из отражения на неё смотрела женщина, которая за последние недели изменилась. Перестала бояться. Перестала убегать. Или, по крайней мере, научилась убегать не навсегда.       Джеюн ждал её в прихожей.       — Я вызову такси, — сказал он.       — Уже вызвала.       — Тогда... — он замолчал, будто не зная, как попрощаться.       Она избавила его от этой муки. Подошла, поцеловала в щёку — легко, почти невесомо.       — Это на удачу. С отцом.       — Спасибо. — Его голос дрогнул. — Напиши, как доберёшься.       — Напишу.       Она вышла за дверь. Он остался стоять в прихожей, глядя ей вслед.       

***

      Такси. Вокзал. Билет в один конец. Она села у окна, прижалась виском к холодному стеклу и закрыла глаза. Поезд тронулся — мягко, почти неслышно. За окном проплывали дома, мосты, река Ханган — а она ничего не видела. Только его лицо. Только его голос. Только «Ты — единственное, ради чего я готов потерять всё».       Телефон завибрировал. Сообщение от Джеюна: «Я еду к отцу. Ты как?»       Она улыбнулась и набрала ответ: «В порядке. Береги себя».       Он не ответил. Наверное, уже был в машине. Или уже говорил с отцом. Она не знала — и от этого внутри всё сжималось. Но она доверяла ему. Доверяла так, как не доверяла никому за всю свою жизнь.       Через два часа поезд прибыл в Тэгу. Миён вышла на перрон и вдохнула знакомый запах хвои. На душе было странно — тревожно и спокойно одновременно. Она не предупредила родителей. Просто хотела приехать. Обнять маму. Увидеть Соён.       Но у выхода с вокзала её уже ждали.       Чёрный седан. Тот самый. Джеюн стоял, прислонившись к капоту. Без пиджака, в той же рубашке, что и утром, с влажными от пота волосами. Он выглядел так, будто гнал без остановок — и, судя по времени, так и было.       — Ты не ответила на моё последнее сообщение, — сказал он.       — Я ответила.       — Нет. Я написал ещё одно.       Она достала телефон. Действительно. Сообщение, которое она пропустила. «Я еду за тобой». Отправлено два часа назад.       — Ты сумасшедший, — прошептала она.       — Возможно. — Он чуть усмехнулся — устало, но искренне. — Два часа. Пробки.       — Ты же должен был к отцу!       — Я был у него. Поговорил. А потом поехал за тобой.       — И что он сказал?       Джеюн помолчал. Потом ответил — негромко, но твёрдо:       — Он сказал, что я разрушаю свою жизнь. Я ответил, что это моя жизнь. И я сам решаю, ради кого её строить.       У неё перехватило дыхание.       — Джеюн...       — Я не мог остаться в Сеуле. Не после этого. — Он шагнул ближе. — Ты уехала, и всё стало... пустым. Квартира пустая. Мысли пустые. Я понял, что не хочу быть там, где нет тебя. Даже на один день.       Она смотрела на него — на растрёпанные волосы, на тени под глазами, на то, как он стоял перед ней на перроне, — и вдруг почувствовала, как страх, который давил на неё всё утро, отступает. Не исчезает — но отступает. Потому что он здесь. Он приехал. Он не отпускает.       — Ладно, — сказала она. — Тогда отвези меня к родителям. Только предупреждаю: мама будет задавать вопросы. Много вопросов.       — Я готов.       — Папа будет сверлить тебя взглядом.       — Переживу.       — А Соён попросит тебя привезти токпокки в следующий раз.       — Привезу. — Он открыл перед ней дверь машины. — В следующий раз или прям сейчас.       Она села в машину, и он закрыл дверь. Через секунду он уже был за рулём, и чёрный седан мягко тронулся с места, увозя её к родительскому дому — туда, где её ждали. А рядом был он. И впервые за долгое время всё было правильно.