Притяжение вопреки

Большой зал встретил восьмикурсников приглушённым гулом. Свечи парили под зачарованным потолком, отражая хмурое октябрьское небо. Факультетские столы исчезли — вместо них стояли круглые, на восемь персон каждый, без гербовых скатертей. Символ новой эры, как выразилась МакГонагалл. — Сука, — коротко резюмировал Драко, оглядев рассадку. — Они что, реально решили нас всех перемешать? Я не собираюсь завтракать рядом с Маклаггеном, у него слюна летит на полметра. — Малфой, твоя аристократическая задница в меньшинстве, — бросил Рон, проходя мимо с тарелкой бекона. — Привыкай к демократии. — Уизли, слово «демократия» в твоих устах звучит как название болезни драконьей оспы. Помолчи, будь добр. Гарри хмыкнул в кулак. После сцены в поезде он ловил себя на том, что ждёт этих перепалок. В них была странная, извращённая искра жизни — как будто только в пикировке с Малфоем он чувствовал, что война действительно закончилась. МакГонагалл постучала вилкой по кубку: — Восьмикурсники, прошу внимания. Вы будете жить в Восточной башне. Комнаты на четверых. Состав определён жеребьёвкой, протесты не принимаются. Списки — на доске объявлений у выхода. И, Поттер, — она глянула поверх очков, — никаких драк в первую неделю. Дайте хотя бы квиддичному сезону начаться. Раздались смешки. Гарри изобразил оскорблённую невинность. К доске объявлений ломанулись все разом. Гарри протискивался сквозь толпу, чувствуя локти Блейза Забини и хихиканье Лаванды Браун. Наконец, добрался. Комната 7, Восточная башня: Гарри Поттер Рональд Уизли Драко Малфой Теодор Нотт Гарри перечитал дважды. В глазах помутилось. — Ты шутишь, — прошептал он. — Судьба — та ещё стерва, — раздалось над ухом. Гарри обернулся. Драко стоял вплотную, разглядывая список с непроницаемым лицом. На скулах играли желваки. — Нотт храпит, — сообщил он будничным тоном. — Уизли жрёт в постели. Ты, я так понимаю, будешь спасать мир по ночам. Я в полной заднице. — Или мы, — поправил Гарри. — Нет, Поттер. Именно я. Потому что из всей этой клоаки я единственный, кто ценит тишину и личное пространство. — Он резко развернулся на каблуках. — Ладно. Посмотрим, кто кого переживёт. Комната оказалась просторной — четыре кровати под балдахинами цвета слоновой кости, общая гостиная с камином, два окна на озеро. Чемоданы уже доставили домовики. Рон плюхнулся на кровать у окна и тут же закинул на покрывало недоеденный пирожок. — Убери это дерьмо с моей половины, — процедил Драко, возникая в дверях. — Или я наложу на твою подушку чары, после которых ты будешь видеть во сне только мамины вязаные свитера. — Ты не посмеешь, — прищурился Рон. — Уизли, я Малфой. Мы смеем всё. У нас фамильный девиз такой. Теодор Нотт, тихий и худой, как жердь, молча занял кровать в дальнем углу и занавесился пологом. Гарри оценил его тактику. — Ладно, — сказал он, распаковывая вещи. — Давайте установим правила. Никакой магии на соседях без их согласия. Еду храним в зачарованных контейнерах. И... — И Поттер не лезет в мою голову, — перебил Драко, не глядя на него. — Даже случайно. Особенно случайно. — Я не легилимент. — Ой, да брось. Ты пять лет шарился в мозгах Волдеморта. Думаешь, я не знаю, что ты способен залезть куда угодно, если захочешь? — он наконец повернулся, и в серых глазах плескалось что-то опасно-уязвимое. — Так вот. Моя голова — закрытая территория. И моя кровать — тоже. Остальное можешь хоть Авada Kedavra испытывать. Гарри поднял руки: — Договорились. Твоя голова — твоё дело. Мне своих тараканов хватает. Драко кивнул и принялся колдовать над своим углом. Воздух замерцал — он ставил заглушающие, отталкивающие и, кажется, ещё какие-то чары, от которых у Рона зачесался нос. — А можно без этого? — чихнул он. — У меня аллергия на твои понты. — А у меня — на твоё существование, — парировал Драко, заканчивая плетение. — Страдаем оба.

***

Первая неделя прошла в вооружённом нейтралитете. Драко оказался на удивление тихим соседом — не храпел, не разбрасывал вещи, исчезал на рассвете и возвращался затемно. Гарри пару раз просыпался ночью и видел, как тот сидит у окна с книгой, подсвечивая страницы люмосом. Лицо в эти моменты было не малфоевским — просто уставший парень с тёмными кругами под глазами, который что-то ищет в тексте и не находит. — Что читаешь? — спросил Гарри однажды, когда Рон и Нотт уже спали. Драко вздрогнул, захлопнул книгу. — Не твоё собачье дело. — Просто спросил. — А я просто ответил. — Пауза. Потом, нехотя: — Трактат о восстановлении после Круциатуса. Интересует? Гарри сел на кровати, сон слетел мгновенно. — У тебя последствия? Драко посмотрел на него долгим взглядом. В лунном свете волосы казались серебряными, а шрамы на шее — тонкой паутиной. — Не у меня. У матери. Тёмный Лорд... развлекался. В мэноре. — Каждое слово давалось с трудом, словно он вытаскивал гвозди из горла. — Так что, Поттер, когда ты в поезде пошутил про Пожирателей — это было очень в точку. Почти остроумно. Почти. — Я не знал. — Конечно, не знал. Ты вообще ни хрена обо мне не знаешь, кроме того, что я «плохой слизеринский мальчик». — Он встал, запахнул мантию. — Забудь. Спокойной ночи, герой. И ушёл в ванную, оставив Гарри в тишине и странном, тянущем чувстве под рёбрами.

***

На следующий день была травология. Невилл, светившийся от гордости за свой новый статус ассистента профессора Спраут, раздавал защитные перчатки. — Работаем с Шепчущими лилиями, — объявил он. — Они реагируют на эмоции. Чем сильнее магический фон, тем громче орут. Так что, если у кого-то бурная личная жизнь — лучше отойти. — Малфой, тебе стоит покинуть теплицу, — тут же вставил Рон. — У тебя от одного вида Поттера магический фон зашкаливает. — Уизли, единственное, что у меня зашкаливает при виде Поттера — это рвотный рефлекс, — отозвался Драко, натягивая перчатки. Гарри закатил глаза: — Вы двое можете хоть одно занятие без подколов? — Нет, — хором ответили Рон и Драко, переглянулись с одинаковым отвращением и тут же отвернулись. Невилл вздохнул и распределил их в пары. Гарри и Драко. Разумеется. — Только попробуй испортить мою лилию, Поттер, — процедил Драко, беря горшок. — Эти растения стоят больше, чем вся твоя сейфовая ячейка. — Моя ячейка, между прочим, полна золота. Ты в курсе, я Блэковское наследство получил? Драко замер. Медленно поднял глаза. — Ты... что? — Ага. Сириус мне всё оставил. Дом на Гриммо, деньги, артефакты. — Гарри не удержался от ухмылки. — Так что теперь я технически твой дальний родственник и владелец половины того, что твоя семья пыталась купить веками. Лицо Драко вытянулось. Потом на нём отразилась такая сложная гамма чувств — ярость, неверие, горькая ирония, — что Гарри почти пожалел о сказанном. — Поттер... — выдохнул он. — Блэковское наследство. Тебе. Конечно. Ну, разумеется. Потому что ты, мать твою, Поттер, и тебе всё достаётся просто за то, что ты дышишь. — Я не просил... — О, заткнись! — Лилия в горшке завибрировала, издав тонкий писк. Драко взял себя в руки, понизил голос: — Ты не просил. Ты никогда не просишь. Тебе просто падает в руки. Победа над Тёмным Лордом. Любовь всей магической Британии. Наследство моих предков. Что дальше, Поттер? Моя мантия? Мой дом? Моя мать, может, тоже тебе отойдёт по завещанию? — Твоя мать — не собственность, чтобы «отходить», — резко ответил Гарри, чувствуя, как внутри закипает злость. — И, знаешь, я бы с радостью отдал тебе все эти «подарки судьбы» в обмен на то, чтобы мои родители были живы. Но ты этого не понимаешь. Повисла тишина. Лилия в горшке дрожала и тихо поскуливала. Остальные ученики косились, делая вид, что заняты делом. Драко смотрел на Гарри, и в его глазах что-то ломалось — старая, выстроенная годами конструкция из презрения и зависти. — Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Один-ноль в твою пользу. Счастлив? — Я не веду счёт, — ответил Гарри устало. — А зря. Я веду. И ты выигрываешь с разгромным счётом, Поттер. С разгромным. Он отвернулся к лилии и начал пересаживать её, больше не говоря ни слова. Но Гарри заметил, как пальцы чуть дрожали, когда он поправлял стебель, и как челюсть была сжата до скрежета. Вечером в их комнате было особенно тихо. Рон с Ноттом играли в шахматы — на удивление мирно. Драко лежал на кровати, занавесившись пологом, и не подавал признаков жизни. Гарри не выдержал. Подошёл, отдёрнул край ткани. — Малфой. — Проваливай. — Я... извини. За Блэковское наследство. Я не хотел, чтобы это звучало как издёвка. Драко сел, взъерошенный, злой, прекрасный в своей ярости, как падший ангел. Несколько секунд он просто смотрел на Гарри — тяжёлым, немигающим взглядом, в котором застарелая ненависть мешалась с чем-то острым и почти безумным. — Извини? — переспросил он, и голос его был тих, но звенел от едва сдерживаемой ярости. — Ты, блядь, серьёзно? Сначала ты втаптываешь меня в грязь, напоминая, что даже мёртвые Блэки предпочли тебя мне, а потом приходишь с лицом раскаявшейся овцы и ждёшь, что я скажу «ой, спасибо, Поттер, давай обнимемся»? — Я не... — Заткнись. — Драко выставил ладонь вперёд, не давая Гарри вставить ни слова. — Ты понятия не имеешь, каково это. Ты не просто получил наследство. Ты получил подтверждение того, что я — пустое место. Даже Нарцисса, моя собственная мать, Блэк по крови, — ты и её забрал, да? Она теперь перед тобой в долгу, потому что ты «спас» нас на суде. Вся моя семья перед тобой в долгу. И ты приходишь извиняться? Ты хочешь, чтобы я тебя простил? Чтобы я сдох от благодарности? Он поднялся с кровати, оказавшись вплотную к Гарри. Лунный свет из окна резанул по острым скулам, по бледному лицу, на котором горели одни только глаза — серые, холодные, полные такого яда, что Гарри невольно отшатнулся на полшага. — Ты — ходячее несчастье, Поттер, — процедил Драко, чеканя каждое слово. — Все, кто пытались быть к тебе ближе, либо мертвы, либо искалечены. Ты думаешь, я хочу пополнить этот список? Думаешь, я мечтаю стать очередной печальной главой в биографии великого героя? — Я не считаю тебя главой, — тихо ответил Гарри, чувствуя, как внутри закипает ответная злость. — О, правда? А кем ты меня считаешь? — Драко криво усмехнулся, и улыбка эта была страшнее любого проклятия. — Другом? Любовником? Может, ты уже придумал, как спасёшь меня, бедного, запутавшегося хорька, и мы уедем в закат на твоей «Молнии»? — Я не хочу тебя спасать. Я просто устал от того, что мы грызёмся каждую минуту. — А мне насрать, от чего ты устал! — вдруг взорвался Драко, и от его крика полог за его спиной взметнулся вверх, словно от порыва ветра. — Ты, мать твою, понятия не имеешь, что такое усталость! Ты не стоял в мэноре, пока твоя мать корчится от Круциатуса! Ты не видел, как твой отец теряет всё, что строил поколениями! Ты не ходил по этому замку с Меткой, которая жжёт каждую секунду, и не знал, что завтра тебе прикажут убить кого-то из твоих же однокурсников! Он выдохнул, провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него воспоминания. — Ты ничего не знаешь, Поттер. И когда ты приходишь со своими извинениями, ты просто соль сыплешь на рану. Потому что каждое твоё слово — напоминание о том, что ты победил. Всегда. Во всём. А я — просто осколок того, что ты разнёс вдребезги. Гарри стоял, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. — Значит, я для тебя — только это? — спросил он, и в его голосе тоже зазвенела сталь. — Воплощение твоего поражения? Ты семь лет мерился со мной всем, чем можно, а когда проиграл — теперь просто ненавидишь за то, что я существую? — Именно! — выкрикнул Драко. — Именно, блядь! Ты существуешь — и этого достаточно, чтобы всё в моей жизни пошло под откос! Ты дышишь, а я задыхаюсь! Ты улыбаешься, а я вижу в этом только то, что у меня украли! Он с силой толкнул Гарри в плечо — не магией, просто ладонью, но так, что тот отступил на шаг. — Убирайся, — прошипел Драко. — С моей кровати. Из моей жизни. И не смей больше приходить с этим дерьмом. Ты мне не друг, не психотерапевт и не любовник. Ты — просто сосед по комнате, которого я вынужден терпеть. И точка. За пологом воцарилась мёртвая тишина. Даже Рон с Ноттом застыли — шахматная партия была забыта. Гарри посмотрел на Драко — на его дрожащие от напряжения плечи, на побелевшие костяшки пальцев, на глаза, в которых ярость плескалась пополам с чем-то до боли уязвимым, запрятанным глубоко, под ледяной коркой. — Хорошо, — сказал Гарри, и собственный голос показался ему чужим. — Как скажешь, Малфой. Просто сосед. Так даже проще. Он развернулся и, не оглядываясь, отошёл к своей кровати. Резким движением задёрнул полог, отрезая себя от комнаты, от слизеринцев, от всего мира. В ту ночь Гарри долго лежал без сна, глядя в потолок и переваривая каждое слово, брошенное ему в лицо. И злился — не столько на Драко, сколько на себя. За то, что полез. За то, что поверил, будто между ними может быть что-то, кроме ненависти. Драко тоже не спал. Сидел в темноте, прижавшись спиной к изголовью, и ненавидел — Гарри, себя, весь этот чёртов замок. Но больше всего ненавидел то, что где-то глубоко внутри, под слоями ярости, всё ещё теплилась дурацкая, идиотская мысль: «А ведь он пришёл. Он действительно пришёл извиниться». И от этой мысли становилось тошно, потому что признать её — значило признать и то, что Поттер ему небезразличен. А этого Драко позволить себе не мог. Пока что. Возможно, никогда.