Притяжение вопреки

Май всё длился — бесконечный, душный, пропитанный запахом скошенной травы и приближающихся экзаменов. Для всего Хогвартса это было время надежд: ещё чуть-чуть — и лето, свобода, каникулы. Но для Гарри Поттера май стал месяцем, когда он научился не чувствовать. Он больше не смотрел на Драко. Не следил за ним взглядом, не ждал его в коридорах, не замирал при звуке его шагов. Если они оказывались рядом — а это случалось неизбежно, они всё ещё жили в одной комнате, — Гарри проходил мимо, как проходят мимо пустого стула. Без злости, без обиды, без чего бы то ни было. Просто мимо. Рон называл это «режимом призрака». Гермиона никак это не называла, только смотрела с тихой тревогой, которая бесила Гарри больше всего. Он не хотел тревоги. Не хотел сочувствия. Он хотел, чтобы его оставили в покое, и он добился этого — с головой ушёл в учёбу, в тренировки, в подготовку к экзаменам, которые маячили на горизонте. А что насчет Драко?..Драко смотрел. Смотрел, как Гарри больше не смотрит. Как он проходит мимо, не замедляя шага. Как он сидит за столом, уткнувшись в учебник, и не поднимает головы, даже когда Драко нарочно роняет книгу или гремит дверцей шкафа. Как он смеётся — редко, скупо, — но никогда в его присутствии. Как он живёт своей жизнью — тихой, сосредоточенной, пустой, — из которой Драко сам себя вычеркнул. Первые дни после того разговора в библиотеке Драко ещё хорохорился. Он убеждал себя, что это к лучшему. Что безопасность важнее. Что Гарри — просто привычка, от которой нужно избавиться. Но шли дни, а Гарри не подходил. Не пытался. Даже не смотрел. И Драко вдруг осознал — с холодящей, тошнотворной ясностью, — что он перешёл черту. Что его слова были не просто защитой. Они были оружием. И он ударил так сильно, что Гарри перестал истекать кровью. Он просто... закрылся. Замкнулся. Перестал чувствовать то, что причиняло боль. И Драко, который всегда гордился своей способностью держать людей на расстоянии, впервые в жизни понял, каково это — когда расстояние становится непреодолимым. Их столкнула Спраут. Буквально. На травологии она объявила, что восьмикурсники будут работать над совместным проектом — гибридной мандрагорой, требующей круглосуточного наблюдения в течение трёх дней, — и разбила их на пары по старому, проверенному принципу: «кого Мерлин пошлёт». Мерлин, как обычно, обладал отвратительным чувством юмора. — Поттер и Малфой, — объявила она, сверившись со списком. — Вы будете работать в теплице номер четыре. График дежурств на доске. И попробуйте хотя бы раз не разнести теплицу. У меня до сих пор кактусы нервничают после вашего прошлого совместного проекта. Гарри ничего не сказал. Просто кивнул и отошёл к доске, чтобы записать время. Драко стоял, глядя ему в спину, и чувствовал, как внутри закипает что-то среднее между надеждой и ужасом. Три дня. Три дня вдвоём в одной теплице. Раньше он бы использовал это для очередной порции колкостей. Раньше они бы уже обменивались ядовитыми комментариями, балансируя на грани флирта и драки. Но теперь Гарри даже не повернулся. Их первое дежурство выпало на вечер. Теплица номер четыре была душной и влажной, наполненной запахом земли, удобрений и чего-то сладковатого, что источала гибридная мандрагора. Гарри пришёл на пять минут раньше и уже проверял показатели влажности, когда Драко переступил порог. Он даже не обернулся на звук шагов. — Мандрагора в порядке, — сказал Гарри, не поднимая головы. — Влажность в норме, температура в норме. Я записал показатели в журнал. Драко стоял у двери, не зная, что делать. Обычно он начинал первым — с какой-нибудь колкости, провокации, чего угодно, лишь бы привлечь внимание. Но сейчас ему казалось, что любое слово разобьётся о эту ледяную стену и осыплется осколками к его ногам. — Я вижу, ты стал образцовым учеником, — произнёс он наконец, стараясь, чтобы голос звучал как обычно — лениво, ядовито, снисходительно. — МакГонагалл, наверное, плачет от умиления. — Возможно. — Гарри пожал плечами и продолжил что-то записывать. — Ты даже не спросишь, как у меня дела? — Драко шагнул ближе, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Или ты теперь выше этого? Выше меня? — Тебе есть до этого дело? Вопрос прозвучал ровно, без эмоций, как если бы Гарри спрашивал о погоде. Драко почувствовал, как внутри что-то сжимается. — Нет, — солгал он. — Просто интересно, как долго ты сможешь изображать из себя статую. У тебя неплохо получается. Почти как у меня. Но я практиковался годами, а ты — всего пару недель. Любитель. Гарри наконец поднял голову и посмотрел на него. В его глазах не было ничего — ни злости, ни обиды, ни даже скуки. Просто пустота. Такая же пустота, какую Драко сам показывал ему все эти дни. И в этот момент Драко понял, что это — самое страшное, что он видел в своей жизни. Потому что он узнал этот взгляд. Это был его собственный взгляд. — Я не изображаю статую, — сказал Гарри спокойно. — Я просто перестал делать то, что не имеет смысла. У нас общий проект. Мы должны наблюдать за мандрагорой. Давай сосредоточимся на этом. Он отвернулся и снова уткнулся в журнал. Драко стоял как громом поражённый. Слова застряли в горле — колкие, ядовитые, отчаянные слова, которые он так хорошо умел использовать. Но сейчас они казались бесполезными. Гарри не вёлся. Гарри не реагировал. Гарри просто... не пускал его внутрь. Три дня длились бесконечно. Они приходили в теплицу по очереди, менялись у журнала, обменивались сухими отчётами. Гарри был вежлив, холоден и совершенно непробиваем. Он отвечал на вопросы, если они касались мандрагоры, и молчал, если Драко пытался заговорить о чём-то другом. Ни разу он не повысил голос. Ни разу не бросил ответную колкость. Ни разу не дал Драко того, чего тот втайне желал — хоть какой-то эмоции, хоть какого-то признака того, что ему всё ещё не всё равно. На третий вечер Драко сломался. Они заканчивали последний обход. Мандрагора успешно прошла критическую фазу цветения, и Спраут, сияя, объявила, что проект можно считать завершённым. Гарри собрал свои записи и направился к выходу, даже не взглянув на Драко. — Поттер. Гарри остановился, но не обернулся. — Что? Драко сглотнул. Он не знал, что сказать. Вернее, знал, но слова, которые он хотел произнести, были чужими, неправильными, невозможными. «Прости». «Я был дураком». «Ты нужен мне». Вместо этого он произнёс: — Неужели даже не заговоришь со мной? Тишина. Долгая, вязкая тишина, в которой было слышно только тихое гудение магических ламп. — Я обещал тебе это, — ответил Гарри, и его голос был таким же ровным, как линия горизонта. — Я сказал, что больше не подойду. Что больше не буду пытаться. Я держу слово. — И что, вот так всё закончится? — Драко шагнул ближе, и его голос дрогнул против воли. — Ты просто... перестанешь? После всего, что было? — После всего, что было, — повторил Гарри, и в его голосе впервые за долгое время прорезалось что-то живое — не злость, нет, скорее бесконечная, выжженная усталость, — ты сказал, что я был просто развлечением. Просто проектом. Просто именем в списке. Ты сам этого хотел, Малфой. Ты сам меня вычеркнул. Я просто принял это. — Я не... — Что? — Гарри наконец повернулся, и Драко увидел его глаза. В них больше не было пустоты. В них была боль — старая, запрятанная глубоко, но всё ещё живая. — Ты не что? Не хотел этого? Ты говорил мне, что я ничего для тебя не значу. Ты говорил, что я был просто удобным. Ты говорил, что до меня были другие и после меня будут другие. Ты врал? Драко открыл рот, но слова застряли в горле. Он должен был сказать «да». Должен был признать, что врал, что каждое слово было ложью, что он просто боялся. Но язык не слушался. Гордость — проклятая, въевшаяся в кости малфоевская гордость — держала его за горло. Гарри посмотрел на него ещё секунду. Затем кивнул — скорее себе, чем ему. — Я так и думал. Он развернулся и вышел из теплицы. Драко остался один. Влажный воздух давил на плечи, сладковатый запах мандрагоры вызывал тошноту, а в голове билась одна-единственная мысль: он только что упустил свой последний шанс. Гарри спросил его — дал ему возможность сказать правду. А он промолчал. Потому что Малфои не признают ошибок. Потому что Малфои не извиняются. Потому что Малфои всегда делают правильный выбор. Драко опустился на перевёрнутый ящик для рассады и закрыл лицо руками. Правильный выбор. Вот, значит, как он выглядит. Вот, значит, как он ощущается. Как пустота в груди. Как тишина после ухода человека, который был единственным, кто заглянул за маску и не отшатнулся. Как осознание того, что ты разрушил всё своими руками, и теперь уже ничего не исправить. Он не плакал. Малфои не плачут. Но если бы кто-то заглянул сейчас в теплицу номер четыре, он увидел бы не надменного аристократа, а сломленного мальчишку, который только что понял, что самое ценное в его жизни только что ушло — и больше не вернётся. Потому что Гарри Поттер держит слово. И он сказал, что больше не подойдёт. И Драко ему поверил.