Генезис. Том 3.

4 января 1989 года. Брукфилд. Особняк «Генезис». 8 часов утра. Особняк «Генезис» просыпался медленно, как старый зверь, который не привык к теплу, но начал его узнавать. Солнце — бледное, январское — пробивалось сквозь затянутые морозным узором окна, разбиваясь на тысячи тусклых искр в пыльном воздухе. В гостиной всё ещё пахло дымом от камина, который догорал до углей, и мятным чаем, который София заварила под утро, когда Джек вернулся. На диване, укрывшись ворохом пледов, спали Макс и Дженни. Макс — на спине, раскинув руки, как будто даже во сне защищал пространство вокруг себя. Дженни прижималась к его плечу, и её лицо, обычно напряжённое, было спокойным. Рядом с ними, в кресле, свернулась калачиком Лиза. Её правая рука в гипсе лежала поверх пледа, левая — сжимала блокнот, который она так и не выпустила, даже когда уснула. Эмма исчезла — наверное, ушла на кухню или на крыльцо, подышать холодным воздухом, которым она теперь дышала без сигарет. Артур не спал. Он сидел на подоконнике в гостиной, прижавшись спиной к холодному стеклу, и смотрел на улицу. Снег перестал, небо очистилось, и Брукфилд лежал под ним белый, тихий, почти неподвижный. На холме, за голыми ветвями старых клёнов, виднелся силуэт особняка — их убежище, их дом. Джек сидел у камина, привалившись спиной к тёплому кирпичу, и смотрел на свои руки. Он делал это уже час. Просто смотрел, как пальцы сжимаются и разжимаются, как по коже бегут мурашки, как бьётся пульс под тонкой кожей запястья. Обычные руки. Человеческие. — Ты уже час на них смотришь, — сказал Артур, не оборачиваясь. — Я проверяю, — ответил Джек. Голос был тихим, но ровным. — Они мои. — Они всегда были твои. — Нет, — Джек покачал головой. — Раньше они были его. Я просто ими пользовался. А теперь… — он сжал кулак, и на мгновение в воздухе вокруг его пальцев пробежала едва заметная рябь, как от жара над асфальтом. — Теперь они мои. Артур повернулся. Посмотрел на рябь, которая уже исчезла, и ничего не сказал. Просто кивнул. На кухне загремела посуда. София Волкер, в старом фартуке поверх домашнего платья, с засученными рукавами, ставила на стол тарелки. Она двигалась быстро, но без суеты, как человек, который привык кормить много ртов. На плите шипела яичница, в чайнике заваривался чай, на тарелке уже лежала стопка блинов, накрытая полотенцем, чтобы не остыли. — Подъём, мои хорошие! — сказала она, не повышая голоса. — Завтрак через пять минут. Кто не умоется — не получит блинов. Макс заворочался на диване, открыл один глаз, увидел блины — и сел мгновенно, как по команде. — Блины? — спросил он хрипло. — Блины, — подтвердила София. — С мёдом и сметаной. И чай. И яичница. Иди умойся. Макс не заставил себя просить дважды. Через минуту в ванной зашумела вода, и оттуда донеслось его приглушённое бормотание — то ли песня, то ли просто звуки, которые он издавал, когда был счастлив. Дженни проснулась следом. Села, потянулась, хрустнув позвоночником. Увидела Джека у камина — замерла на мгновение, как будто проверяла, не снится ли ей это. Потом улыбнулась — той улыбкой, которой она не улыбалась три года, — и подошла к нему. — Ты спишь? — спросила она, садясь на пол рядом. — Нет, — ответил Джек. — Не могу. Боюсь, что если засну, проснусь там. Дженни положила голову ему на плечо. — Не проснёшься, — сказала она. — Ты дома. Лиза проснулась последней. Она всегда просыпалась медленно, как будто сопротивлялась уходу из мира снов. Но сегодня, когда она открыла глаза и увидела Джека, её лицо осветилось — и она улыбнулась. Тихо, без слов. Просто улыбнулась, как улыбаются тем, кого ждали очень долго. — Доброе утро, — сказал Джек. — Доброе утро, — ответила Лиза. Она поднялась, оставила блокнот на кресле, подошла к нему и коснулась его плеча. Легко, как будто проверяла, настоящий ли он. — Ты тёплый, — сказала она. — Я всегда был тёплым, — ответил Джек. — Просто ты не могла ко мне прикоснуться. Лиза кивнула. Она знала, что он прав. Раньше, когда он был якорем, его кожа была холодной — такой холодной, что прикосновение к ней оставляло ощущение, будто держишь лёд. Теперь он был просто человеком. Тёплым, живым, настоящим. София позвала всех к столу. Они расселись на кухне — большой, светлой, с высокими окнами, выходящими на задний двор. За окнами лежал снег, белый и чистый, как в детстве. На столе дымились тарелки, пахло мёдом, сметаной, жареным маслом и ещё чем-то домашним, что невозможно было описать словами. — Ешьте, — сказала София, садясь во главе стола. — Все ешьте. Ты, Джек, особенно. Ты худой, как щепка. — Я не голоден, — начал Джек. — Все так говорят, — перебила София, пододвигая ему тарелку с блинами. — А потом едят. Ешь, я сказала. Джек взял вилку. Отрезал кусочек блина, обмакнул в сметану, поднёс ко рту. Прожевал. Проглотил. Вкуса не было. Он замер. Смотрел на блин, на вилку, на свои руки. Вкуса не было. Как тогда, три года назад, когда он впервые перестал чувствовать еду. — Вкуса нет? — тихо спросила Лиза, сидевшая рядом. — Нет, — ответил Джек. — Это пройдёт, — сказала София, не повышая голоса. — Твоё тело привыкло не чувствовать. Оно отвыкало три года. Привыкать будет не меньше. Ешь. Вкус вернётся. Джек посмотрел на неё. Она говорила так, будто знала это наверняка. Будто уже проходила через такое. — Откуда вы знаете? — спросил он. — Я мать, — ответила София. — Я всё знаю. Он не стал спорить. Просто продолжил есть. И через несколько минут, когда он откусил ещё кусочек, он почувствовал — слабо, едва заметно, но почувствовал. Мёд. Сметана. Тёплое, маслянистое тесто. Вкус. Он поднял глаза на Софию. Она улыбалась. — Видишь, — сказала она. — Всё возвращается. После завтрака все разошлись по своим делам. Макс ушёл в подвал проверять оружие — старый нож, который он точил по ночам, когда не мог уснуть. Дженни и Эмма устроились в гостиной у камина — Эмма читала, Дженни перебирала свои рисунки. Лиза сидела в своей комнате на втором этаже, сжимая в левой руке карандаш, и пыталась нарисовать портрет Джека. У неё не получалось. Не потому что она разучилась рисовать. Она рисовала каждый день, левой рукой, и линии становились всё ровнее, увереннее. Проблема была в другом — она пыталась нарисовать его таким, каким он был раньше, до особняка, до Кроули, до всего. Но он изменился. Не внешне — внутри. Его глаза были теми же, разноцветными, но в них появилось что-то новое. Что-то, что она не могла уловить карандашом. Она отложила рисунок и вышла в коридор. В конце коридора, у окна, стоял Артур. Он смотрел на холм, где чернел силуэт особняка. На фоне белого снега он казался чёрным пятном, ранкой на теле города, которая не заживала. — Ты спишь? — спросила Лиза, подходя. — Нет, — ответил Артур. — Не могу. — Тоже боишься, что если заснёшь, он уйдёт? — Нет. Я боюсь, что если засну, он вернётся. Тот клоун. Не сюда, в меня. Я боюсь, что это не конец. — Это конец, — сказала Лиза. — Джек запечатал его. Он сказал. — Он сказал, что запечатал. Но мы не знаем, что будет, когда печать начнёт слабеть. — Мы будем рядом, — сказала Лиза. — Мы всегда будем рядом. Артур повернулся к ней. Посмотрел на её бледное лицо, на левую руку, сжимающую блокнот, на правую, в гипсе, которая уже почти не болела, но всё ещё не слушалась. Она изменилась за эти три года. Стала старше. Сильнее. Жёстче. — Я знаю, — сказал он. — Поэтому я и не боюсь. Они стояли у окна, глядя на заснеженный Брукфилд. Город просыпался — из труб шёл дым, по улицам ехали редкие машины, кто-то выгуливал собаку. Нормальная жизнь. Простая. Обычная. Но они уже не были обычными. 4 января 1989 года. Брукфилд. Особняк «Генезис». 2 часа дня. После обеда все собрались в гостиной. София принесла чайник и печенье, устроилась в кресле у камина и смотрела на них — на этих детей, которые стали её семьёй. — Нам нужно поговорить, — сказал Артур. — О том, что дальше. — Что значит «дальше»? — спросил Макс. — Мы победили. Кроули запечатан. Можно жить спокойно. — Нельзя, — сказала Дженни. — Мы знаем, что он не один. Она достала из кармана кольцо с буквой «Б» — то самое, которое носила всё это время. Оно пульсировало тусклым, едва заметным светом. — Оно греется, — сказала она. — Всё сильнее. Когда я была в Детройте, оно почти не светилось. А сейчас — посмотри. Она протянула кольцо. Металл действительно был тёплым, почти горячим. — Это не просто кольцо, — сказала Лиза. — Это связь. С чем-то. — С чем? — спросил Макс. — Не знаю. Но я чувствую, что оно связано с моей семьёй. С Мартой Брукс. С моей матерью. И с тем, что происходит сейчас. Она рассказала им то, что узнала за последние несколько месяцев. О том, как копалась в архивах, как находила старые письма, как пыталась понять, что случилось с её матерью. О том, что Дженнифер Брукс не просто погибла — её убили. И что кольцо было ключом к чему-то большему. — Я думаю, оно связано с теми, кто запечатывает Пожирателей, — сказала она. — С Хранителями. — Мы и так знаем, что ты Хранительница, — сказал Артур. — Нет. — Дженни покачала головой. — Я не просто Хранительница. Я — последняя. Последняя из рода Бруксов, кто может использовать эту силу. Она подняла кольцо к свету. Металл блеснул тускло, и на мгновение в глубине камня мелькнула искра — красная, как кровь. — Если я погибну, — сказала она, — эта сила исчезнет. И никто не сможет запечатать новых Пожирателей. В комнате повисла тишина. Только огонь в камине потрескивал, да за окном завывал ветер. — Мы не дадим тебе погибнуть, — сказал Макс. — Ты не можешь этого обещать, — ответила Дженни. — Но я хочу, чтобы вы знали. Если что-то случится, кольцо нужно будет передать. Тому, кто сможет им пользоваться. — Кому? — спросила Эмма. Дженни посмотрела на неё долгим взглядом. Потом на Лизу. Потом на Джека. — Я не знаю, — сказала она. — Но я надеюсь, что это не понадобится. Она спрятала кольцо в карман. Никто не сказал ни слова. Джек сидел в углу и слушал. Он слышал их голоса, их страхи, их надежды. Он знал, что они правы — это не конец. Это просто передышка. Но сегодня, в этот момент, он мог просто сидеть и слушать. Мог смотреть на огонь, на их лица, на снег за окном. Мог дышать. Мог быть собой. И этого было достаточно. 4 января 1989 года. Брукфилд. Особняк «Генезис». Вечер. Когда стемнело, София зажгла свечи. Они стояли на подоконниках, на столе, на каминной полке, и их дрожащий свет отражался в стёклах, создавая иллюзию тепла и уюта. Все сидели в гостиной. Кто-то читал, кто-то молчал, кто-то просто смотрел в огонь. Никто не говорил о том, что случилось, и о том, что будет. Просто были вместе. Джек сидел у камина, привалившись спиной к тёплому кирпичу. Рядом, на полу, сидела Лиза и рисовала — теперь не его, а просто огонь, его языки, его тени. Джек смотрел, как карандаш скользит по бумаге, как линии складываются в формы, как рождается что-то новое. — Ты научилась рисовать левой, — сказал он. — Пришлось, — ответила Лиза. — Правая больше не слушается. — Она слушается. Просто медленно. — Может быть. Она отложила карандаш, посмотрела на рисунок. Огонь получился живым, настоящим, почти тёплым. — Знаешь, — сказала она, — когда я была маленькой, я думала, что страшные вещи случаются только в сказках. Что если ты хороший и добрый — ничего плохого с тобой не случится. — А теперь? — Теперь я знаю, что это не так. Но я также знаю, что если ты не один — можно пережить всё. Она взяла его за руку. Пальцы у неё были холодными, но сжимала она крепко. — Ты не один, — сказала она. — Я знаю, — ответил Джек. Они сидели у камина, держась за руки, и смотрели, как пламя танцует на стенах. Где-то наверху Макс и Дженни играли в карты, и оттуда доносился их смех — редкий, но настоящий. Эмма сидела на подоконнике и смотрела в ночное небо, но на этот раз без сигареты. София вышла из кухни, держа в руках поднос с горячим шоколадом. Поставила перед каждым. — Пейте, — сказала она. — Это согревает. Она села в своё кресло, взяла свою кружку и посмотрела на них — на этих детей, которые стали её семьёй. На их лица, на их руки, на их глаза. — Вы мои хорошие, — сказала она. — Вы справились. Никто не ответил. Не нужно было. Они знали, что она права. И они знали, что это не конец. Но сегодня, в этот вечер, они могли просто быть вместе. Джек смотрел на огонь и чувствовал тепло. Не то, которое давал камин — другое. То, которое шло от них, от их присутствия, от того, что они были рядом. Он больше не был один. Он был дома.