Тени Оазиса

Часть содержит явные и подробные сцены сексуального характера, включая описание первого и последующего сексуального контакта между персонажами, а также сцены, связанные с ревностью, психологическим давлением и эмоциональной уязвимостью на фоне асимметричных властных отношений. Присутствуют темы: зависимость, страх, потеря контроля, собственничество и формирование травматической привязанности.

***

      Дверь в личные покои Мори закрылась с глухим, мягким щелчком, отсекая фальшивый блеск праздника. Здесь, в святая святых, царила иная тишина — густая, усталая, но живая. Воздух пах старыми книгами, дубом, горьковатыми травами и тем уникальным, холодным ароматом, что исходил от самого хозяина.       Мори не зажёг все светильники. Лишь один, на столе, отбрасывал колеблющийся ореол света. Он сбросил парадный камзол, остался в простой тёмной рубашке, и на мгновение позволил плечам опуститься. Не было больше нужды держать железную выправку. Исчезла маска, и под ней проступила усталость — глубокая, накопившаяся за дни, полные Оверлордов и их капризов.       Иван замер у двери, не решаясь пройти дальше. Его собственная маска «идеального слуги» треснула. После всех консультаций, взглядов, прикосновений, после того, как Альбеда лезла в его голову, а Бабилус сжал в своих объятиях, а Демиург смотрел из тени так, будто уже обладал и пожирал, — Иван чувствовал себя живой мишенью, которую нарисовали красной краской в центре, на всю доску.       — Ну? — голос Мори прозвучал хрипло, без прикрас. — Твой анализ. Что видел, что слышал? Хотя, подожди… Подходи. Садись. Выпей сначала.       Он кивнул на низкий столик, где дымился знакомый глиняный чайник. Иван прошёл в глубь комнаты, опустился в кресло напротив и взял глиняную чашку. Травяной настой оказался горьковатым, с нотками мяты, мелиссы и чего-то тёплого, расслабляющего — того, что должно было снять напряжение, успокоить нервы. Иван сделал глоток, другой. Мори налил и себе, сел напротив, откинувшись на спинку. Хвост его спокойно лежал на полу, но кончик едва заметно подрагивал.       Тишина была не тяжёлой, а выжидающей. Как перед докладом на поле боя, но с приятным для души затишьем.       — Ну, теперь рассказывай, — произнёс Мори, помешивая свой чай. — Что видел? Что слышал? Как они себя вели с тобой сегодня? Как можно подробнее. Не упускай деталей.       Иван сделал ещё глоток. Тепло разливалось по животу, снимая спазмы, расслабляя затекшие плечи. Язык обрёл подвижность, и слова потекли — сначала спокойно, потом всё более устало, без обычных фильтров.       — Кажется, они вас боятся, — начал он. — Не как угрозу физическую. Скорее… боятся, что вы не вписываетесь в их порядки. Что создали что-то, что им не подвластно.       — М? Конкретнее, — Мори смотрел на него поверх своей кружки. Медные глаза были спокойны, но в их глубине уже начинала разгораться искра внимания.       — Как сказать… Если говорить конкретно со стороны послов, то получается такая картина. Дирл видит в вас вызов иерархии его господина. Кальк не понимает вашей экономики и подозревает скрытые схемы, а может, и махинации. — Иван усмехнулся своим же словам, ведь сам работал в этом месте. — Леди Гнев… она видит в вас контролируемую силу, которая противоречит её природе, её пониманию. Она ищет слабину, чтобы взломать этот контроль. Каждый раз, когда она на меня смотрит, мне кажется, она ищет, за что зацепиться. Где я сломаюсь. Это немного раздражает. Особенно когда она касается, не притрагиваясь, якобы помочь…       Мори кивнул, отпивая чай. Ничего не сказал, но хвост его на секунду замер.       — Эхо, — продолжил Иван, — ему просто хочется того, что у вас есть. Вашего спокойствия, вашей выдержки, вашего… вашего «Оазиса». Он будет пытаться либо украсть источник, либо испортить. Он уже пытался увести меня сегодня, когда я нёс фрукты для Оверлорда Соля. Сказал, что «хозяин желает меня видеть». Демиург, видите ли, хотел обсудить качество воздуха.       — Качество воздуха, — повторил Мори, и в его голосе скользнула тень насмешки. — Удобный и смешной предлог.       — Неудобный, и ни капельки не смешной… — поправил Иван, говоря с Мори как равный. — Потому что пришлось идти. И там, в темноте… он смотрел. Просто смотрел. И говорил, что «знания можно выучить или вынуть». Дословно. Сказал, что ценит детали, которые можно встроить в его механизм. А потом разрешил мне проверить вентиляцию, хотя там не было никакой вони. Он соврал. Просто хотел посмотреть, как я буду стоять перед ним в темноте.       Хвост Мори дёрнулся — коротко, резко, как удар.       — А Лига просто наблюдает, — закончил Иван, не заметив этого движения. — Но от её наблюдения — напряжённее всего. Она зарисовывает всё. Меня. Вас. Оверлордов. Схемы, взгляды, моменты. У неё в блокноте я уже не слуга, а символ Сладострастия. Окружённый трубами, волнами и чьими-то пристальными глазами. Кажется, там была и картинка, где я в центре множества рук…       — Лига ищет не мотивы, а изъян в системе, — тихо произнёс Мори, прикрыв глаза. — Слабое звено. И она уже нашла его. Вернее, мы дали ей это увидеть.       — Меня, — усмехнулся Иван горько и допил остатки чая.       Наступила пауза. Иван поставил пустую чашку на стол, потёр переносицу. Чай снял напряжение с мышц, но не с души. Слова лились всё свободнее, и он не замечал, как каждое новое имя действует на сидящего напротив.       — А Альбеда? — спросил Мори. Голос его был по-прежнему ровным, но в нём появилась едва уловимая, новая нота. Что-то острое, как лезвие, спрятанное в рукаве. — Что она говорила? Вернее, как смотрела?       Иван поёжился, вспоминая, вжимаясь в кресло. Веранда, закат, томный голос и пальцы, касающиеся подбородка.       — Вы же были там… Эх… Она сказала, что я — «чистый лист». И что на меня «уже посмотрели, оценили, позавидовали». Она… она хотела, чтобы я для неё кое-что сделал. Я едва вышел, Мори. Она… она меня почти взяла. Я видел картинки. Запретные. Она лезла в голову.       — Что за картинки? — Мори отставил свою кружку. Движение было медленным, но в нём чувствовалась сдерживаемая сила. — Что ты там видел, Иван?       — Не важно, — отвёл взгляд тот. — Я вышел. Вы приказали — я подчинился. Она отпустила. Но её взгляд… он остался.       — Ты не ответил на вопрос, — Мори подался вперёд. Медные глаза теперь не просто смотрели — они сканировали, рентгенили, выворачивали наизнанку. — Мы договорились быть честными друг с другом, чтобы всё получилось. Что она тебе показала? Или кого?       — Я не хочу об этом говорить. — Иван поднял на него свои белые глаза, и в них была мольба. — Она просто показала, что может. И всё. Проверка на устойчивость. Точка напряжения. Как вы и просили.       — Я просил контролируемые точки, — тихо сказал Мори. — А она вошла к тебе в голову. Это не контроль. Это вторжение.       Тишина стала густой, как смола. Мори смотрел на Ивана, и его хвост теперь бил по полу — медленно, ритмично, как маятник перед бурей. Иван же, поджав губы, смотрел на него не отводя глаз.       — А Айда? — продолжил он, решив ненадолго отступить, но позже вернуться к этому вопросу. В его голосе зазвучала сталь. — Что хотела Оверлорд Жадности?       Иван выдохнул, чуть расслабившись. Он потёр виски, собираясь с мыслями.       — Спрашивала про теплоотдачу угля. И про стоимость доставки в разные круги. Я честно сказал, что не знаю. Она… назвала это рациональным. Сказала, что слуги Мори интереснее, чем его счета. И что это не комплимент, а наблюдение.       — Наблюдение, — повторил Мори, и в его голосе скользнула насмешка. — У Айды вечно всё наблюдение. Она оценивает всех как активы. Включая тебя. Что-то ещё?       — Она сказала, что в следующий раз, если вы спросите, почему она задерживается в ваших владениях дольше необходимого, я должен передать ей правду: что слуги Мори интереснее, чем его счета. — Иван усмехнулся уголком губ. — Потом добавила, что это не комплимент. И ушла. Всё.       Хвост Мори ударил по полу — один раз, коротко, хлёстко, как удар кнута.       — А Зэзил? — спросил он, и его голос стал тише, но от этого стало только жутче. — Что требовал этот перфекционист?       — Ничего. — Иван поморщился, вспоминая холодные зелёные глаза и сложенные крылья цвета воронова крыла. — Стоял и смотрел. Долго. Молча. А потом устроил монолог. Сам спросил и сам ответил. Спросил про вазу — почему я её так поставил. Потом сказал, что мои руки знают толк в металле. Что это… любопытно.       — Твои руки, — медленно повторил Мори, и в его голосе прозвучало что-то новое. Острое. Опасное. — Он сказал, что твои руки знают толк в металле. И смотрел на них?       — На них. И на лицо. Он… он сказал, что я аномалия. Живая, дышащая, говорящая на техническом языке аномалия. И что это редкое качество. — Иван вздохнул, потёр ладонь о ладонь. — А перед уходом пообещал, что если кто-то ещё раз прикоснётся к «его вазе», он заберёт её в счёт долга. Имея в виду, наверное, меня. Или вазу. Так полностью и не понял.       — И то и другое, — глухо сказал Мори. — Он имел в виду и то и другое.       Иван не понял опасности. Чай сделал своё дело — расслабил, снял внутренние блоки, и слова лились устало, без цензуры, как перед самым близким существом. Он не замечал, как в едва озарённом мраке меняется лицо Мори. Как сужаются зрачки. Как хвост перестаёт бить и замирает в напряжении, навостряя жало, как у стрелы перед выстрелом.       — Бабилусу я, кажется, понравился, — продолжал Иван, разминая шею. — Он хочет, чтобы я готовил для него. Сказал, что «забирает» меня на кухню.       — «Забирает», — тихо повторил Мори, растягивая слово. — Интересный выбор глагола.       — Он меня чуть не раздавил, когда обнимал. — Иван не заметил угрозы в голосе собеседника. — Все три головы так пристально смотрели. Фурия, похоже, зауважал меня, пёс вообще с таким обожанием, но кот всё ещё в чём-то подозревает. Кстати. Пёс сказал, что от меня пахнет странно, но это, мол, не страшно. А фурия спросила, пробовал ли я готовить раньше.       — Пробовал? — спросил Мори, и в его голосе появилось что-то ледяное.       — Ну да. Конечно, пробовал. Ещё до того, как попал сюда. Кушать вкусно любят все. Но когда родителей подолгу нет, и денег на доставку нет, то нужно оккупировать кухню. — Иван пожал плечами, с ностальгией улыбнулся. — Не вижу в этом секрета. Они спросили — я ответил. Честно. Как вы учили.       — Как я учил, — медленно повторил Мори, постукивая пальцем по подлокотнику. Он поднялся из кресла — плавно, бесшумно, как хищник, почуявший добычу. — Я учил тебя быть невидимым. Быть тенью. А ты рассказываешь Оверлордам о своей семье, о прошлой жизни, о навыках. Ты им вазу поправил. Ты им про уголь рассказал. Ты им про грибы лекцию прочитал. Ты им…       — А что мне оставалось?! — Иван тоже встал, чувствуя, как в груди закипает раздражение. Словно его обвиняют в нарушении договора. — Вас не было рядом. Мне нужно было хоть что-то сделать, чтобы меня не сожрали там. Они спрашивали! Каждый из них! Я не могу просто молчать, когда меня спрашивает Оверлорд! Вы сами велели быть убедительным! Быть идеальным! Они довольны! Я цел и рассказываю то, что узнал!       «В чём твоя проблема?» — так хотелось выкрикнуть в лицо, но это точно было бы лишним.       — Я велел быть осторожным! — Мори сделал шаг вперёд, и в его глазах полыхнуло что-то незнакомое — даже не гнев, а что-то более глубокое, более личное. — Я не велел им нравиться!       — А я не старался! — выкрикнул Иван. — Я просто… отвечал. Потому что они смотрели. Все они смотрели, Мори. Все эти демоны. Знаешь, как это тяжело, когда тебя глазами пожирают? Альбеда — как на игрушку. Айда — как на актив или логарифм системы. Зэзил — как на пятно на безупречной вазе. Бабилус — как на новый десерт, под предлогом, что я повар. А Демиург… Демиург смотрит так, будто я уже у него в руках… Будто он знает, какой у меня вкус, запах… суть… Раньше на меня смотрели только из-за необычной внешности, оценивающе, похотливо, с голодом… Я стыдился этого. Ненавидел это. Но сейчас на меня смотрят за умение и знания.       — И тебе это нравится? — прервал его Мори, и его голос вдруг стал тихим. Очень тихим и острым, пронзая в грудь и голову.       — Что? — Иван замер.       — Тебе нравится их внимание? — Мори подошёл вплотную. От него пахло чаем, кожей и чем-то ещё. От его тела исходил жар, горячий, едва сдерживаемый, что копился дни и ночи. — Когда Альбеда смотрит на тебя томными глазами? Когда Айда оценивает твою стоимость? Когда Зэзил говорит, что у тебя «умелые руки»? Когда Бабилус тебя обнимает? Когда Демиург…       — Ты рехнулся? — Иван отшатнулся в сторону, но упёрся спиной в книжный стеллаж. Книги посыпались с полки, но никто не обратил на это внимания. — Я же сказал… Мне это не нравится! Меня это пугает! Я каждую секунду боюсь, что один из них…       — Что один из них что? — Мори навис над ним, прижав ладони к стене по обе стороны от головы Ивана. Его хвост обвил ногу парня, притягивая ближе, лишая возможности отступить куда-либо. — Что один из них сделает то, что я сейчас хочу сделать? Что один из них коснётся тебя так, как я не решался, пока ты трезв? Что один из них сорвёт с тебя эту одежду и посмотрит, что под ней?       Иван замер. Дыхание перехватило. Сердце колотилось где-то в горле. Всплывали короткие моменты, когда Мори утешал его и спасал от кошмаров.       — Мори… ты…       — Я ревную, — выдохнул скорпион, и в этом выдохе было всё — дни, недели сдерживания себя и эмоций, спектакли, вежливые улыбки, поклоны, когда внутри всё кипело. — Я ревную так, что готов разнести этот чёртов круг к чёртовой Глубине. Я смотрю, как они на тебя смотрят, и чувствую, как что-то во мне умирает. А потом ты приходишь и рассказываешь, как они тебя обнимали, как рассматривали, как говорили про твои руки и как нахваливали тебя.       Он прижался лбом к плечу Ивана, тяжело дыша.       — Ты — искра в пороховом погребе, — прошептал он. — А они — спички. Каждый из них. Альбеда, Айда, Зэзил, Бабилус, Демиург, Эхо — все они. И я не знаю, как мне удержать их от тебя. И как удержать себя от них.       — Мори… — Иван поднял дрожащую руку и коснулся его щеки. Та была горячей, как нагревшийся на солнце камень. — Я… не хочу… не хочу никого из них. Я хочу…       — Что? — Мори поднял голову, и в его медных глазах плескалось что-то отчаянное, почти дикое. — Что ты хочешь, Иван? Скажи. Скажи мне правду. Скажи, что ты видел?       Иван посмотрел на него — на этого опасного, красивого, сломленного скорпиона, который из-за него потерял контроль над собой. Который из-за него готов разрушить всё, что строил годами. В белых глазах падшего не было страха. Он понял. И ответное желание, такое же сильное… и запретное.       — Тебя, — прошептал он.       — М? Повтори?       — Я хочу тебя. — чуть громче сказал Иван, а щёки залились красным огнём.       — Ты пьян? Ты точно чай выпил?       — МОРИ! … — уже стал злиться парень, посмотрев в глаза скорпиона. — Я ХОЧУ только тебя. Никого из этих Оверлордов. Ни их взглядов. И уж точно не их прикосновений. Только тебя, Мори… И давно.       Мори замер. На одно бесконечное, звенящее мгновение время остановилось. Тишина в комнате стала абсолютной — даже хвост замер, даже дыхание прервалось. А потом сдерживание рухнуло окончательно.       С рычанием — низким, гортанным, почти звериным — Мори впился в губы Ивана. Поцелуй был жёстким, требовательным, полным всей той ярости, ревности и страха, что копились в нём весь вечер. Язык скользнул внутрь, сплетаясь с языком Ивана в медленном, влажном, почти неприличном танце. Иван задохнулся от ощущений, от вкуса — горьковатого, с нотками трав и терпкой стали. Кажется, кто-то укусил губу.       Они сползли по стене на пол, на густой ворс ковра. Одежда полетела прочь — грубо, нетерпеливо, с треском раздираемой ткани и звоном отброшенных пряжек. Мори разорвал рубашку на Иване, не утруждая себя пуговицами, и ткань жалобно затрещала, обнажая бледную, дрожащую кожу. Пальцы скорпиона, длинные и сильные, скользили по телу парня, изучая, запоминая, присваивая. Они были везде — на груди, на животе, на бёдрах, на самых чувствительных местах, от касания которых у Ивана вздрагивала поясница и пах.       Иван выгибался, прикусывал губу, чтобы не закричать, но стоны всё равно рвались наружу — хриплые, сдавленные, неузнаваемо чужие.       — Ты даже не представляешь, — прошептал Мори, и его голос был низким, хриплым, почти неузнаваемым, — как я сдерживался. Каждый день. Каждую ночь. После того раза. Когда ты проходил мимо. Когда ты смотрел на меня этими своими белыми глазами. Когда ты дрожал от страха, а я не мог… не имел права…       Он навис над Иваном, и в тусклом свете единственной свечи его глаза горели настоящим огнём — не медным, а раскалённым добела. Золотые волосы рассыпались, падая на лицо, на плечи Ивана, щекоча кожу. Хвост метался по полу, выбивая дробь, но не было в этом угрозы — только нетерпение, только голод, который невозможно утолить.       Мори провёл языком по шее Ивана, спускаясь ниже, к ключицам, прикусывая кожу, оставляя влажные следы. Иван содрогнулся всем телом, выгнулся дугой, вцепившись ногтями в плечи и впуская пальцы в волосы Мори.       — Я хочу, чтобы ты кричал, — прошептал скорпион, целуя яремную ямку. — Чтобы ты запомнил этот момент. Чтобы никто другой…       Он провёл языком по соску Ивана — и тот вскрикнул, громко, срывающимся голосом. Это было слишком. Слишком много. Слишком остро. Но он не хотел, чтобы это прекращалось.       — Мори… пожалуйста… — прошептал он, не понимая, о чём просит. О пощаде? О продолжении? О том, чтобы это никогда не кончалось?       Скорпион отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Его зрачки расширились, дыхание было прерывистым, грудь тяжело вздымалась.       — Я не хочу сделать тебе больно. Но и прекращать не имею желания. — сказал он, и в этом низком, хриплом голосе не было приказа. Была просьба. Неожиданная, почти детская в своей уязвимости просьба от того, кто никогда ни о чём не просил.       Он потянулся к нижнему ящику шкафа и достал маленькую стеклянную скляницу с маслянистой жидкостью, пахнущей травами и чем-то сладковатым. Иван смотрел на его руки — сильные, уверенные, но сейчас почему-то чуть заметно дрожащие. Смотрел, как по пальцам к ладони растекается маслянистая жидкость.       — Доверься мне, — прошептал Мори, и это было не требование. — Пожалуйста. Доверься.       Иван кивнул, не в силах уже говорить. Скорпион потёр пальцы друг о дружку, распределяя масло, и его рука скользнула между ног Ивана. Тот вздрогнул, закусил губу до крови, но не отстранился. Пальцы двигались медленно, осторожно, растягивая, подготавливая. Иван чувствовал каждое движение — как лёгкое давление сменяется почти невесомым поглаживанием, как напряжение сменяется расслаблением, как боль отступает, уступая место странному, тягучему удовольствию. Сначала от одного, потом от двух.       — Дыши, — прошептал Мори, и его свободная рука легла на грудь Ивана, чувствуя, как бешено колотится сердце под рёбрами. — Дыши со мной. Не бойся. Я здесь.       Иван закрыл глаза. Он дышал — глубоко, прерывисто, синхронизируясь с дыханием Мори. Пальцы внутри него двигались всё увереннее, нащупывая то самое место, от которого искры сыпались из глаз. Когда это случилось — когда Мори нажал именно там, — Иван не сдержал крика. Громкого, срывающегося, почти истеричного.       — Тише, — выдохнул Мори, но в его голосе не было укора. Только торжество. И нежность. — Тише, мой хороший. Я здесь. Я с тобой. Никто тебя не услышит. Или пусть услышат. Пусть знают.       Он убрал пальцы, и Иван почувствовал пустоту — болезненную, острую, требующую заполнения. Он открыл глаза, посмотрел на Мори снизу вверх. Его лицо было мокрым от слёз — он не заметил, когда начал плакать. Мори провёл большим пальцем по его щеке, стирая солёную дорожку.       — Пожалуйста, — повторил Иван, и голос его сорвался на шёпот. — Уже. Мори. Я больше не могу.       Мори навис над ним, придерживая себя рукой. Их взгляды встретились — медный и белый, жар и пустота, но в обоих сейчас горел одинаковый огонь.       — Смотри на меня, — прошептал скорпион. — Только на меня. Ни на кого из них. Только на меня, Иван.       — Только на тебя, — выдохнул тот в ответ, обнимая его, прижимаясь и вдыхая запах его волос. Приятная горечь и за ней незабываемая сласть.       И Мори вошёл.       Медленно. Осторожно. Преодолевая сопротивление, но не причиняя боли — или почти не причиняя. Иван вскрикнул — не от боли, а от полноты ощущения, от того, как скорпион заполнил его, растянул, наполнил собой. Мир перестал существовать. Не было больше Оверлордов, ни послов, ни угроз, ни планов, ни «Оазиса», ни Ада. Был только этот момент — жаркий, тесный, невыносимо близкий. Было только его тело, принимающее Мори, и тело Мори, входящее в него, соединяющееся с ним на самом глубоком, первобытном уровне.       — Иван, — прошептал Мори, и его голос дрожал. — Иван… наконец… — нежно поцеловал того в висок, вороша волосы парня пальцами.       Он замер, давая привыкнуть, давая телу Ивана сжаться вокруг него в этом, хоть и не первом, но всё же шокирующем объятии. Иван чувствовал, как его собственная плоть пульсирует вокруг чужеродного, такого желанного вторжения.       Если бы ему тогдашнему рассказали про то, что происходит сейчас, кто знает, что бы он ответил. Но сейчас… Сейчас не верится даже, что это происходит вправду. Он с мужчиной. Он с демоном. Может, Даантра всё же изменила его, а он ошибался в своих суждениях.       Немного погодя, почувствовав, что Иван немного расслабился, скорпион начал двигаться — сначала медленно, почти благоговейно, как будто боялся сломать драгоценность.       Они лежали лицом к лицу, и Иван вцепился в его плечи, в спину, царапая кожу, оставляя синие, почти ярко-голубые полосы. Его дыхание сбилось, стоны вырывались с каждым толчком — глухие, ритмичные, всё громче и отчаяннее. Мори смотрел на него сверху вниз — затуманенными глазами, влажными от пота волосами, разбитыми губами. В его взгляде была не только похоть. Было что-то большее — отчаянная потребность, страх потерять и облегчение от того, что это наконец случилось.       — Быстрее, — прохрипел Иван. — Мори, пожалуйста, быстрее…       Скорпион довольно прохрипел и подчинился. Взяв за бёдра, его ритм ускорился, толчки стали глубже, жёстче. Кожа хлопала о кожу, влажные звуки смешивались со стонами и хриплым дыханием. Мори накрыл тело и прикусил плечо Ивана, оставляя багровый след, и тот закричал — уже не сдерживаясь, не стыдясь, не думая о том, кто мог услышать. Плевать. Всё равно. Теперь уже всё равно.       Но когда напряжение стало почти невыносимым, Мори вдруг остановился. Замер внутри него, тяжело дыша, и прошептал:       — Хочу видеть тебя сверху. Хочу смотреть, как ты двигаешься на мне. Хочу чувствовать тебя.       И прежде чем Иван успел понять, что происходит, Мори перекатился на спину, увлекая его за собой. Теперь Иван оказался сверху — сидя на бёдрах скорпиона, чувствуя его внутри себя под совершенно новым углом. Глубже. Острее. И от этого перехватило дыхание.       — Давай, — выдохнул Мори, и его руки легли на бёдра Ивана, направляя, помогая. — Покажи мне. Покажи, как ты хочешь меня.       Белые щёки, и так налившиеся кровью, стали ещё ярче, даже ушки покраснели. Он прикусил губу, чувствуя, как жар разливается по всему телу. Он медленно приподнялся, почти выходя, а потом опустился обратно — и застонал от того, как глубоко Мори вошёл в него в этой позе. Он повторил движение — медленно, неуверенно сначала, потом быстрее, нащупывая ритм, находя тот самый угол, от которого искры сыпались из глаз.       — Да… — прошептал Мори, глядя на него снизу вверх. — Да, Иван. Вот так. Ты такой красивый. Мой белый падший.       Иван двигался быстрее, его руки упирались в грудь Мори, пальцы вжимались в кожу. Он чувствовал каждое движение, каждое биение сердца под ладонями, каждый вздох, вырывавшийся из груди скорпиона. Поза наездника была интимной, почти неприличной в своей откровенности — он сам контролировал глубину, скорость, угол, и это пьянило, это давало ощущение власти, которое он никогда раньше не испытывал.       Мори смотрел на него снизу — заворожённо, жадно, как на чудо. Его хвост обвил талию Ивана, притягивая ближе, не давая остановиться. Золотые волосы разметались по ковру, глаза горели раскалённой медью, губы были приоткрыты в прерывистом, хриплом дыхании, обнажая клыки.       — Не останавливайся, — прошептал он. — Пожалуйста. Не останавливайся.       Иван и не собирался. Он ускорился, задвигался быстрее, почти исступлённо, чувствуя, как внутри нарастает волна, как Мори под ним становится твёрже, глубже, как его пальцы впиваются в бёдра, оставляя синяки и царапины, как хвост сжимает талию в стальных объятиях.       — Мори… — выдохнул Иван, и голос его сорвался. — Я сейчас…       — Я тоже, — прохрипел скорпион. — Вместе. Смотри на меня. Только на меня.       Их глаза встретились — и мир взорвался. Иван почувствовал, как его накрывает волной, как всё тело содрогается в конвульсиях, как он выгибается, вскрикивая имя Мори, и в тот же миг чувствует, как горячая волна заливает его изнутри. Они достигли пика одновременно, и это было что-то невероятное, что-то за гранью всего, что он когда-либо испытывал.       Иван обмяк на груди Мори, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Но скорпион не дал ему долго отдыхать.       — Не ожидал, что ты кончишь только от ощущений сзади, — тихо и нежно прошептал скорпион.       Он перевернул его, мягко, но настойчиво, укладывая на живот. Иван почувствовал, как сильные руки приподнимают его бёдра, и Мори вошёл в него снова — со спины, ещё глубже, ещё жёстче.       — Я не закончил, — прошептал Мори, и в его голосе была первобытная, дикая страсть. — Мне мало. Я хочу чувствовать тебя каждым дюймом. Хочу, чтобы ты помнил это всегда. До последнего момента. Все мои касания.       Иван вскрикнул от неожиданности и остроты ощущений. В этой позе Мори доставал до самых глубин, и каждый толчок отдавался во всём теле. Иван прижимался щекой к ковру, пальцы впивались в ворс, стоны вырывались хриплые, сбивчивые, почти бессвязные.       Мори двигался быстро, ритмично, почти жестоко, но в этой жестокости была такая нежность, такая отчаянная потребность быть ближе, что Иван не мог, не хотел останавливать его. Хвост скорпиона обвил его ногу, притягивая ещё ближе, рука легла на затылок, прижимая к полу, а другая скользнула по животу, находя самый чувствительный центр.       — Мой, — прошептал Мори. — Только мой. Навсегда.       Иван закричал — громко, срывая голос, когда волна накрыла его снова, когда Мори вбился в него в последнем, бесконечном толчке, и его собственное тело содрогнулось в финальной, ослепительной вспышке. Они падали вместе, замирая, задыхаясь, растворяясь друг в друге.       Они лежали на полу, в полной тишине, нарушаемой лишь их хриплым, прерывистым дыханием. Пот, запах кожи, их соития и страха висел в воздухе, смешиваясь с ароматами травяного чая и книжной пыли. Мори обмяк на Иване, его вес был тяжёлым, но не давящим — он был якорем, держащим в реальности.       Время шло. Или не шло. Иван не мог понять, сколько минут или часов прошло, прежде чем он пришёл в себя. Он чувствовал, как Мори медленно вышел из него, и пустота показалась почти болезненной. Но почти сразу сильные руки притянули его ближе, переворачивая на бок, прижимая спиной к груди. Мори обнял его, уткнувшись носом в макушку, его дыхание было тёплым и ровным.       Иван закрыл глаза, чувствуя, как усталость накрывает его тяжёлым, вязким одеялом. Он уже почти проваливался в сон, когда услышал голос Мори — тихий, хриплый, почти невесомый:       — Не покидай меня, Иван… Пожалуйста. Я не вынесу, если ты уйдёшь…       Иван замер. Сердце пропустило удар. Он хотел ответить, но язык уже не слушался. Только смог сжать пальцы на руке Мори, прижимая его ладонь к своей груди, давая понять, что слышал. Что понял. Что не уйдёт.       Мори вздохнул — долгим, прерывистым выдохом, в котором смешалось облегчение, страх и что-то, похожее на надежду. Он прижался теснее, пряча лицо в волосах Ивана, и они лежали так, в полной тишине, дыша друг другом, пока сон медленно забирал их в свою тёплую, забывчивую темноту.       Постепенно в комнату вернулись звуки: тиканье часов, далёкий гул города за окном, где-то вдалеке послышались чьи-то шаги. Реальность, грубая и неумолимая, стучалась в дверь. Но сейчас, в этом мгновении, она не имела значения.       Мори медленно поднялся на локте, глядя на спящее лицо Ивана. Ярость в его глазах угасла, сменившись чем-то другим — уязвимостью, нежностью, страхом перед тем, что он только что сделал. Он провёл пальцами по щеке парня, убирая влажную прядь, и прошептал, уже не надеясь, что его услышат:       — Прости, что не могу сказать это громче. Но ты — единственное, что имеет значение. Теперь единственное, ради чего я готов разрушить всё.       Иван не ответил. Он спал, прижимаясь к тёплому телу скорпиона, и на его лице застыло выражение странного покоя. Мори смотрел на него долго, потом тяжело вздохнул, понимая, что маски нужно будет снова надеть. Что завтра — вернее, уже сегодня — они снова будут хозяином и слугой, стратегом и активом.       Но сейчас, в эту украденную ночь, он мог позволить себе просто быть рядом. И держать его. И надеяться, что утро не разрушит то, что родилось в темноте. ___________________________________________

Иногда, чтобы удержать кого-то, нужно переступить через все собственные границы. И понять, что точка невозврата — это не конец, а начало.