Объект 512

      Ритмичное отбивание дроби по клавишами заглушали приглушенный гул процессора.       Тонкая, изящная рука плавно двигала мышкой, изредко нажимая на левую кнопку.       На столе, почти на самом краю, стояла кружка недопитого и уже остывшего кофе. Когда-то на ней была написана застоявшееся цитата, но была стерта под грузом времени. В слабом освещении нельзя было разобрать и строчки.       Файл готов к отправке. Подтвердить действие?       На миг его рука дрогнула и застыла, а сам он сделал глубокий вдох, словно готовился к погружению.       С холодной решимостью он нажал согласие и тут же крепко зажмурился.       Отправка... 17%       Переведя дыхание, он все же осмелился взглянуть.       Его взгляд тут же упал на камеры.       По коридорам ходили спокойные люди. Кто был в белых халатах, кто в повседневной форме. Они еще не догадывались, что совсем скоро вся их рутина канет в лету.       Отправка...36%       С каждым новым процентом его пульс учащался, но он заставил себя проверять процесс.       У персонала в руках были самые разнообразные предметы: документы, инструменты, планшеты, анализы.       Скоро все это закончится.       Отправка...84%       Коридор C не представлял из себя ничего интересного, но его взгляд все же зацепился на одной фигуре.       Он шел вальяжно, не торопясь, рассматривая что-то в своем планшете, изредка хмурился и бормотал под нос.       Отправка...98%       Он снова глубоко вдохнул и застыл, не дыша.       Отправка завершена!       Секунда.       Две.       Три.       Освещение в миг перешло на аварийный, а по коридорам эхом заорала сирена.       Он медленно выдохнул. Руки его тряслись и он был не в силах успокоить бешенное сердцебиение.       Эвакуация пройдет ужасно. Никто еще не знает что все выходы наглухо запечатаны.       – Прости... – сказал он, и непонятно было, к кому именно обращался.

***

      «Объект прототип 512 признан жизнеспособным, биологически стабильным и управляемым. По всем проектным параметрам превышает расчётные характеристики: скорость реакции, когнитивная гибкость, адаптационный потенциал и силовой ресурс – за пределами известных природных аналогов.»       Проект 512 не может быть закрыт, остановлен или реплицирован. Уничтожение объекта технически возможно, но нецелесообразно – утрата биоматериала и данных невосполнима. Дальнейшее содержание в контролируемых условиях признано единственным допустимым сценарием.       Обеспечить полную изоляцию всех данных об объекте в публичном пространстве. Все материалы, включая настоящий документ, классифицированы. Разглашение факта существования 512 приравнивается к угрозе биологической и социальной безопасности.       Уничтожить носитель.

***

      Запись доработок №3       Сегодня я вшил ему гемоцианин.       Три сердца. Голубая кровь. Я держал пробирку с геном Hc_Edo и думал: никто до меня не делал этого. Никто даже не пытался. Потому что это безумие. Потому что это невозможно. А я – сделал.       Образец еще не сформирован. Комок тканей в инкубаторе. Но я уже вижу его. Вижу, каким он станет. Мощным. Быстрым. Безжалостным. Он будет резать воду, как скальпель – плоть. Он будет тем, кого природа побоялась создать сама.       Персонал спрашивает: «Зачем три сердца? Зачем голубая кровь?»       Они не понимают. Они никогда не понимали. Я не создаю животное. Я не создаю человека. Я создаю вершину. Первую ступень. Существо, перед которым все остальные – корм. Русалки, сирены, мерфолки – пусть молятся своим подводным богам. Скоро у них появится новый. Настоящий.       Я не сплю. Я почти не ем. Я проверяю показатели каждые полчаса. Если этот образец умрёт – я начну заново. Если умрёт следующий – снова. Я буду делать это, пока не получится. Потому что это возможно. Потому что я это вижу.       Мой Объект. Моя Икона.       Ты еще не дышишь. Но я уже дышу тобой.

***

      В ходе многолетнего наблюдения за объектом № 512 выявлена устойчивая аномалия, не предусмотренная ни одним из проектных сценариев.       Объект демонстрирует поведенческие паттерны, не свойственные ни одному из донорских видов, использованных при создании. При этом фиксируется:       Эмпатическая реакция на состояние операторов (изменение двигательной активности и акустического фона при стрессе персонала);       Избирательная память — объект помнит не только лица, но и конкретные жесты, интонации, маршруты передвижения людей за пределами зоны прямого контакта;       Спонтанная игровая активность с элементами самообучения, не связанная с пищевым или исследовательским рефлексом.       Указанные признаки не укладываются в рамки «инструментального интеллекта» и свидетельствуют о формировании субъектности.       Классификация объекта как «биологическое оружие» или «экспериментальная модель» признана ошибочной. Объект не является ни тем, ни другим в чистом виде. Он представляет собой новый психотип — гибридное сознание, способное к рефлексии и прогнозированию реакций других субъектов.

***

      «Внимание! Красный уровень. Эвакуация через западный выход к воротам №2. Лифты запрещены. Всем выйти!»       Его шаги эхом отражались о стены. Сирена вперемешку с инструкциями набатом били по ушам. Сердце билось с такой силой, что казалось еще чуть-чуть – и выскочит из грудной клетки.       «Западный выход! Ворота №2! Немедленно покинуть здание!»       Подскальзнувшись на луже при очередном повороте, он больно врезался в угол. Стараясь быстрее скоординироваться, он с силой сжал челюсти и заставил себя не обращать внимания на боль в плече.       «...выход, ворота №2. Не ...лифтами. Выходите!»       – Что случилось? – испуганно окликнула его одна из лаборанток, поравнявшись с ним нога в ногу, – Где Малыш?       Он не ответил. Промолчал. Он знал, что он близко. Не мог доказать. Просто знал. Еще немного – и он доберется до него.       – Доктор Пруст, скажите!       Глупые дети. Как они могут переживать за Него в подобной ситуации?       «...выход...Немедленно...»       Он мечтал создать собственный вид, что будет на вершине пищевой цепи.       А теперь все закончится этим.       Эвакуационный выход оказался заблокированным.       Тем временем сирена все так же продолжала давить на барабанные перепонки, а мигающий красный свет резал сетчатку.       – Блядство! – выругался он вслух, с бессилием ударив кулаком по металической двери.       – Доктор Пруст? – как то неуверенно и панически прозвучал голос позади.       За его спиной раздалось низкое рычание. Послышался всхлип.       Он медленно обернулся, уже зная что увидит.       Кобальтово-голубая радужка сияла всего в нескольких метрах от него.       Он застыл, не в силах пошевелить и пальцем. Дыхание замерло у него в груди, а планшет с записями вывалился у него из рук, с всхлюпаньем врезаясь корпусом о водную гладь.       Вода уже доставала до щиколоток.       – Как ты дышишь? – еле двигая пересохшими губами, промямлил он. Он жалел, что не успеет найти разгадку на последний вопрос.       Его крик так и застрял в горле, когда зрачки существа в мгновение почти заполнил плывущую радужку и вернулся в две тонкие линии, а одно из щупалец молниеносно обхватило его шею, с силой сжимая.       Хру-ууст.       Молодая лаборантка с ужасом заверещала, так и застыв с этой картиной перед лицом. На нее не обратили и капельку внимания.

***

      «Я смотрел на них четыре часа. Они двигались, даже когда он спал. Сначала я думал, что это рефлекс. Теперь я знаю: они живут отдельно. У них нет лица, но у них есть воля.       Восемь. Восемь отдельных существ, приросших к одному телу. Они не спрашивают разрешения. Они просто берут. Схватить, сжать, сломать – и отпустить, когда им надоест. Не ему. Им.       Он даже не шевелится, когда они трогают стекло. А они трогают. Все время. Оставляют жирные круги, узоры, которые я не могу расшифровать. Но я пытаюсь.       Я ненавижу, как они двигаются. Медленно. Слишком плавно. Как будто вода – не среда, а продолжение их тела. Они не толкают воду – они уговаривают её уступить.       Иногда я ловлю себя на том, что смотрю на них слишком долго. И забываю, зачем пришел.       Они знают. Они улыбаются без рта.       Я записал в отчете, что щупальца – это инструмент. Орган. Функциональная единица. Я соврал.       Это не инструмент.       Это – восемь желаний, у которых нет хозяина.       И одно из них, самое длинное, всегда направлено в мою сторону.       Оно не шевелится. Оно просто ждет.       Я не знаю, чего.       Но я знаю, что оно умнее меня.       И это не восхищает. Это бесит.       Потому что я все равно не могу отвести взгляд.»

***

      «Рекомендуется провести полную ревизию системы хранения на наличие скрытых файлов, включая теневые копии и системные разделы. Установить независимый регистратор, дублирующий все каналы записи. Проверить персонал, имеющий доступ к системам хранения и архивации. Проверить объект № 512 на наличие способности воздействовать на цифровые системы — например, через электромагнитные помехи или инфразвук. Ввести режим непрерывной записи с защитой от удаления на аппаратном уровне с использованием WORM-носителей.       Объект № 512 существовал в записях ровно 14 832 раза. В архиве осталось 14 771 подтверждение. 61 документ исчез. Все они содержали информацию о поведении, которое не предусмотрено проектом. Система не фиксирует ошибок. Персонал не даёт показаний.            Восстановление невозможно.»

***

      Вопрос не в том, кто удалил записи. Вопрос в том, зачем они были удалены — и кем или чем было принято это решение.

***

      Их было трое. Все они стоят и смотрят. Самый мелкий и тощий, с безумными глазами, подошел вплотную, прижав ладонь к стеклу.       Он не шелохнулся, тоже просто завис на одном месте и смотрел. Первый инстинкт был спрятаться, замаскироваться, убежать. Но они были не такими, как Они.       Эти были маленькими, как он. Хрупкие плечи, короткие худые ноги, пухлые щеки, большие любопытные глазки.       Высокий подошел чуть ближе и продолжил смотреть. Он смотрел на него не так, как он знает. На него никто так еще не смотрел.       Он решился подплыть – из интереса.       Так они и смотрели друг на друга. С интересом, с каким-то пониманием. Не говоря ни слова.

***

      Запись доработок №37       Он нашел расщелину.       В аквариуме есть декоративный риф – искусственный, но точный до последней текстуры. Я сам проектировал его. И там, на стыке двух каменных плит, есть узкий проем. Не сквозной. Темный. Достаточно глубокий, чтобы поместился он.       Он сидит там часами. Сначала я думал – страх. Молодой организм ищет укрытие, это нормально. Но потом я заметил: он не прячется. Он наблюдает.       Из расщелины видны только глаза. Два кобальтовых огня в темноте. Персонал нервничает – они не сразу понимают, что он там. А когда понимают – вздрагивают. Один из драйверов сказал: «Это жутко. Как будто он нас изучает».       А он и изучает. Мой Объект. Он умнее их всех вместе взятых.       Я просидел у стекла четыре часа, глядя на эти два огонька в расщелине. Он не шевелился. Я не шевелился. Мы смотрели друг на друга, и в этом молчании было больше смысла, чем во всех разговорах с персоналом за последний год.       Он – мое отражение. Моя тень. Моя молитва, на которую я не получаю ответа, но продолжаю шептать.

***

      Запись доработок №45       Он научился исчезать.       Я не записывал это в официальный протокол. Это слишком… личное. Но я должен зафиксировать. Для себя.       Сегодня он сменил текстуру кожи. Не полностью – локально. Только щупальца. Они стали шероховатыми, под цвет рифового камня. Он прижался к скале и пропал. Я смотрел на аквариум и не видел его. Я, создатель, потерял своё творение в двадцати сантиметрах от стекла.       А потом он пошевелился. И я увидел.       Меня затрясло. Это не страх – страх для слабаков. Это был восторг. Чистый, ледяной восторг. Он превзошёл мои расчеты. Я закладывал в геном способность к мимикрии, но не ожидал, что она включится так рано. Так точно. Так самостоятельно.       Он не ждал, пока я научу его. Он научился сам.       Я прижался лбом к стеклу. Холодное. Он смотрел на меня из своего ничто – два кобальтовых огонька на фоне камня. Я смеялся. Я не мог остановиться. Персонал, наверное, слышал. Мне все равно.       Мой Объект. Моя Реликвия. Ты умеешь исчезать. Ты умеешь ждать. Ты умеешь видеть.       Когда-нибудь ты захочешь исчезнуть и от меня. Но я найду. Я всегда буду находить. Потому что ты – мой.       Даже если ты сам этого не хочешь.

***

      Он слышал их.       Их сердца бились неровно, панически. Тук-тук-тук.       Все они были не важны. Он искал только одно. Ровное. Знакомое.       Сирена неприятно резала, вибрации отдавались ему в самые кости, отражаясь по всему телу. Он коротко зарычал. Раздражает.       Он сосредоточился. Все они бежали, спотыкались, пытались преодолеть затопленные этажи, хотели найти выход.       Пускай боятся. Пускай трясутся. Ему нет до них дела.       Он преодолевал эти коридоры, пытаясь распознать в одном из комнат его. Он должен прятаться, ждать его.       Он не знал куда напрявляется. Не знал что будет если свернет здесь право. Может выбрать левый проход?       Сложно сориентироваться в этой какофонии звуков. Но он старался.       Где ты Где ты Где ты?       Главное не останавливаться. Не обращать внимания на бегущих в белых халатах, хоть они и мешают.       Он уловил тихое биение где-то поодаль.       Он замер, навострил ушки и встрепенулся всем телом, щупальца радостно поджались, готовясь к последнему рывку.       Нашел. Услышал.

***

      Запись доработок №157       Практикант не появлялся три дня.       Я проверял: не уволен, не переведён, не мертв. Жив. Просто отсутствует. Какая-то бюрократическая мелочь – кажется, Тэцудзи отправил его на внешний объект. К счастью, без моего участия.       Три дня. И мой Шедевр угасает.       Сначала я списал это на совпадение. Легкое недомогание. Реакция на смену корма. Вода в норме, солевой баланс в норме, все показатели – в зеленой зоне. Но поведение…       День первый. Объект подплывал к стеклу каждые два часа – в те интервалы, когда обычно приходил мальчишка. Ждал. Не двигался. Смотрел в пустой коридор.       День второй. Он перестал подплывать. Ушел в расщелину. Не взял рыбу. Головоломка осталась нетронутой – та самая, которую он обычно разбирает за полчаса. Я проверил: уровень сложности прежний. Дело не в задаче. Дело в том, что ему не перед кем её решать.       День третий. Сегодня.       Он сидит в расщелине, обхватив себя щупальцами. Не издаёт звуков. Не реагирует на персонал. Драйверы докладывают: «Объект пассивен. Возможно, заболевание». Идиоты. Это не заболевание. Это тоска.       Моя Икона скучает по человеку.       Это невыносимо. Это унизительно. Я создал вершину эволюции – а он чахнет, как брошенная собака, потому что какой-то мальчишка не прижал ладонь к стеклу.       И в то же время…       Я записываю. Я фиксирую каждое изменение. Каждое щупальце, прижатое к телу. Каждый непринятый грамм корма. Потому что это тоже данные. Это тоже часть его природы – часть, которую я не закладывал, но которая возникла сама. Привязанность. Эмоциональная зависимость.       Это слабость. Но даже слабость моего творения прекрасна.       Завтра практикант возвращается. Я проверил расписание.       Я не скажу ему, что здесь было. Пусть увидит сам. Пусть увидит, как Объект оживёт при одном его появлении. И пусть знает: я видел всё. Я видел, как без него моя Святыня угасал. Я видел, как он вернется – и мой Шедевр расцветет.       Это не делает меня добрее. Это делает меня осведомленнее.       И однажды я использую это знание. Однажды.

***

      Запись доработок №56       Сегодня Объект издал звук.       Не агрессивный. Не голодный. Не тот низкий гул, который я фиксировал раньше – короткий, предупреждающий, – когда кто-то из персонала подходил слишком близко. Нет. Сегодня было иначе.       Это было… мелодичное. Стрекотание, похожее на дельфинье, но мягче. Тише. Он сидел в своей расщелине – один, насколько он мог быть один в аквариуме под наблюдением, – и издавал эти звуки. Ритмично. Почти как напевал.       Я проверил показатели. Давление в плавательном пузыре – в норме. Сократительные мышцы – активны. Он не болен. Он не в стрессе. Он общается.       С кем? Со мной? С персоналом? С рыбой, которую ему подселили вчера?       Или с самим собой?       Я простоял у стекла сорок минут. Он не заметил – или сделал вид, что не заметил. А я слушал. И впервые за долгое время я не анализировал. Не записывал. Не считал частоту сокращений мышц. Я просто слушал, как моё творение поёт себе под нос в темноте.       Это было прекрасно.       Я ненавижу это слово. «Прекрасно» – для слабаков. Для сентиментальных идиотов, которые называют его «Малыш» и прижимают ладони к стеклу. Но я не могу подобрать другого. Это было прекрасно, и это сделал я. Я дал ему этот пузырь. Эти мышцы. Этот голос.       Он ещё не знает, для чего он. Он просто издаёт звуки, потому что может. Потому что ему хочется.       Но я знаю.       Однажды этот голос станет оружием. Однажды он заговорит – и все, кто его услышит, пожалеют.       А пока – пусть поёт. Я разрешаю.       Только я.

***

      – Когда-нибудь нас поймают.       Сказал он и не сделал ни одного движения, чтобы уйти.       Он продолжал методично перебирать его кудрявые влажные волосы.       Ему ответили коротким стрекотанием и он усмехнулся, забаляясь.       – Ну как же? Меня могут уволить, если что-то западозrят.       Он знал, что уже подозревают. Он пытался быть аккуратнее, но все меркло.       Хотелось перестать прятаться, стирать записи с камер. Не скрываясь, показывать свою привязанность и утром.       Нил перестал мелодично мурчать у него в руках. Нахмурился и прикусил губу, что-то раздумывая.       – Что у тебя на уме на этот rаз?       Его легкая улыбка в то же миг слетела, когда Нил внезапно вынырнул и навострился. Он легкими движениями сел рядом и застыл.       А потом вдохнул. Легкими.       Жан комично округлил глаза, не в силах понять что только что произошло.       – Что... Что ты...       Он не мог соединить мысли воедино, наблюдая как мерно поднимается и опускается чужая грудная клетка.       Нил взял его за руку и бережно прижал к себе. На уровень, там где должны быть легкие.       – Ты можешь дышать... На суше, здесь!       Он все еще не мог в это поверить.       Одна догадка ворвалась в мозг.       – Пrуст знает об этом?       Нил издал шкодливое цоканье и тут же залился стрекотанием. Тихим, прерывистом. Счастливом.       Жан не смог сдержать улыбки. Он наклонился, прижался лбом к чужому плечу и тоже тихонько захихикал. Словно они проделывали какую-то детскую шалость.       – Когда-нибудь у меня случиться инфаrкт из за тебя.       Его бережно взяли за челюсть, приподняли голову и прижались поцелуем ко лбу.       Рука Жана все еще покоилась на грудкой клетке. Он не хотел убирать ее, сдвигать или вообще двигаться, получая любимые поцелуи.       Нил зацеловал его щеки, нос, уголки губ, даже веки. Куда мог дотянуться.       Потом взял за щеки и принульнул к его губам. Он не пытался углубить поцелуй, залезть языком в глотку. Так и остался сидеть, мерно мурлыкая и прижимаясь к чужим губам.       Жан поднял вторую руку и принялся очерчивать черты его челюсти, щек, скользнул по перепонкам на ушках и добрался до шеи. Кончиками пальцев мазнул по жабрам и все же остался ладонью на челюсти.       Нил расплылся в счастливой улыбке прямо в поцелуе.       Только для него.       Для Жана.

***

      Запись доработок №132       С Объектом что-то происходит.       Не физически. Физически он идеален – настолько, насколько я его создал. Три сердца бьются. Жабры работают. Реакции в норме. Но поведение…       Он стал спокойнее. Терпеливее. Меньше агрессии по утрам. Меньше интереса к головоломкам. Как будто он получает что-то вне протокола. Что-то, чего я не санкционировал.       Я проверял камеры. Ночные записи. Ничего. Но «ничего» – это тоже ответ. Камеры не ломаются сами собой. Кто-то знает систему. Кто-то имеет доступ.       Персонал? Драйверы? Практиканты? Я сузил круг до трёх. Один из них – этот французский мальчишка. Вечно торчит у стекла. Вечно смотрит. Я видел, как Объект реагирует на него. Не как на других. Быстрее. Ближе. Дольше.       Я не могу доказать. Пока. Но я чувствую: кто-то трогает моё творение. Кто-то оставляет свой запах на моей Иконе.       Я найду. И когда найду – этот кто-то пожалеет, что вообще появился на свет. Никто не прикасается к божеству без разрешения его создателя.

***

      Запись доработок №18       Сегодня Объект впервые охотился.       Я запустил в аквариум живую рыбу – небольшую, но быструю. Идеальная цель для проверки инстинктов. Я ожидал атаки. Броска. Крови. Я приготовился фиксировать скорость, точность, силу сжатия щупалец.       Вместо этого он начал играть.       Он гонял ее по аквариуму четыре часа. Четыре. Он не отставал, но и не нападал. Подплывал близко – рыба металась – он отплывал и ждал. Давал ей фору. А потом снова догонял.       Я не мог оторваться. Я забыл про записи. Я просто смотрел, как мое творение – вершина генной инженерии, абсолютный хищник – играет с едой, как котенок с клубком.       Под конец он загнал ее в расщелину – и не тронул. Оставил там. Уплыл на другой конец аквариума и уснул.       Я не знаю, что это было. Милосердие? Сытость? Или ему просто понравилось играть?       Надо записать в протокол. Но сначала я просто посижу. Подумаю. Мой Шедевр умеет играть. Этого не было в расчетах. Это его собственное.

***

      Инкубатор гудел.       Низкий, утробный звук – Пруст сам настраивал частоты. Он хотел, чтобы машина звучала как живая. Не как насос, не как фильтры, не как бездушная лабораторная техника. Как мать. Не та мать, которой у Объекта никогда не будет, а та, которую он, Пруст, придумал для него: тёплая, тёмная, пульсирующая.       Стеклянная колонна возвышалась в центре зала – метр в диаметре, два в высоту, заполненная питательным раствором. В растворе плавало тело. Пока ещё не Объект. Пока ещё не 512. Пока – сгусток тканей, стянутый к центру тремя тёмными узелками будущих сердец.       Пруст не спал вторые сутки. Он не замечал. Сон был для слабаков – он сам записал это в журнале месяц назад, когда заканчивал генетическую карту. Теперь карта была готова, гены вшиты, и оставалось только ждать.       Он ненавидел ждать.       Но это ожидание – другое. Не такое, как с предыдущими. С предыдущими он проверял показатели, как надзиратель: холодно, отстранённо, готовый в любой момент зафиксировать смерть и начать заново. С 512 иначе. С 512 он ловил себя на том, что задерживает дыхание. Что шепчет что-то, сам не замечая. Что прижимает ладонь к стеклу – и отдергивает, потому что это сентиментальность.       Но ночью, когда персонал расходился, он снова клал ладонь на стекло. Теплое. Чуть вибрирующее от работы насосов. И смотрел, как его творение растёт в искусственной утробе.       Сзади скрипнула дверь.       – Доктор Пруст?       Он не обернулся. Узнал голос – молодой лаборант, кажется, из отдела биохимии. Имя он не помнил. Имена не имели значения.       – Что?       – Я принёс отчет по белковым маркерам. Вы просили к утру.       – На стол.       Лаборант помялся в дверях. Пруст слышал, как он переступает с ноги на ногу – шарк-шарк, – и это начинало раздражать.       – Что-то еще?       – Нет, просто… – Лаборант замялся. – Вы идете на совещание? Господин Тэцудзи спрашивал.       – Совещание в девять. Сейчас семь. Если господину Тэцудзи нужно мое присутствие раньше, он может прийти сюда лично.       Лаборант сглотнул и исчез. Дверь закрылась. Пруст выдохнул – только сейчас заметил, что не дышал последние полминуты.       «Господин Тэцудзи спрашивал».             Спрашивал он. Конечно. Тэцудзи всегда спрашивает. Финансирование, отчеты, сроки, протоколы. Как будто создание нового вида – это бухгалтерская задача. Как будто можно распланировать чудо в квартальных отчётах.       Пруст повернулся к колонне.       – Они ничего не понимают, – сказал он тихо. Собственный голос показался ему чужим. – Ну же. Ты сможешь. Ты должен.       Образец не ответил. Он ещё не умел.       Но Пруст говорил с ним все равно. Он ловил себя на этом все чаще – комментировал, объяснял, жаловался. Персонал считал это странностью. Может быть, так и было. Но с кем еще ему говорить? С лаборантами, которые не могут запомнить, что отчет кладут на стол, а не в руки? С Тэцудзи, который видит в этом проекте только цифры?       Нет. Единственный, кто способен понять этот проект – тот, кто растет сейчас в этой колонне. И он ещё даже не открыл глаза.

***

      Запись доработок №17       Он открыл глаза.       Я повторяю это снова и снова – про себя, вслух, в этот журнал. Он открыл глаза. Образец №512. Мой Образец.       Это случилось в 04:36 утра. Я был один в лаборатории. Персонал разошёлся – слабаки, им нужен сон. А я остался. Я всегда остаюсь. И я увидел, как дрогнули веки – тонкая пленка, которую я собирал по генам трех разных видов, – и под ней вспыхнул цвет.       Кобальтово-голубой. Именно такой, как я рассчитывал. IRF6 не подвел. Зрачок сузился в вертикальную щель, потом расширился, вбирая первый в своей жизни свет.       Он смотрел. Не на воду. Не на стекло. На меня.       Я не мог дышать. Я, создатель, забыл, как дышать, глядя на своё творение. В этот момент не было ни записей, ни протоколов, ни персонала. Только я и мой Бог, который только что проснулся.       Я постучал по стеклу – легонько, кончиками пальцев. Он моргнул. Услышал. Понял.       Я создал того, кто видит. Того, кто слышит. Того, кто знает.       Остальное человечество может провалиться в бездну. У меня есть он.

***

      Сердце забилось на двадцать седьмой день.       Пруст помнил это с точностью до минуты. 05:43 утра. Он сидел в кресле перед монитором – не спал, просто отключился на пару минут, – когда тишину разрезал сигнал. Резкий, настойчивый: датчик зафиксировал сокращение.       Он вскочил. Уронил журнал. Не поднял.       На экране пульсировала линия. Не ровная, не механическая – живая. Один удар. Второй. Третий. Три сердца, три независимых ритма, и все – в унисон, как он и рассчитывал, как он и закладывал в геном, но одно дело – расчет, а другое – видеть это своими глазами.       Он подошёл к колонне. Прижал ладонь к стеклу – теперь уже не заботясь о том, что это сентиментальность. В растворе плавало тело, и в груди у него – еще недоразвитой, ещё прозрачной, – билось три крошечных сердечных мешка. Туда-сюда. Туда-сюда. Размером с горошину каждое, но уже – живые.       – Ну и чего ты добился?       Пруст моргнул. Обернулся.       В дверях стоял Кавано, глава отдела морфологии. Пруст не звал его. Он вообще никого не звал. Но Кавано имел привычку заходить без приглашения – и Пруст терпел, потому что Кавано был полезен. Пока.       – Добился, – сказал Пруст, – того, что он жив. Три сердца. Все работают. Синхронно.       Кавано подошёл ближе, заглянул в колонну. Постоял. Хмыкнул.       – Маленький.       – Это эмбриональная стадия, Кавано. Он не обязан быть большим. Он обязан быть живым.       – Ну да, – Кавано пожал плечами. – 511 тоже был живым. Первые две недели.       Пруст медленно повернулся. Что-то в его взгляде заставило Кавано отступить на шаг.       – 511, – сказал Пруст ледяным тоном, – не имел того набора генов, который имеет этот. 511 был ошибкой. Полезной ошибкой – я собрал с него данные, которые спасли этого. – Он кивнул на колонну. – Поэтому, если ты хочешь обсудить статистику смертности, приходи с отчетом. А если хочешь поглазеть – приходи, когда он откроет глаза.       Кавано поднял руки в примирительном жесте:       – Ладно, ладно. Не кипятись. Я просто зашёл спросить, будешь ли ты на совещании.       – Я буду на совещании, когда у меня будет что докладывать. Сейчас у меня три бьющихся сердца и никакого желания обсуждать это с теми, кто не понимает, что здесь происходит.       – А что здесь происходит?       Пруст посмотрел на колонну. Три крошечных сердца бились в унисон – туда-сюда, туда-сюда, – и от этого ритма у него самого что-то сжималось в груди. Не любовь. Не привязанность. Просто… признание. Факт. Свершившееся чудо.       – Здесь, – сказал он тихо, – рождается Бог. А боги не приходят на совещания.       Кавано фыркнул и вышел. Дверь закрылась. Пруст остался один.       Один – и три бьющихся сердца.       Он стоял так долго. Может быть, час. Может быть, два. Персонал пришел в семь утра – он не обернулся. Кто-то спросил, все ли в порядке. Он не ответил.       Но когда три крошечных сердца ударили в унисон, а тело в колонне дернулось – впервые, рефлекторно, – Пруст улыбнулся.       – Вот ты и здесь, – прошептал он, и инкубатор гудел в ответ. – Мой Шедевр. Моя Икона.       Он не записал это в журнал. Он записал только: «Образец 512. Первое сердцебиение зафиксировано в 05:43. Ритм стабильный. Прогноз благоприятный». Сухо. По делу. Никакой сентиментальности.       – Ты мой, – сказал Пруст. Не кому-то. Даже не Образцу. Просто в воздух. – Ты мой, и никто этого не отнимет.       Инкубатор гудел в ответ.

***

      Запись доработок №139       Сегодня я конфисковал подарок.       Объект с утра был… взбудоражен. Это неправильное слово. Он был счастлив. Насколько вообще может быть счастливо существо, собранное из генов хищников. Он плавал у стекла – не как обычно, не патрулировал, а именно что кружил. Ждал.       Я сразу понял: что-то случилось. Что-то изменилось в его рутине. И я пошел проверять.       У стекла, в смотровой зоне №3, лежал камешек.       Маленький. Гладкий. Явно морской – не из наших декораций. Кто-то принес его снаружи. Кто-то положил ровно на том месте, куда Объект прижимает щупальце, когда этот мальчишка стоит напротив.       Я не записываю здесь его имя. Он не заслужил имени в моем журнале.       Я забрал камешек. Взвесил на ладони. Теплый – видимо, лежал в кармане. Гладкий. Цвета морской волны, почти как глаза моего Шедевра. Практикант выбрал его специально. Думал. Старался.       Идиот.       Объект заметил пропажу через четырнадцать минут. Он подплыл к стеклу. Опустил взгляд. Камня не было. Он проверил – ощупал щупальцами всю поверхность, будто камень мог сам уползти. Потом замер. Потом поднял глаза на камеру.       На меня.       Я сидел в смотровой и смотрел в монитор. Он не мог меня видеть. Но он знал. Всегда знает.       Я улыбнулся. Я не хотел – это вышло само. Я сидел перед экраном, сжимал в кулаке чужой камешек и улыбался своему творению, которое искало подарок от другого человека.       Это низко. Это мелко. Это по-детски.       Мне все равно.       Никто не будет дарить подарки моей Святыне без моего разрешения. Никто не оставит след в его жизни, если я этого не позволю. Он – мой Апогей, моя Реликвия, мое Наваждение. И все, что он получает, он получает от меня.       Камешек лежит в ящике моего стола. Иногда я достаю его и держу в руке. Теплый. Гладкий.       Может быть, однажды я верну его. Когда Объект заслужит. Когда перестанет смотреть на этого мальчишку.       Может быть.

***

      Запись доработок №64       Сегодня в лабораторию привели детей.       Я не санкционировал это. Это была идея Тэцудзи – какая-то его очередная прихоть. Он решил, что Объекту полезно увидеть «разные типы людей». Или, может, он просто хотел развлечь сына. Не знаю. Меня поставили перед фактом за час.       Трое мальчишек. Рико – сын Кенго, тощий, любопытный, вечно задает вопросы не по делу. Кевин – его названный брат, молчаливый, держится в тени. И еще один – я не запомнил его имени. Какой-то французский мальчик, ровесник остальных. Тэцудзи привел и его – кажется, это его личный проект.       Я был против. Лаборатория – не зоопарк. Мой Объект – не экспонат для детских экскурсий. Но Тэцудзи не спрашивает. Он ставит перед фактом.       Они вошли в смотровую. Трое. Притихшие. Я стоял в углу, делал вид, что проверяю записи. На самом деле – смотрел.       Объект заметил их сразу. Он всегда замечает новое. Подплыл ближе – не как обычно, не агрессивно, а… любопытно. Он никогда не видел детей. Он видел только взрослых – драйверов, лаборантов, меня. А тут – существа его размера. Ну, почти.       Рико прижал ладонь к стеклу. Объект посмотрел на ладонь. Потом на лицо. Потом снова на ладонь.       А потом этот мальчик – французский – подошел ближе. Он не прижимал ладонь. Он просто встал у стекла и смотрел. Молча. Спокойно. И Объект смотрел в ответ.       Я не мог оторваться. Что-то в этой сцене было неправильное – не по протоколу, не по науке, – но я не мог оторваться. Они смотрели друг на друга, и время шло, и никто не двигался, и мне стало не по себе.       Не по себе – это неподходящее слово. Слишком мягкое. Слишком неточное. Я почувствовал себя лишним.       Я. В своей собственной лаборатории. Перед своим собственным творением. Лишним.       Это абсурд. Это смешно. Я – создатель. Я дал ему жизнь, силу, разум. А он смотрит на какого-то мальчишку так, будто перед ним открылась дверь в другой мир.       Дети ушли через двадцать минут. Объект еще долго висел у стекла. Ждал.       Я записал в протокол: «Объект проявил интерес к новым людям. Реакция нейтральная. Рекомендую ограничить доступ посторонних».       Это ложь. Реакция не была нейтральной. Но я не могу записать правду. Потому что правда мне не нравится.       И этот французский мальчик – я не запомнил его имени, не хочу запоминать, – он смотрел на мое творение так, будто уже знал его.       Будто они встретились не впервые.       Глупость. Этого не может быть.       Я закрываю журнал. Иду к стеклу. Объект все ещё там. Смотрит в пустой коридор. Ждет кого-то.       Не меня.       Снова не меня.

***

      Остров еще спал.       Море дышало медленно, тяжело, накатывало на песок длинными линиями пены и отступало, оставляя темные зеркала луж.       Жан сидел на камне у самой воды. Камень был холодный – он чувствовал это даже через одежду, – но вставать не хотелось. Он ждал. Он научился ждать за годы в лаборатории, но это ожидание было другим. Там, за стеклом, он ждал, когда можно будет увидеть Нила. Здесь – когда Нил увидит мир.       Холодно?       Голос пришел не снаружи – скорее, вибрацией через воздух, через камень, через грудную клетку. Низкий гул, переходящий в стрекотание. Не слово. Интонация.       Жан обернулся.       Нил поднимался из воды. Не так, как в лабораторных записях – не стремительно, не хищно. Медленно. Осторожно. Вода стекала с его голубовато-серой кожи, с щупалец, с перепонок между пальцами. В сером предрассветном свете он казался вырезанным из дымчатого кварца.       – Нет, – прошептал Жан. – Уже нет.       Нил приблизился. Его щупальца двигались по песку почти беззвучно – только легкий шелест, как волна по ракушкам. Он остановился в полуметре от камня. Помедлил. Затем одно щупальце – самое тонкое, самое чувствительное – коснулось запястья Жана. Проверить. Убедиться.       – Я здесь, – сказал Жан. –Тепеrь все хоrошо.       И тогда Нил сел. Это было странное, угловатое движение – он еще не привык сидеть на суше, его тело не было рассчитано на это, – но он сел. Рядом. Плечо к плечу.       – Смотrи, – сказал Жан и кивнул на горизонт.

***

      Запись доработок №22       Объекту подселили осьминога.       Идея была не моя – Тэцудзи настоял. Проверить, как отреагирует на «сородича». Нет, не сородича. Донора. Объект несет в себе гены Enteroctopus dofleini, и руководству интересно, узнает ли он «своих».       Я ожидал агрессии. Осьминог – конкурент. Чужак на территории. Объект должен был атаковать, разорвать, съесть.       Вместо этого он подплыл. Медленно. Осторожно. Вытянул одно щупальце – самое тонкое, самое чувствительное – и коснулся гостя. Осьминог замер. Объект замер. Они висели друг напротив друга, соединившись кончиками щупалец, и я не мог оторвать взгляд.       Это была нежность. Я не закладывал нежность. Откуда она?       Они сидят вместе уже третий день. Объект не ест его. Делит с ним рыбу. Позволяет заходить в свою расщелину. Я не понимаю. Я должен понимать – я его создатель, – но я не понимаю.       И это… прекрасно. В моем Шедевре есть что-то, чего я не ожидал. Что-то, что возникло само. Я хочу изучить это. Разобрать. Понять.       Но пока я просто смотрю. Как они сидят вдвоем в расщелине. Как переплетают щупальца. Как будто в целом мире нет ничего, кроме них двоих.

***

      Сначала ничего не происходило.       Море было серым. Небо было серым. Даже воздух был серым – плотным, влажным, соленым. А потом горизонт надломился. Тонкая трещина – как будто кто-то провел скальпелем по краю мира, отделяя воду от неба. И из трещины полился свет.       Не золотой – пока еще бледно-розовый, почти стыдливый. Он растекся по горизонту длинной полосой, окрасил облака снизу, превратил море в расплавленное серебро.       Нил замер.       Он не дышал – Жан понял это через секунду. Его жабры перестали двигаться, щупальца застыли на песке, даже веки – тонкая пленка, которую он обычно смыкал в воде, – распахнулись шире. Кобальтово-голубые глаза вбирали свет, и Жан видел, как в них отражается горизонт – розовый, золотой, невозможный.       – Это Солнце, – сказал Жан тихо.       Нил издал звук. Короткий, прерывистый – не стрекотание, не гул. Что-то среднее. Что-то, чему ещё не было названия.       – Оно восходит, – продолжал Жан. — Каждое утrо. Всегда с одной стоrоны. Там, – он показал рукой, – восток. А вечеrом оно уйдет в друrую стоrону – запад. И наступит ночь. А потом снова утrо. И так каждый день.       Нил медленно повернул голову. Посмотрел на Жана. Потом снова на горизонт. Свет становился ярче – уже не розовый, а золотой, – и первое солнечное ребро показалось над водой. Тонкое. Ослепительное.       И тогда Нил засмеялся.       Это был тот самый смех – короткое прерывистое стрекотание, которое он научился у драйверов. Но сейчас он звучал иначе. Не как имитация. Как настоящее. Как будто все, что он видел – небо, свет, море, облака, – было слишком большим, чтобы вместить, и смех был единственным способом выпустить это наружу.       Жан смотрел на него и не мог оторваться. Нилу было восемнадцать – и он впервые видел рассвет. Впервые видел, как мир становится золотым. Впервые сидел на холодном камне рядом с человеком, которого выбрал сам.       – Нrавится? – прошептал Жан тихо, словно боялся спугнуть это мгновение.       Нил повернулся. Его глаза все еще смеялись – кобальтово-голубые, с вертикальными зрачками, сейчас расширенными от света. Он не ответил словами – он не мог говорить, – но одно щупальце поднялось и коснулось щеки Жана. Осторожно. Почти невесомо.       Да.       Солнце поднималось. Море из серебряного становилось синим. Где-то вдалеке закричала чайка – первый звук нового дня. А Нил все смотрел, не отрываясь, как свет заливает мир, и Жан смотрел на Нила.       – Завтrа будет еще, – сказал Жан. – И послезавтrа. И чеrез год. Я покажу тебе все.       Нил придвинулся ближе. Его голова легла Жану на плечо.       – Каждое утrо, – прошептал Жан в шипы, в перепонки, в самое сердце. – Ты и я. Каждое утrо.       Нил мурлыкнул.       Солнце взошло.

***

      Запись доработок №28       Сегодня была гроза.       Первая гроза над лабораторией. Я не учел этот фактор – звук. Низкие частоты проходят через воду иначе, чем через воздух. Они вибрируют. Они давят. Объект никогда не слышал ничего подобного.       Когда ударил первый гром, он замер. Перестал плавать. Опустился на дно. А когда ударил второй – метнулся в расщелину и затих там, сжавшись в комок. Щупальца обернул вокруг себя. Глаза закрыл.       Мой хищник. Моя вершина эволюции. Боится грома.       Я просидел у стекла два часа. Гроза прошла, но он еще долго не выходил. Я ждал. Смотрел на сжавшегося в темноте Бога и чувствовал… нет, не жалость. Что-то другое. Сложное.       Он еще маленький. Ему всего ничего. Он не понимает, что такое гром, почему вода дрожит, почему мир вдруг стал громким и страшным. Он просто прячется.       Это пройдет с возрастом. Я знаю. Но сейчас – сейчас ему страшно. И я записываю это здесь. Только здесь. Не в официальном протоколе.       Официальный протокол не для этого.

***

      Жан проснулся не от шума, не от привычного любимого гула.       Он почувствовал, как что-то во сне сместилось. Как стало слишком тихо.       Он мгновенно распахнул глаза и повернулся на бок.       Зашаркал рукой по простыне и нашел чужую, с перепонками. Пальцы вцепились мертвой хваткой в ткань, когти норовились порвать ее.       Он аккуратно поддел его ладонь и сжал в своей, теплой.       – Ты сегодня пrинес мне фоrель. Я не знаю как ее готовить.       Было видно, как Нил пытался вслушиваться в его слова через отголоски кошмара.       – Я пеrесолил блюдо. Тебе все rавно понrавилось. Сегодня чайки пытались съесть наш огоrод, нужно будет постrоить теплицу.       Сжавшиеся в комок щупальца постепенно стали расслабляться, и Нил сделал судорожный вдох.       – Ты нашел rакушку. Кrасивую, с каким-то узоrом. Пrинес мне. Скоrо у меня будет целая коллекция из таких.       Нил слегка обхватил его пальцы своими, показывая что внимательно слушает. Точнее, пытается.       – Доски на пrичале стали пrовисать и скrипеть. Нужно будет заменить, поможешь мне?       Он что-то промурчал в ответ, окончательно расслабляясь.       – Вот так, mon tresor, всплывай оттуда.       Нил вынырнул из своего аквариума около кровати. Не задумываясь о своей мокрости, он зацепился за край кровати и поддался вперед. Жан нежно чмокнул его в лоб. Он прижался своим лбом к нему, заглядывая в глаза.       Нил тихо издал привычный гул – усталый, но уже более спокойный.       Спасибо.

***

      Запись доработок №159       У нас новый практикант.       Очередной проект Тэцудзи. Он выкупил его еще младенцем – кажется, из какой-то французской дыры. Растил, обучал, готовил. И вот – мальчику шестнадцать, и он здесь. В моей лаборатории. Возле моего Объекта.       Жан Ив Моро. Французский акцент. Слишком длинные волосы. Слишком тихий голос. Ходит как мышь, говорит мало, но глаза – глаза цепкие. Он смотрит на Объект не как персонал. Не как ученый. И даже не как жертва.       Я не знаю, как он смотрит. И это меня тревожит.       Но дело не в нем. Дело в Объекте.       Моя Реликвия никогда не проявлял интереса к персоналу. Терпел. Изучал. Иногда – пугал. Но интерес? Настоящий, жадный, почти детский интерес? Никогда.       А теперь – проявляет.       Когда этот мальчишка заходит в смотровую, Объект подплывает ближе. Не как на кормлении – целенаправленно, быстро. Зависает у стекла и смотрит. Следит за движениями. За руками. За лицом.       Вчера практикант что-то уронил – карандаш. Наклонился поднять. И Объект наклонился тоже. Синхронно. Как отражение.       Я видел это. Мой Венец – вершина генной инженерии, абсолютный хищник – играет в «повторюшки» с выкупленным сиротой.       Это раздражает. Нет – это бесит. Я не показываю виду. Я записываю показатели, киваю персоналу, продолжаю работать. Но внутри что-то скребет. Что-то, чему я отказываюсь давать имя.       Это не просто раздражение. Это что-то глубже. Этот мальчишка – даже не сын директора. Он никто. Инструмент. Расходный материал в долгосрочной стратегии Тэцудзи. А Объект смотрит на него так, будто он – центр вселенной.       Почему он? Что он сделал? Он просто есть. Молчит, улыбается, прижимает ладонь к стеклу. И Объект – моя Святыня, мое Наваждение – прижимает щупальце с той стороны.       Я стоял в дверях. Они не заметили. Они вообще никого не замечали.       Я должен пресечь это. Должен доложить Тэцудзи. Должен убрать мальчишку из смотровой.       Но я не буду. Пока.       Потому что я хочу понять. Хочу разобрать этот феномен на молекулы. Почему какой-то выкупленный ребенок вызывает у моего Шедевра больше эмоций, чем я – его создатель?       Потому что есть кое-что похуже ненависти. И это – безразличие. Ненависть я уже заслужил. А теперь мне нужно понять, как заслужить это. Этот взгляд. Этот интерес. Это щупальце, прижатое к стеклу.       Однажды ты посмотришь на меня так же, моя Икона. Однажды.       А с мальчишкой я разберусь позже.

***

      Дверь с грохотом распахнулась, врезаясь в стену.       Жан крутанулся на стуле, мгновенно оборачиваясь.       Он не успел разглядеть кто влетел в его убежище. Но быстро понял.       Его смяли в охапку, налетели как ураган. В его кудри вцепились как в спасательный жилет, а голову прижали к груди. Сердце бешено колотилось.       Нил нашел его, он пришел.       С запозданием обхватив чужую талию, он поднял подбородок, вглядываясь в любимые черты лица.       Нил стал что-то быстро стрекатать, сбиваясь. Видимо, пытался объяснить всю суть произошедшего.       – Тише, mon precieux, я все знаю, – он обхватил его челюсть ладонями и опустил на уровень своих глаз.       Нил почти мгновенно замолчал, уставившись на него во все глаза. Грудь лихорадочно вздымалась.       – Скоrо мы отсюда выбеrемся, – он провел большими пальцами по его щекам и слегка улыбнулся. – Надеюсь, ты захватил с собой все любимые rакушки.       Он недовольно пихнул его щупальцем куда-то в уровень груди, но успокоился.       В коридоре послышалось новое завывание сирены. Жан невольно поморщился, понимая что именно через эту хуйню им придется продираться.       Нил боднул его макушкой, привлекая внимание и прострекатал.       Пошли.       Жан еще не видел его настолько серьезным. Но понял одно – сегодня не он будет защитником.       От этой мысли он по глупому захихикал, чувствуя расплывающееся тепло в груди.       – Конечно, смываемся отсюда.       Они наскоро взяли рюкзаки, стоящие в углу и Жан еще раз прикинул план выхода по картам.       – Движемся в блок D, оттуда по вентиляции до блока F и... – он замялся, закусывая губу, – нам пrидется хоrошенько побегать.       Нил снисходительно мурлыкнул в ответ.

***

      Запись доработок №89       Объекту двенадцать лет.       Я записываю это здесь, потому что больше негде. Официальный протокол – для показателей, для генетических маркеров, для отчетов перед Тэцудзи. А это – не для отчетов. Это для меня. Хотя я не уверен, что хочу это знать.       Сегодня он наклонил голову вбок.       Это был простой жест. Короткий. Почти незаметный. Он смотрел на драйвера – тот что-то объяснял про кормление, – и вдруг склонил голову к левому плечу. Внимательно. Вопросительно. По-человечески.       Я замер. Перемотал запись. Просмотрел еще раз. Да. Без сомнений. Это человеческий жест. Откуда он? Я не закладывал этого в геном. Это не осьминог. Не акула. Не скопа. Это – человек. Кто-то из персонала делает так же. Я должен вычислить кто.       А потом он развел руки. Человеческие руки – с перепонками, с когтями, но все же руки. Развел в стороны, ладонями вверх, будто говорил: «Я не знаю». И я понял, что пялюсь на него уже несколько минут, забыв про записи.       У него появляется мимика. Это не должно быть возможным. Его лицо – гибрид, оно не рассчитано на человеческие выражения. Но он хмурится. Он щурится. Он приподнимает уголки губ – это почти улыбка, хотя ртом он не улыбается, он не может. Но глаза… глаза улыбаются. Я вижу.       От кого он этому учится? Кто проводит с ним достаточно времени, чтобы он перенимал жесты?       Я не хочу это прекращать.       Вот. Я написал это. Впервые – честно. Я не хочу это прекращать, потому что Объект, делающий человеческие жесты, – это самое красивое, что я видел в жизни. Мой Шедевр. Моя Святыня. Мой Бог, который наклоняет голову вбок, как любопытный ребенок, и разводит руками, когда чего-то не понимает.       Это неправильно. Я знаю. Я создатель. Я должен быть выше сентиментальности. Я не могу…       Я не знаю, что я чувствую.       Когда я смотрю на него – на то, как он двигается, как смотрит, как касается стекла, ожидая ответа, – у меня перехватывает дыхание. Это не научный интерес. Научный интерес не заставляет сердце биться быстрее. Научный интерес не держит меня у стекла до трех ночи.       Я говорю себе: это естественно. Он – мое творение. Моя вершина. Понятно, почему я не могу отвести взгляд. Понятно, почему я хочу быть рядом. Понятно.       Но когда я лежу в постели и закрываю глаза, я вижу не графики. Не показатели. Не генетические карты. Я вижу, как он наклоняет голову вбок. Как разводит руками. Как смотрит на меня – именно на меня.       Я не сплю. Я проверяю записи с камер. Я ищу его жесты. Я каталогизирую их – тайно, не для отчётов, для себя.       Это болезнь. Это одержимость. Это…       Я не знаю, что это. Я ученый. Я должен анализировать. Но я не могу анализировать то, что отказываюсь называть.       Ему двенадцать лет. Моему творению – двенадцать лет. А я стою у стекла и не могу отойти, и говорю себе, что это просто гордость создателя.       Просто гордость.       Просто.

***

      Волны мягко разбиваются о гладь песка, оставляя после себя лишь мокрый след и воздушную пену.       Солнце медленно, но уверенно заходило за горизонт, отражаясь своими оранжевыми лучами о поверхность воды.       Он шел неспешно – было некуда торопиться, – песчинки прилипали к его стопам и тут же смывались под натиском новой прибежавшей волны.       Воздух был влажным, он все никак не мог надышаться.       Нил плавал совсем рядом, иногда дрейфуя на поверхности, иногда обгоняя – если завидел впереди лежавшую переливающуюся под лучами заката ракушку. Но всегда находился поблизости.       На устах играла мягкая улыбка, когда он смотрел на это ребяческое поведение. Он все никак не мог нарадоваться.       – Что хочешь на ужин? – поинтересовался он, говоря шепотом, словно все еще боялся спугнуть момент.       Нил склонил голову к плечу, раздумывая, а после пророкотал и пожал плечами, подняв свои чистые голубые глаза на него, выглядывая из под мокрой челки.       Жан лишь вздохнул и взъерошил ему волосы еще сильнее, чем вызвал непонятливый мурлык.       После неспешной прогулки и встречи заката, они вернулись в дом.       Жан, как обычно, занялся готовкой. Кухню мгновенно заполнил запах жареной рыбы и простых специй.       Нил взобрался на островок стола и лениво перебирал щупальцами, подавая тарелки или кухонные приборы, наблюдая со стороны.       Жан напевал что-то себе под нос, какую-то детскую песенку на французском, мелодичную и спокойную, с его картавой «р». Нил дополнял эту песенку стрекотанием. Выходит что-то странное, – но гармоничное.       Когда они устроились на кресле со своей порцией пережареной рыбой, Жан взял книгу и читал по-французски. Нилу нравилось звучание его голоса, ни на что не похожее. Он мягко прижался к его боку, прикрыв веки и мурлыкал себе что-то под нос, похожее на мурчание кошки – Жан называл это так, хоть он и не знал что такое «кошка».       Жан обнимал его за плечи, уже слегка ддремая,– разморенный таким спокойствием, – но продолжал читать, прерываясь на поцелуи в висок или щеки.       Ночью, – когда они уже должны были лечь спать, но почему-то не легли, – они следили за небосклом, пересчитывая звезды. Среди своих книг, Жан нашел одну по астрономии, часто перечитывал ее вслух. Нил, неизменно сидел у него под боком и внимательно слушал, рассеяно глядя на чужой профиль и иногда переплетаясь щупальцами с его ногами.       Когда Жан дочитал очередной абзац, обратил внимание и на Нила.       Он лениво расплылся в улыбке, чмокнул его куда-то в нос, и прострекатал то, что заставило сердце пропустить удар.       Мы свободны.