Ниже некуда.

Нижние Этажи не предупреждают о своём существовании. Они не посылают знаков, не шепчут в темноте, не манят обещаниями. Они просто есть — как есть гравитация, как есть энтропия, как есть тот непреложный факт, что всё живое рано или поздно умирает. Человеческий разум, столкнувшись с ними, пытается подобрать слово. Ад? Нет — ад предполагает возмездие, а здесь никто никого не судит. Чистилище? Тоже мимо — здесь никого не очищают, только перемалывают. Лабиринт? Ближе, но лабиринт подразумевает выход. Выхода нет. Есть бесконечные переходы, коридоры и залы, вырубленные не то в скальной породе, не то в самой изнанке реальности. Есть рынки, где живой товар сортируют по возрасту, полу и степени сохранности. Есть те, кто торгует. Есть те, кто покупает. Есть те, кто служит кормом. Иерархия проста: сила, власть, голод. Тот, у кого есть первое, получает второе и утоляет третье. Тот, у кого нет ничего, становится ресурсом. Люди попадают сюда по-разному. Некоторые — шагнув не в ту дверь. Другие — уснув в собственной постели и проснувшись уже в каменном мешке. Третьи — в результате ритуалов, о которых сами не подозревали. Четвёртые — потому что наверху их смерть была настолько нелепой, что реальность дала трещину, и они провалились в неё, даже не успев понять, что умерли. Объединяет их одно: все они задают один и тот же вопрос — «за что?». Ответа нет. Нижние Этажи не интересуются справедливостью. Они переваривают попавших в них с той же безликой эффективностью, с какой желудок переваривает пищу. Без злобы. Без цели. Просто потому что такова их природа. Именно туда попала Кэтрин. Наверху она была обычной. Слишком обычной, чтобы оставаться в памяти, и слишком беспокойной, чтобы этим довольствоваться. Кэтрин Морроу, восемнадцать лет. Мать — администратор в салоне красоты, уставшая, но не злая, после развода нашедшая себя в работе и редких свиданиях. Отец — жив, здоров, живёт в другом городе, звонит раз в месяц и на дни рождения присылает деньги, которые она принципиально не тратит. Родители развелись, когда ей было двенадцать — не со скандалом, не с битьём посуды, а тихо, устало, как расходятся люди, которые просто поняли, что ошиблись адресом. Она не винила никого. Просто с тех пор слово «семья» стало для неё чем-то вроде старой фотографии — вроде и есть, а вроде и не про неё. У неё были друзья — пара таких же неприкаянных, как она сама. Они красили волосы в неестественные цвета, слушали группы, о которых никто в школе не слышал, курили за гаражами и обсуждали книги, фильмы, теории заговора и всё то, чем забивают голову подростки, которым скучно жить. Это не была дружба до гроба — скорее, временное перемирие одиночеств. Но пока держалось. С учёбой не ладилось. Не потому что глупая — напротив, схватывала быстро, если предмет её интересовал. Но интересовало её немногое. Учителя вздыхали: «способная, но ленивая», «витает в облаках», «могла бы лучше». Она могла бы. Ей было плевать. Она не видела смысла втискивать в голову формулы и даты, которые не приближали её к единственному, чего она по-настоящему хотела. Она хотела уйти. Не умереть, нет. Просто — исчезнуть отсюда. Из этого города, из этой квартиры, из этой жизни, где всё предсказуемо настолько, что тошнит. Где каждый день похож на предыдущий, как отражение в зеркале на отражение в зеркале — бесконечный коридор одинаковых дней. Ей казалось: где-то там, за горизонтом, есть что-то настоящее. Что-то, ради чего стоит просыпаться. Она не знала, что это. Но знала — здесь этого нет. Иногда, лёжа ночью в кровати и глядя в потолок с облупившейся побелкой, она шептала в темноту — без адресата, без надежды на ответ, просто чтобы выпустить пар: «Я не хочу здесь быть. Я хочу уйти. Куда угодно. Лишь бы не здесь». Желание было услышано. Не богом, не дьяволом, не доброй феей — а чем-то, что обитает в щелях между мирами и не различает интонаций. Чем-то, для чего слова «куда угодно» — не фигура речи, а прямой приказ к исполнению. Так она оказалась в каменном мешке, пропахшем старой кровью и формалином. Так стала товаром на рынке, где торгуют живым мясом. Но этого ли ты хотела, Кэти?

***

Сознание вернулось рывком — без плавного перехода от сна к яви, без уютной полудрёмы. Только что была пустота — и вот уже каменный пол холодит щёку, а в ноздри бьёт запах сырости, смешанный с чем-то кислым и неприятно органическим. Кэтрин разлепила веки. Перед глазами плыло. Она попыталась пошевелиться — тело отозвалось тупой болью в плече, на котором, судя по всему, пролежала неизвестно сколько. Во рту пересохло. В висках стучало. — Какого чёрта…? Она приподнялась на локтях. Взгляд заметался по сторонам, выхватывая фрагменты: грубый камень стен, тусклый зеленоватый свет неизвестного происхождения, ржавые потёки, похожие на старую кровь. Позади что-то зашуршало — быстрое, шустрое, как крысиные лапки. Она дёрнулась, обернулась, и в тот же миг на голову обрушилась темнота. Мешковина. Грубая, колючая, пахнущая плесенью и чужой грязью. Она вцепилась пальцами в край, попыталась стащить, но чьи-то руки — неестественно длинные, с жёсткой, как наждак, кожей — уже заламывали ей локти назад, а над ухом раздался скрипучий, довольный голос: — О, еще одна! А хорошенькая, глянь-ка, совсем свеженькая. Она кричала. Кричала громко, на разрыв связок, пока её волокли по каменным плитам. Брыкалась, лягалась, пыталась укусить. Бесполезно. Хватка у твари была стальной, а реакция на сопротивление — равнодушной: ни злобы, ни раздражения, просто мешок затянули туже и что-то кольнуло в шею — коротко, остро, — и сознание снова милосердно погасло.

***

Очнулась она уже в клетке. Первый вдох после пробуждения вышел судорожным, с всхлипом. В горле саднило — то ли от крика, то ли от сухости. Она закашлялась, перевернулась на бок, и ладонь угодила прямо в лужу чего-то липкого. Дёрнулась, отдёрнула руку, вскинула голову. И замерла. Она была не одна. Не в одиночном каменном мешке — в ряду. Насколько хватало глаз, в обе стороны тянулись клетки. Грузные, ржавые, втиснутые вплотную друг к другу, как вольеры в собачьем питомнике. Пол был усыпан грязной соломой, и поверх неё — тела. Живые. Пока живые. В клетке слева сидел мужчина — заросший, с ввалившимися щеками и пустыми глазницами в прямом смысле: кто-то лишил его глаз, и теперь на их месте темнели две затянутые коркой впадины. Он мерно раскачивался вперёд-назад и что-то беззвучно шептал разбитыми губами. В клетке справа лежала женщина — немолодая, с седыми патлами, прилипшими к черепу. Она не шевелилась, но грудь едва заметно вздымалась. Ещё дальше — двое: то ли братья, то ли просто оказавшиеся вместе, они вцепились друг в друга, сплетясь в один дрожащий комок. И везде, насколько хватало взгляда — мужчины, женщины. Кто-то спал. Кто-то смотрел в пустоту. Кто-то плакал — тихо, безнадёжно, как плачут люди, уже не верящие в спасение. Кэти попыталась заговорить, но из горла вырвался только сип. Она сглотнула, облизала пересохшие губы и выдавила громче: — Эй… Эй! Вы меня слышите? Где мы?! Что это за место?! Мужчина без глаз перестал раскачиваться. Медленно, как ржавый механизм, повернул голову в её сторону — и оскалился. Зубов у него почти не осталось. — Заткнись, — проскрежетал он. — Просто заткнись. Не привлекай их внимание. Не зови. Лежи тихо и надейся, что тебя не заметят. — Кого — их?! — она рванулась к прутьям, вцепилась в холодный металл. — Кто — они?! Объясните мне! Я ничего не понимаю! Я просто… я была на остановке, я… — Всем плевать, где ты была, — перебила женщина, не поднимая головы. Голос у неё был сухой, как шелест прошлогодней листвы. — Ты здесь. И чем громче орешь, тем быстрее тебя купят. А если повезёт — вообще не проснёшься после того, как купят. Так что угомонись. Дай остальным покой. Кэти отшатнулась от прутьев. Колени подкосились, она осела на грязную солому, и только теперь заметила в углу своей клетки то, что заменяло здесь завтрак, обед и ужин: две каменные миски. В одной — мутная вода с плавающей взвесью, как для скота. Во второй — серая жижа, напоминающая разваренную до состояния клейстера крупу без намёка на соль или вкус. Пить хотелось невыносимо. Она уставилась на миску с водой — и заплакала. На этот раз беззвучно, только плечи вздрагивали, а по щекам текли злые, горячие слёзы. Она не хотела давать им этого удовольствия — не хотела, чтобы соседи слышали. Но сдержаться не могла. — Мама… — прошептала она в колени, утыкаясь лбом в острые чашечки. — Мама, пожалуйста… Я не знаю, где я… Мама… Никто не ответил. Рынок жил своей жизнью. Где-то дальше по проходу слышались голоса — торг, спор, скрежет металла. Кто-то из пленников в дальнем конце ряда вдруг закричал — долго, истошно, — а потом так же резко замолчал. Никто не обернулся. Никто не пошевелился. Здесь это было в порядке вещей. Кэти обхватила колени руками и уставилась в одну точку — в ржавый прут напротив, по которому медленно ползла капля влаги. Она попыталась вспомнить, как здесь оказалась. Остановка. Наушники в кармане. Контрольная по алгебре завтра. Или уже не завтра? Сколько она здесь? Судя по тому, как сводит живот от голода — не меньше суток, может, больше.

***

Время на рынке не шло — оно ползло, как раненое животное, волоча за собой внутренности. День и ночь здесь не различались: зеленоватый свет факелов и масляных ламп горел круглосуточно, отбрасывая на каменные стены дёргающиеся, уродливые тени. Кэти перестала пытаться считать часы на вторые сутки. На третьи — перестала надеяться, что это сон. Первые дни она ещё уговаривала себя: этого не может быть. Так не бывает. Я сейчас проснусь — и будет остановка, будет автобус, будет контрольная по алгебре, к которой я, конечно, не готова, но это хотя бы понятно. Это хотя бы нормально. Она не просыпалась. Вместо этого она просыпалась в одной и той же клетке — на грязной соломе, под ржавыми прутьями, под звуки чужого плача и чужого безумия. И с каждым разом вера в то, что происходящее — сон, истончалась, как старая ткань, пока не порвалась окончательно.

***

Рынок жил по своим законам. Торговля шла беспрерывно — существа всех мастей прохаживались между рядами, как посетители супермаркета, разглядывая товар. Смотреть было страшно. Не смотреть — опасно. Потому что тот, кто не видит покупателя, не видит и того момента, когда выбор падает на него… Она стала наблюдать. И от того, что она видела, желудок скручивало в узел. Существа были разные. Одни напоминали людей — почти. Но пропорции лиц были нарушены: слишком широкий рот, слишком маленькие глаза, слишком длинные пальцы, заканчивающиеся не ногтями, а чем-то вроде когтей. Другие вообще не пытались притворяться: горбатые, покрытые чешуёй, с лишними конечностями или, наоборот, с отсутствующими частями тел, заменёнными грубой механикой. Были и такие, кто передвигался не на ногах, а на чём-то другом… на щупальцах, суставчатых лапах, скользящих по камню с влажным, чавкающим звуком. Мерзость. Все они были покупателями. Все они имели право выбирать. Процесс был отлажен до тошнотворной рутины. Покупатель подходил к клетке — не спеша, с ленцой, как к витрине с не особо интересным товаром. Продавец — тот самый, с неестественно длинной шеей и глазами разного размера, — мгновенно возникал рядом, заискивающе заглядывал в лицо, начинал нахваливать «экземпляр». Если покупатель проявлял интерес, клетку открывали. Дальше — по обстоятельствам. Кэти видела, как уводили мужчину из дальней клетки. Он попытался сопротивляться — за что получил удар электрическим разрядом. Откуда взялся ток, она не поняла: просто вспышка, треск, и мужчина рухнул на колени с пеной у рта. Его выволокли за шиворот, как мешок с мусором. Продавец даже не поморщился. Покупатель — лысый, с бычьей шеей и глазами-бусинками — отсчитал монеты и ушел, волоча добычу за собой. Она видела, как упиралась женщина из клетки напротив — немолодая, с седыми патлами. Она вцепилась в прутья мёртвой хваткой и кричала, пока один из охранников — здоровенная тварь с руками, похожими на кувалды, — не разжал её пальцы один за другим, ломая их с сухим, отчётливым хрустом. Женщина взвыла. Её ударили по лицу — коротко, без эмоций, как поправляют сломавшийся механизм. Кровь брызнула на каменный пол. Покупатель ждал, сложив руки на груди, и вид у него был скорее скучающий. — Сколько ты с ней возишься? — бросил он продавцу. — Я за мясо плачу, а не за истерику! — Прошу прощения, господин, — продавец суетился, вытирал руки о грязный фартук. — Сейчас всё уладим. Бывает, знаете ли, попадаются нервные. Но вы не волнуйтесь, она крепкая, на пару раз хватит точно… На пару раз. Кэти слышала это — и не могла осознать. Мозг отказывался складывать слова в смысл. На пару раз — что это значит? Что с ней сделают такого, что она перестанет быть «годной» после пары раз? Ответ пришёл сам собой, когда она увидела, как через два дня из соседнего прохода вынесли чьё-то тело. Вернее, то, что от него осталось. Она не разглядела деталей — просто мешок, с которого капало что-то тёмное, — но ей хватило. Она отвернулась к стене, и её вырвало желчью. Есть было нечем — она почти не притрагивалась к серой жиже, которую ставили в клетку. Но желудок всё равно сокращался в спазмах, выдавливая из себя пустоту.

***

На пятый день её впервые попытались купить. К клетке подошёл покупатель — низкорослый, кривоногий, с лицом, напоминающим оплывшую свечу. Он долго разглядывал Кэти, склонив голову набок, и она физически чувствовала, как его взгляд ползёт по её телу — от спутанных чёрных волос, рассыпавшихся по плечам, к острым ключицам, торчащим из-под растянутой майки, дальше — к груди, небольшой, но заметной даже под тканью, к талии, к бёдрам, обтянутым рваными шортами. — А эта? — голос у него был мокрый, как будто он говорил с набитым ртом. — Боже, она мелкая совсем. Но ничего такая. С формами. Симпатичная даже. Сколько? Продавец замялся. Кэти видела, как он покосился на неё с плохо скрытым раздражением. — Эту? Ох, господин, не советую. Проблемный экземпляр. Дикая совсем. Видите? Уже скалится. Мы её ещё не обработали как следует — покладистой не стала, мерзавка. Честно скажу: орёт постоянно, бросается, кусается. Вон, у Грыха спросите , он ей воду менял, так она его чуть палец не отхватила. Для ваших целей лучше вон ту взгляните, через три клетки отсюда — рыженькая, послушная, уже обученная. Покупатель поморщился, перевёл взгляд на рыжую, потом снова на Кэти. Та вжалась спиной в прутья, но глаз не отвела — смотрела с вызовом, с отчаянием, с той самой звериной яростью, которая включается, когда бежать некуда. Она ничего не сказала, но челюсть сжалась так, что зубы скрипнули. — Ладно, — буркнул покупатель. — С характером — себе дороже. Покажешь рыжую. Он ушёл. Продавец выдохнул и бросил на Кэти взгляд, в котором читалось: ты мне ещё надоешь. Она не чувствовала облегчения. Только пустоту и дрожь в коленях. Она понимала: это не победа. Это отсрочка. И с каждым днём продавец смотрит на неё всё злее — потому что товар, который не продаётся, — это убыток.

***

Ошейник на неё надели на седьмой день. Она не поняла, что происходит, пока не стало слишком поздно. Двое охранников вошли в клетку, когда она спала — вернее, провалилась в то забытьё без снов, которое заменяло ей сон. Она проснулась от того, что её схватили за руки. Рванулась — поздно. Холодный металл сомкнулся на горле: широкий, грубо обработанный обруч с каким-то механизмом внутри. Она почувствовала, как что-то кольнуло кожу — тонкие иглы, входящие в плоть, — и закричала. — Тихо, тихо, — проворчал один из охранников. — Не дёргайся ты так! Хуже будет. Она не послушалась. Продолжала вырываться, брыкаться, орать, пока мир не взорвался болью. Разряд прошёл от горла вниз по позвоночнику, разлился по конечностям, скрутил мышцы судорогой. Она рухнула на пол, захлёбываясь воздухом, чувствуя, как тело бьётся в конвульсиях, неподвластное ей. Из глаз брызнули слёзы. Изо рта — тонкая струйка слюны. — Вот так-то лучше, — сказал охранник, поднимаясь. — Будешь орать — будет бить. Будешь бросаться — будет бить. Веди себя тихо — не будет. Поняла? Она не ответила. Не могла. Мышцы всё ещё дрожали, а в голове стоял звон. Охранники ушли. Ошейник остался — тяжёлый, холодный, постоянно напоминающий о себе каждым движением. С этого дня любой резкий звук, любое движение, которое охрана сочтёт «неподобающим», могло обернуться новой вспышкой боли. Она научилась сидеть тихо. Но внутри у неё всё клокотало.

***

Дни тянулись, похожие один на другой, как отражения в кривом зеркале. Покупатели приходили и уходили. Некоторые задерживались у её клетки — их привлекала миниатюрность, хрупкость, это контрастное сочетание худого, почти детского тела и уже заметных женских форм. Чёрные волосы до груди, которые даже в грязи и спутанности сохраняли какой-то дикий, нездешний блеск. Голубые глаза — воспалённые, покрасневшие от слёз, но всё ещё яркие, прожигающие насквозь. Тонкие запястья, острые ключицы, бледная кожа, на которой синяки расцветали особенно сочно. — Хорошенькая, — говорили одни, растягивая губы в улыбках. — Мелкая — удобно. Такая не вырвется. Такую и прижать можно, и в руках держать сподручно. — Для садиста — находка, — добавляли другие, прикидывая что-то в уме. — Орать будет долго, прежде чем сломается! Кэти слышала всё это — каждое слово впечатывалось в память, как клеймо, — и молчала. Орать было нельзя: ошейник напоминал о себе короткими, предупреждающими разрядами. Бросаться на прутья было нельзя: после третьего раза ей вывернули запястье так, что рука болела неделю. Она научилась замирать. Сворачиваться в комок. Отключаться от происходящего — уходить глубоко внутрь себя, в те воспоминания, которые ещё не были отравлены этим местом. Но даже там её настигали голоса. — Мам, я сегодня у Мэди задержусь, ладно? — Опять? Ты уроки сделала? — Блин, потом сделаю, обещаю! Обычный разговор. Обычный вечер. Обычная жизнь — та, которой больше нет и, наверное, никогда не будет. Она до крови кусала губы, чтобы не завыть в голос. Сворачивалась калачиком на грязной соломе и шептала в темноту — сама себе, сама для себя: — Пожалуйста… Пожалуйста, пусть это закончится. Пусть я проснусь. Пусть я открою глаза, а это всё — просто кошмар. Я больше никогда не буду жаловаться. Я больше никогда не буду говорить, что хочу уйти. Я хочу обратно. Я хочу домой. Пожалуйста… Никто не отвечал. Ночи были хуже дней. Днём хоть что-то происходило: шум рынка, голоса, шаги — всё это отвлекало, заставляло держаться, быть начеку. Ночью, когда факелы приглушали, когда покупатели расходились, а пленники затихали, наступала тишина. Густая, вязкая, как болотная жижа. И в этой тишине Кэти оставалась наедине с собой. С мыслями, которые грызли её изнутри. Со страхом, который не отпускал ни на секунду. С воспоминаниями о том, что она видела за день: изуродованные тела, которые выносили из проходов; пустые глаза тех, кто уже сдался; дикие крики тех, кто ещё нет. Иногда ей казалось, что она сходит с ума. Что грань между сном и явью истончилась настолько, что она больше не понимает, где заканчивается кошмар и начинается реальность. А может, и начинать нечему — может, реальности больше нет. Может, есть только это: клетка, ошейник, вонь, страх. И так будет всегда. На исходе второй недели она уже почти не разговаривала. Почти не ела. Почти не спала. Сидела в углу, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку — туда, где по ржавому пруту медленно ползла капля конденсата. Ещё через несколько дней к дальней клетке подошёл покупатель. Запах чего-то до жути тяжелого и горькой полыни поплыл по проходу, и пленники — даже те, кто давно ни на что не реагировал, — зашевелились, зашептались, заёрзали на своих местах. Но этого Кэтрин пока не знала.