letters to no one

Всё выглядит логично, когда Шейн начинает писать. И превращается в безумие позже, когда сотни сайтов со сплетнями сливают файл и анализируют каждое его слово в сотнях комментариев. Всё началось с того, что ему было не с кем поговорить. Он даже никогда не вел дневник. Ему претит мысль обратиться к психотерапевту. И он не хочет подвергать себя риску, записывая на бумаге – кто-то может найти и прочесть. Он находит единственный логичный способ справиться с переживаниями – открыть пустой документ в гугл-док и начать писать. Он не подписывает даты – это ведь не письма. Он не может перечитать записи, даже зная, что в них, должно быть, полно опечаток. Он открывает страницу, озаглавливает её workout routine 2009, и записывает все мысли в надежде, что это поможет заснуть. Первая запись появляется ночью через несколько дней после драфта в «Монреаль». Иди нахуй. До того, как я встретил тебя всё было проще. Это не занимало все мои мысли. Я твердил себе что люди держатся от меня на расстоянии из-за того, что я неловкий, потому что я не белый, потому что скучный, потому что я не вписываюсь в привычные рамки. Но я знаю что ты видишь меня насквозь. Я уверен, ты понял кто я такой, и это блять пугает. Все понимают или только ты? Сумасшедший ли я раз думал, что хорошо скрываюсь? Не могу выбросить из памяти твой пристальный взгляд. Я знаю, ты всё понял. Остается только надеяться, что я тебя никогда не увижу. Я сгораю от стыда. И вместе с тем, я хочу встретить тебя завтра вновь. Хочу увидеть тебя сейчас. Самое для меня страшное – если ты всё понял, ты вовсе не казался смущенным или потрясенным. Он сохраняет документ, закрывает ноутбук и пытается заснуть.

*

Они не видятся в течение течение целого года, и Шейн почти забывает о документе. Все случилось ровно так, как он хотел – воспоминание о встрече в тренажерном зале того паршивого отеля выветрилось из головы. Но позже они снова встречаются. Когда Илья покидает его гостиничный номер, Шейн безуспешно пытается заснуть, . Он хочет прокрутить все события этого дня. Это мучительно. Через несколько часов Шейн вскакивает с кровати, вспоминая о файле. Ноутбук, найденный на дне чемодана, разряжен. Подключая его к питанию, он в нетерпении притопывает ногой, ожидая когда экран загорится. Минуты спустя, он находит документ, погребенный под другими файлами, созданными или открытыми им в течение года. Трясущимися руками открывает файл и начинает писать. Не понимаю, что мне с этим делать. Я размышлял, можешь ли ты быть таким же как я. Хотя я понимаю,что это какое-то тупое детское желание. Я бы никогда не подумал, что ты станешь меня искать. Никогда бы не подумал, что ты придешь в мой номер и будешь трогать меня своими чертовыми руками. От одних воспоминаний у меня подкашиваются ноги. Тебе будто бы легко это делать. Я знаю, что просто очередной перепихон для тебя. Завтра ты будешь счастлив забыть об этом. Тебе не нужно переживать о каждом моменте, как это делаю я. Так тебе завидую. Восхищаюсь, как ты держишься таким самодовольным засранцем. Ты не смущаешься. Ты думаешь, что я жалок, когда смотришь на меня? Ты же видишь, как я одеваюсь, как я стою, как легко я признался, что никогда не был с парнем. Тебе наверное смешно. Хотя я этого не чувствовал. Блять. Нет, ты неожиданно был очень добр и нежен ко мне. Я ничего о тебе не знаю, но хочу узнать всё. Надеюсь, что мы еще увидимся. Звучит крипово, почти маниакально. Я ничем не лучше сталкеров у тебя в соцсетях. Это ужасно. Мы вообще не должны этого делать. Я знаю, что все закончится плохо. Я бы притворился, что ничего не было, если бы я был умным. Я не стану. Я бы не смог. Меня пугает как легко ты вскрыл то, что я так старался держать в тайне. Что ещё ты со мной сделаешь?

*

Он никогда не возвращается к записям. Если ему нужно выговориться, он открывает файл, оставшись в одиночестве. Он считает, что это помогает. Он снова может вдохнуть полной грудью, когда пишет. Мысли испаряются из головы. Ему не нужно с кем-то это обсуждать. Это, наверное, странно. Илья бы над ним посмеялся, если бы узнал о документе. Но он делает это не для Ильи. А для себя. Они продолжают видеться. Шейн продолжает писать.

*

Когда ты уходил, я еле сдержался, чтобы не упасть перед тобой на колени повторяя спасибо спасибо спасибо спасибо. Боже я обожаю как ты сводишь меня с ума. Ты видишь, как отчаянно я нуждаюсь в твоих прикосновениях? Ничто в мире не сравнится с тем, что я чувствую к тебе. Когда мы вместе всегда есть тот самый момент, перед тем как мы коснемся друг друга. Когда мы разговариваем или просто смотрим друг на друга. Ты хоть представляешь, как сильно я жажду твоих прикосновений? Насколько очевидно, что я еле сдерживаю себя от того, чтобы не ринуться в твои объятья в первую секунду нашей встречи? Я схожу с ума ожидая твоего ответа. Я больше не хочу проверять свой телефон на людях, ибо знаю на моем лице будет написано что я по уши влюблен. Не могу вспомнить другого момента своей жизни, когда мне настолько хотелось бы улыбаться. Некоторые парни из команды думают, что у меня появилась девушка. Они не воспринимают меня как человека, у которого могут быть отношения без обязательств. Я не признаюсь тебе, но для меня это не без обязательств. Я знаю что для тебя это не эксклюзивно. Тебе наверное нравится играться со мной, как кошка с мышкой. Я по уши блять влип. Я почти хочу извиниться перед тобой за то, что случайно стал одержим видом твоих мокрых после душа волос, или ухмылкой, которой ты одариваешь меня, когда я пытаюсь с тобой заговорить, или тем звуком, который ты издаешь прямо перед оргазмом пока трахаешь мой рот.

*

Когда Шейн приезжает на Олимпиаду в Россию, он даже не берёт свой ноутбук. Его пугает сама мысль о том, чтобы открыть документ, – кажется, что за ним следят русские шпионы. И хотя ему не терпится начать писать – столько всего нужно обдумать, – выхода нет. Он пытался заглушить это хоккеем, рекламными контрактами, широкой улыбкой на фоне канадского флага. Илья едва удостаивает его взглядом. Всё в порядке. То, что они оба в России, не значит, что они вместе. Илья ему ничего не должен. Но потом Олимпиада заканчивается. Они возвращаются из России, и Илья даже не утруждается что-то ему ответить. Однажды после тренировки Шейн открывает ноутбук спустя месяцы молчания. По обыкновению, сразу листает вниз, чтобы не видеть предыдущую запись. Не зная, с чего начать, он слишком долго смотрит на мигающий курсор. Потом с минуту печатает и закрывает документ. Хотел бы я знать, что пошло не так. Пожалуйста скажи мне. Ты нужен мне. Прости если я пересек черту и перешёл от без обязательств к чему-то большему. Обещаю, я могу скрыть это. Я смогу притвориться, если это тебя вернёт.

*

Шейн почти отправляет сообщение. Слова «мы даже не поцеловались» задерживаются на экране на секунды, прежде чем он медленно их стирает. Ничего подобного Илье он не пишет. Именно для такого он и создал тот документ. По возвращении домой Шейн не заморачивается тем, чтобы снять брюки или помятую рубашку – сразу садится за стол и загружает ноутбук. На это раз он печатает неистово, выплескивая всё, что нужно сказать. Может ты не поцеловал меня потому что знаешь, как я погряз в тебе. Может так ты пытаешься сказать, что между нами ничего серьезного. Мне нужно сделать шаг назад. Это уже слишком. От твоего прикосновения моя паника исчезает. Блять когда ты указываешь мне что делать… Я ненавижу себя за то, как сильно это мне нравится. Когда хватаешь меня за лицо, заставляя смотреть тебя в глаза, я знаю, что пути назад нет. Чего бы ты ни придумал, я всё исполню. Я могу притвориться, что сопротивляюсь, но это не по-настоящему. Твои пальцы оставили синяки на моих бедрах. И я расстроен, потому что ты даже представить себе не можешь что твои прикосновения делают со мной. Они останутся на моей коже на несколько недель – напоминанием о том, как легко я тебя прощаю. Возможно из-за отчаяния, в котором я нахожусь. Я ненавижу что ты видишь меня насквозь. Видишь то, чего никто не видит. И я правда, правда ненавижу, но иногда это приносит такое облегчение. Кто-то видит меня. Ты видишь меня. Это все, что мне нужно.

*

На какое-то время становится легче. При любой возможности Шейн встречается с Ильёй. Он играет в хоккей лучше, чем когда-либо. Заводит друзей. Обычно ему не нужно думать о том, как сильно он желает проводить больше времени с Ильёй. Он довольствуется тем, что может получить от их встреч. Когда он не знает что с собой делать, когда чувства захлестывают слишком сильно – он открывает ноутбук, оставшись наедине с собой, и начинает печатать, прижимаясь спиной к стене в страхе, что кто-то сможет подсмотреть, что он пишет. Я никогда тебе этого не скажу, потому что это очень неловко, но иногда, когда я провожу время с Хейденом, Джеки и их детьми – я думаю о тебе. Я смотрю как Хейден разрезает еду в тарелке своей дочери, слушаю, как Пайки вяло препираются из-за мытья посуды. Я пытаюсь смотреть телевизор, но замечая, как Джеки подходит к Хейдену на диване и рассеянно растирает его плечи, чувствую что подглядываю за чем-то, что не должен был видеть. (У меня в голове не укладывается как их прикосновения одновременно могут выглядеть настолько заботливо-романтичными и при этом автоматическими, интуитивными, почти бездумными. Я едва могу смотреть на тебя при других людях без ощущения что все о нас знают. Не могу представить, что протяну руку и коснусь тебя, не закрыв за нами дверь.) Но я вижу, как они живут свою тихую семейную жизнь и думаю о тебе, потому что я слаб. Что если бы всё было иначе? Целовали бы мы друг друга перед уходом на работу, возвращаясь домой и готовя вместе ужин? Я стараюсь не думать об этом, но не могу не представлять, как ты посреди дня отправляешь мне какой-то найденный в интернете рецепт, который ты хотел бы попробовать приготовить вечером. Мы могли бы вместе ходить в магазин и спорить, какой сыр купить. И боже я чувствую себя глупо просто печатая это, но иногда я представляю, как бы выглядела наша семья. Я знаю, что у тебя дома не всегда всё было хорошо, но мне кажется ты стал бы хорошим отцом. Я понимаю, насколько я облажался, когда захожу в ванную в доме Пайков и смотрю на туалетный столик с двумя раковинами, представляя, каково было бы готовиться ко сну вместе с тобой каждый вечер. Кто-то другой будет делить с тобой эти моменты. Но не я. Но, может, в другой вселенной мне всё-таки повезло.

*

Хейдена ещё нет в номере, когда Шейн возвращается из дома Ильи. Он несколько минут в нерешительности ходит по комнате, прежде чем отрыть в рюкзаке ноутбук. Он понимает, что это глупо. Понимает, что ему нужно вернуться и извиниться. Ему нужно поговорить с Ильёй, а не с компьютером. Но всё равно открывает документ. Я уже привык к тому, что ты всегда находишь способ намекнуть, что мне пора уходить, не говоря об этом прямо. Я привык к тому, что схожу с ума, отсчитывая секунды после секса до того как ты решить что тебе пора. Но сегодня ты не просил меня уйти. У меня было всё о чём я мечтал месяцами, да что там черт возьми годами – и я просто всё это просрал. Ты приготовил мне поесть. Мы сидели на диване и смотрели телевизор вместе – как супруги после тяжелого трудового дня. И тогда ты касался меня без какого-либо сексуального подтекста, и каким-то образом это было так же приятно, как когда ты прижимаешься ко мне во время секса. Несколько часов мы вели себя как нормальная пара и это пиздецки меня напугало. Не знаю пытался ли ты за что-то извиниться передо мной, дав мне именно то, чего я жаждал. Еще больше меня пугает то, что ты тоже этого хочешь. Мысль о том, что мы оба хотим… расстраивает меня, потому что я знаю, это немыслимо. Я знаю, это за гранью реального. Я бы хотел остаться даже если бы знал, что придётся тебе признаться. Знаешь насколько сильно я бы хотел, чтобы ты перебирал мои волосы и целовал меня в макушку, прежде чем я усну в твоих объятьях? Разве я эгоист, если хочу просыпаться с тобой по утрам, каждое утро, столько, сколько ты будешь со мной? Я знаю, мой побег – безумие. Мне кажется, что невысказанные чувства душат меня. Если бы я остался подольше, я бы точно всё тебе рассказал. Я бы всё испортил. Я не могу этого допустить. Это глупо, чертовски глупо, но я недостаточно поэтичен и артистичен, чтобы выразить словами чувства, вспыхивающие во мне когда ты произносишь моё имя. Я мог бы целыми днями это слушать. Ты мог бы повторять его снова и снова и снова и Шейн захлопывает ноутбук. Нет. С этим нужно что-то делать.

*

Неделю спустя он вновь открывает ноутбук. Так и не приблизившись к решению проблемы. «Станет легче, если продолжить писать», – думает он. Записывая свои чувства, он становится на шаг ближе к тому, чтобы забыть обо всём. На днях я обедал с родителями и на секунду позволил представить себе, каково было бы если бы ты сидел рядом со мной. Я знаю, что ты бы перевёл деловой разговор с моей мамой на какую-нибудь более интересную для тебя тему. Говорю себе что это потому что ты знаешь, как я ненавижу, когда всё мое время с родителями уходит на разговоры о карьере. Я представляю нас, обсуждающих как тебя бесит что в американских аэропортах заставляют разуваться на досмотре, и что сотрудники Управления транспортной безопасности всегда выбрасывают твой дорогой одеколон, потому ты никогда не проверяешь ограничения на провоз жидкостей. Я представляю, как ты споришь с моей мамой о каком-нибудь пустяковом хоккейном факте, а я гуглю и выясняю, что вы оба неправы и мы все смеёмся над этим. В конце ужина ты единственный закажешь десерт, но заставишь меня его попробовать, протягивая мне вилку. Я знаю, ты отлично впишешься в мою семью. С тобой будет проще. Я мечтаю о мире, в котором нам будет легко.

*

Он знает, насколько это пиздец. Несколько недель назад он скачал на телефон приложение гугл-док. Так проще. Ему не нужно искать ноутбук или ждать, когда придешь домой и останешься один, чтобы начать писать. Он может запереться в ванной и яростно листать страницы в поисках файла. Впрочем, ему это уже давно не нужно. Он действительно думал, что сможет оставить это в прошлом. Он знает, что поступает неправильно, делая это прямо сейчас. Роуз спит в соседней комнате. Он буквально сможет услышать её тяжелое дыхание, если прислушается как следует. Шейн не может остановить себя ни когда старается закрыть за собой дверь максимально тихо, ни когда открывает документ на телефоне. Я так блять старался. Я думал у меня получилось. Она такая красивая и весёлая и когда она входит – комната наполняется светом. Прямо как ты. Да, наши отношения неидеальные, но всё было более-менее гладко до того, как я увидел тебя этим вечером. Мне хотелось наорать на тебя за то, что ты всё портишь. Я знаю, это не твоя вина. Но я хочу злиться на тебя потому что до сегодняшнего вечера мне было лучше. Я стал забывать о твоих губах на моей шее, но ты вновь ворвался в мою жизнь. Ну почему я должен думать о тебе, чтобы трахнуть свою девушку? Я знаю, что ты скорее всего трахаешься налево и направо, без единой мысли обо мне. А я, чтобы почувствовать хоть что-то, должен думать о твоих руках и твоих губах и твоём дурацком грёбаном акценте, указывающем что мне делать. Это несправедливо. Я хотел чувствовать себя нормальным, а ты всё испортил. Иди нахуй иди нахуй иди нахуй блять «Бесполезное занятие», – думает Шейн. Ему нужно поспать.

*

По пути во Флориду Шейн открывает файл, даже несмотря на то, что на телефоне включен авиарежим. Ему плевать, сохранится запись или нет. Это вообще не имеет значения. Я на тебя не злюсь. Хотел бы я чтобы мы могли поговорить. Возможно не так откровенно, как я пишу здесь, но я бы хотел, чтобы у нас было хотя бы несколько минут честного и открытого разговора без боязни за будущее, репутацию или хрупкость отношений. Раньше я думал, что это ты виноват в том, что я никогда не говорил с тобой так же честно, как здесь. Я думал, ты не хочешь, чтобы я открывался тебе, потому что тогда всё станет настоящим, серьёзным. Наверное дело было во мне. В реальной жизни мне не даются разговоры. Я могу только писать в никуда о своих чувствах, чтобы не сталкиваться с ними. Может быть мне нужна помощь. Она не ты очевидно, но было приятно поговорить хоть с кем-то о себе и быть услышанным. Я задумался, стал бы ты так меня слушать. Не знаю, имеет ли это значение. Мне есть, что сказать тебе. Нужно.

*

Какое-то время Шейн не испытывает потребности писать. Несмотря на то, что разговоры по душам немного напоминают ссору, Шейн наконец-то может быть с Ильёй по-настоящему честен без боязни всё разрушить. Он узнаёт Илью лучше, чем когда-либо. Они постоянно переписываются о чём угодно, кроме гостиничных номеров и планов на следующую встречу. Илья рассказывает о России, Шейн ему – о Канаде. Они обсуждают любимые фильмы, музыку, любимые блюда. Когда отец Ильи умирает, Шейн как ни странно чувствует эту потерю своей, хотя и понимает, что это не так. Наконец, по прошествии нескольких часов после непродолжительного телефонного разговора, в котором Илья что-то сбивчиво и болезненно говорит по-русски, Шейн открывает документ и в несколько секунд делает новую запись. Я ненавижу, что мы всегда порознь. Неужели мы обречены всегда быть в разных часовых поясах?

*

Приходя в себя в больнице, Шейн думает об Илье. Ему удается подавить тревогу о том, что Илья не знает, жив он или мертв. Он не уверен, но, вероятно, причина в лекарствах, которые ему дают из-за травм – они приносят тепло и покой. Но потом Илья навещает его. Ему не о чем беспокоиться. Позже родители приносят ему телефон, хотя он не помнит, чтобы просил об этом. Мама говорит, что заберет его через 10 минут. Как только он убеждается, что она, сидя в другом углу палаты, не смотрит на него, – начинает лихорадочно писать. О боже блять надеюсь я не рассказал тебе. Что я чувствую к тебе!!! Это ебаное безумие!!! Я сильно-сильно-сильно тебя люблю. Я люблю тебя, Илья. О боже. Я так хочу признаться. Я хочу, чтобы ты ответил тем же. Ты навестил меня!!!! Ты переживаешь за меня!!!! Пожалуйста, приезжай ко мне в коттедж. Пожалуйста пожалуйста пожалуйста пожалуйста пожалуйста. Я так хочу, чтобы ты приехал. Пожалуйста трахни меня, а после помоги приготовить ужин. Давай притворимся, хотя бы на несколько дней. Шейн нервничает, на лице расплывается широкая улыбка. Бросив взгляд на маму, он замечает, что та с любопытством рассматривает его. – Чему ты улыбаешься? – спрашивает она. Шейн тут же блокирует телефон, хотя Юна и не пытается его забрать. – Ничего. Это секрет. – Секрет? – Всё в порядке. Хороший секрет, – заверяет он маму. Ей не о чем беспокоиться. Он чувствует себя прекрасно.

*

Илья не приезжает в коттедж. Спустя несколько дней после выписки из больницы, он звонит Шейну и сообщает эту новость. Опасаясь, что родители услышат разговор, Шейн притворяется, что вышел на прогулку, уходя как можно дальше от дома. – Тут кое-что случилось, – говорит Илья, и Шейн тяжело сглатывает. Илья говорит что-то по-русски, чего он не понимает. – Нет. Шейн, я думаю, нам стоит… побыть порознь. – О чем ты, черт возьми, говоришь? – Всё было хорошо. Илья навестил его в больнице. Они разговаривали. Шейн ничего не понимает. – Я уже тебе говорил. Мы не можем быть вместе. – Я не говорил, что мы были. Это из-за коттеджа? Это просто идея, Илья. Это было глупо. Прости, мы всё ещё можем… – Шейн. Шейн обычно любит, когда Илья произносит его имя. Прямо сейчас – ненавидит. – Прости. Илья никогда не извиняется. Он шутит. Подначивает Шейна. Прижимает его к стене и целует. Но не извиняется. Шейн не хочет этого слышать. – То есть мы сделаем вид, что ничего не было? Пауза растягивается. Шейн почти готов проверить, не сбросил ли Илья звонок. – Может быть. Не знаю. Просто, может, нам стоит повстречаться с другими людьми. Слова выбивают из легких Шейна весь воздух. – Если ты этого хочешь. – Хочу, – снова молчание. Наконец Илья продолжает: – Мне нужно идти. Надеюсь, ты скоро поправишься. – Спасибо. Пока. Шейн в порядке. Будет в порядке. Он отказывается плакать. Он немного сидит у воды, и ни малейшего желания открыть документ и написать какую-нибудь ерунду не возникает. Всё это было глупо. Абсолютно всё.

*

Несколько дней спустя Шейн открывает файл, пока родители ушли за продуктами. Он почти решается всё удалить. Но в итоге пропускает несколько абзацев и начинает печатать. Ты помнишь первый раз, когда ты вышел на лёд? Я нет. Я был очень маленьким. Родители привели меня на занятия. Видимо, я впечатлил всех. У меня так хорошо получалось, что моё будущее определилось тогда на катке. Я не помню, как первый раз стоял на коньках и не помню, как учил правила хоккея или имена ребят из первой команды. Если завтра кто-то подойдёт ко мне и скажет перестать играть, забыть всё что я знаю о хоккее – я рассмеюсь ему в лицо. Это всё, что я знаю. Это вбито в мышечную память. Для меня это так же естественно как дышать. Я люблю хоккей. Я не смогу это забыть. Не смогу остановиться. А ты бы смог?

*

Больше Шейн не пишет. Со временем он восстанавливается после травмы. Возвращается к тренировкам, а потом и к играм. Всё как прежде. Сокомандники по-прежнему смеются с глупых шуток и не злятся на него за полученную травму и потерю преимущества в серии. В раздевалке вывешивают расписание игр на следующий сезон, Шейн боится в него смотреть. Плевать, когда игра против Бостона. Главное, что он хорошо питается, регулярно тренируется, на полную выкладывается на играх, хорошо спит – делает всё, чтобы стать лучшей версией себя. Это даёт свои плоды. Сезон начинается для команды победной серией. Всё идёт, как надо. Ничего, кроме звона сирены в ушах после очередной победы, Шейну не нужно. Не важно, как он себя чувствует после, вернувшись в тишину квартиры, нарушаемую только тихим шумом телевизора, чтобы ему было не так одиноко.

*

Однажды утром, когда он приходит на тренировку, все в раздевалке кажутся странно притихшими. Большинство товарищей по команде либо сидят, уткнувшись в свои телефоны, либо собрались в кучку, склонившись над чьим-то телефоном и удивленно что-то читая. Шейну всё равно. Единственное, что его волнует, – это игра через пару дней. Он начинает готовиться к тренировке. И вдруг замечает, что некоторые парни смотрят на него. Кто-то даже смеётся. Шейн тянется за телефоном, когда в раздевалку входит Хейден, в бешенстве оглядывает комнату, а потом замечает Шейна. От взгляда Пайка у него сжимаются внутренности. – Привет, – тихо говорит Хейден, нервно оглядываясь по сторонам. – Ты в порядке? – Что ты имеешь в виду? – спрашивает Шейн, заранее страшась ответа. – Блять, – Хейден морщится и вздыхает. – Ты ещё не видел? – Не видел что? Несколько парней рядом начинают смеяться. Хейден вытаскивает его из раздевалки, и они остаются одни в пустом коридоре. – Шейн, твою почту взломали. Его почту? Шейн пытается вспомнить, что там могло быть. Он не хранил в почте ничего личного. Ничего, что могло бы вызвать такую реакцию у команды. Он пытается вспомнить, что вообще было у него на почте. Хейден морщится, явно не желая объяснять Шейну произошедшее. – Твоя учетная запись в гугле. Она как бы связана со всем остальным. Озарение ударяет его внезапно. Документ. Он связан с электронной почтой. Он быстро достаёт телефон из кармана и гуглит своё имя. Пары заголовков достаточно, чтобы он заблокировал телефон и убрал его подальше, понимая, что сейчас не сможет это вывезти. Он трёт лицо и старается дышать ровно. – Э-э, – начинает он. В груди сдавливает. Кажется, он задохнётся прежде, чем сможет продолжить разговор, хотя и понятия не имеет, что должен сказать. – Эй, Шейн, – Хейден кладет ему руку на плечо. – Я ничего не читал, ясно? То есть, конечно, я видел заголовки и знаю, о чем речь, но мне всё равно. Это ничего не меняет. – Блять, Хейден, – сбивчиво тараторит Шейн, судорожно пытаясь вспомнить каждое написанное им слово. Там тысячи и тысячи слов. Он закрывает глаза. – Мне так жаль. Я написал о тебе и Джеки. Не… – он сглатывает, задыхаясь. – Не в плохом смысле. – Мне плевать, Шейн, всё нормально. Хочешь присесть? Наконец до него доходит: теперь все знают всё. Всё, что он все эти годы чувствовал, выставлено показ. Его переживания тиражируются жёлтой прессой. Это увидят его родители. Тренеры. Илья сможет прочитать каждое грёбаное слово. Тренировка вот-вот начнется. Шейн не может её пропустить. Если сейчас не уйдёт – грохнется в обморок посреди коридора. – Нам нужно идти на тренировку, – говорит он. – Шейн, – начинает Хейден, но он качает головой и уходит. Пайк просто пытается помочь, но Шейн не хочет разговаривать. Единственное, чего он хочет, – выветрить все мысли тренировкой.

*

Это не помогает. Всю отработку он еле дышит. Играет небрежно. Над ним смеются. Тренер смотрит на него странным взглядом. Все знают, но Шейн пытается делать вид, что ничего не произошло. Шейн спешит уйти, как только тренировка заканчивается. Он не идёт в душ. Постоянно роняет вещи, когда тянется за ними в шкафчик. У него трясутся руки. Телефон, лежащий рядом, безостановочно мигает и вибрирует от уведомлений. Шейн почти выключает его. Едва не швыряет его об пол. И хотя он не понял, что сказал кто-то из сокомандников, он видит, как его защищает Хейден, и это унизительно. Шейн выбегает из комнаты. Ему плевать. Он не берёт в руки телефон весь путь до дома. Тот разрывается от непрочитанных сообщений, но Шейн даже не открывает электронную почту. Он машинально просматривает сообщения в поисках чего-нибудь от Лили. Ничего нет. У него несколько пропущенных от родителей. Он знает, что должен позвонить им, извиниться. Мама будет ещё вечность переживать из-за этого. Он боится с ними поговорить. Никогда в жизни он не обсуждал с ними личную жизнь, не считая нескольких раз, когда он вскользь упоминал интрижку с Роуз. Внезапно он вспоминает, что писал об Илье в самых откровенных подробностях. Тяжело дыша, Шейн валится на пол в дверном проёме. И, возвращаясь к поиску в гугле по своему имени, просматривает заголовки статей. Во всех без исключения упоминается Илья. Он даже не помнит, чтобы писал имя Ильи в файле. Шейн открывает документ и вводит в строку поиска «Илья». И конечно же, находит его – в предпоследней записи. Предпоследняя запись – та, из больницы. Это началось, когда Шейн попал в больницу. – Мам, – говорит он, его голос дрожит. Он жалок. – Шейн, ты в порядке? – она, кажется, напугана сильнее, чем он. – Извини за… за всё это. Мне жаль, – он силится сдержать слезы, но тревога в голосе мамы выбивает из лёгких воздух. – Ты не должен извиняться. Это не должно было… – Я знаю, – перебивает он. – Мне не следовало хранить это там. Я, блять, такой тупой. Прости, не знаю, зачем я это сделал. – Пожалуйста, дыши, Шейн, – останавливает его мама, стараясь успокоить. Он пытается, он так сильно старается не задохнуться. – Ты злишься на меня? – тихо спрашивает он. Ему нужно узнать ответ. – Конечно, нет. Почему я должна злиться? Он столько всего сделал. Даже непонятно с чего начать. – Прости, что никогда тебе не рассказывал. – Пожалуйста, перестань извиняться, – говорит она. – Мне жаль, что ты чувствовал, будто не можешь поделиться этим со мной.

*

Илья не звонит ему. И даже не пишет. Шейн слишком напуган, чтобы написать первым. Он знает, что должен извиниться перед Ильей, но не существует слов, чтобы исправить жизнь Ильи, которую он разрушил. Он впервые читает весь документ целиком. Каждая минута кажется ему пыткой. По мере чтения каждая запись кажется ему все более личной. Он испытывает неловкость от всего этого. Некоторые из записей вызывают у него слезы. Все в его жизни прочитали это, но один человек, реакции которого Шейн боится больше всего, даже не хочет с ним связываться. Родители приезжают к нему сами. По дороге мама уже придумала план. Она уже на середине своей речи, когда Дэвид останавливает её, мягко касаясь плеча, и указывает на Шейна. Она не замечает, что сын её не слушает, полностью погружённый в свои мысли. Его сейчас стошнит. Он едва может смотреть им в глаза, зная, что они читали его документ. – Хей, всё наладится, – говорит папа. – Мы со всем разберёмся. Необязательно в эту секунду. Шейн в оцепенении кивает. Разумеется.

*

Приходя на следующую тренировку, Шейн всё-таки заглядывает в расписание на сезон. Следующая игра – против Бостона. Ему хочется кричать.

*

Пока Шейн не может решиться позвонить Илье, он набирает Роуз. Ему нужно извиниться перед ней. Как и Хейден, она говорит, что ей плевать, что её имя попало в слив. Она беспокоится только о Шейне. Он не знает, что ей сказать, чтобы она меньше переживала. – Знаешь, – начинает она после долгой паузы. – Понимаю, что ты скорее всего не следишь за тем, что люди пишут о сливе, но там не всё так плохо. Людям кажется это милым. И романтичным. И грустным. Шейн, не веря, фыркает. Это забавно. Где-то в документе есть целая запись от том, как он хочет, чтобы Илья приковал его к кровати наручниками и трахал, держа пальцы у него во рту. Это точно не звучит романтично. – Я серьёзно. Ты знаешь, я не стану это читать. Но я смотрю, что пишут люди, многим это напоминает любовный роман. – Пожалуйста, перестань, – умоляет он, еле сдерживая хохот. Вырвавшийся смешок удивляет его. С тех пор, как всё это случилось он ни разу не смеялся, даже не улыбался. – Ты буквально Николас Спаркс! – продолжает Роуз. – Отвали! Я намного лучше. – Я в этом не сомневаюсь, – подхватывает она, и они оба смеются. Когда веселье стихает, Роуз осторожно спрашивает. – Ты уже с ним разговаривал? – Нет. Мы играем против друг друга завтра вечером. Я в ужасе. – Ух, бля.. – Да. – Мне так жаль, что это случилось с тобой, Шейн. Ты не заслуживаешь такого. Шейн нервно теребит пальцы. Ему не кажется, что это правда.

*

Перед игрой тренер практически прямым текстом говорит, что он не выйдет на лёд. Что ж, этого он и ожидал, хотя раньше никогда не проводил игру на скамейке запасных. Игра проходит как в тумане. Его не просят дать интервью. Он знает, что его комментарий ситуации всем интересен. Мама говорила, что он получил сотню запросов на интервью. Ничего подобного никогда не происходило в его карьере, так что все хотят первыми услышать его объяснение. Илье дают всего несколько минут игрового времени. Проезжая мимо Шейна, он даже не смотрит в его сторону. По дороге домой с арены Шейну приходит сообщение. Лили: могу я приехать сегодня? От сообщения у Шейна внутри всё холодеет от страха. Он хочет написать конечно пожалуйста прости меня пожалуйста приходи прости что я сказал что люблю тебя и это все прочитали. Нет, с этого и начался весь этот кошмар. Он быстро печатает «можно. но на улице могут быть папарацци». Ответ приходит почти мгновенно. Лили: ничего страшного. буду через час. Наверное, в этой встрече есть смысл, думает Шейн. Больше нечего скрывать. Все знают. Появление Ильи Розанова возле квартиры Шейна Холландера – неизбежно. Возле дома Шейна всё ещё дежурят папарацци. Не поднимая головы, он вбегает в подъезд. Он в отчаянии. Быстро принимает душ и пытается немного прибраться в квартире. Последние несколько дней он едва мог функционировать. Его всегда убранная квартира превратилась в свалку. Получив сообщение от Ильи «я на месте», Шейн спешит по лестнице, чтобы его впустить. Но там нет никаких репортёров. Только Илья. Его мокрые волосы прилипли ко лбу. На нем слишком легкая куртка для такой холодной погоды. Увидев его, Шейн едва может сдержать слёзы. Никакие слова не помогут наладить их отношения. Они не обнимаются. Зрительный контакт не длится дольше нескольких секунд. Они медленно поднимаются по лестнице. Шейн пытается придумать, что сказать. У него нет ни малейшего понятия, как начать этот разговор. Уже в квартире Илья разувается, зная, что Шейн не выносит, когда по дому ходят в уличной обуви. Это кажется Шейну милым. Он уговаривает себя, что Илья не злится. Вероятно, будь он в ярости – ходил бы обутый. – Илья, – начинает Шейн, поворачиваясь к нему лицом. Он готов расплакаться. Прежде чем он успевает продолжить, Илья его перебивает: – Я не помню. – Что? – Первый раз на льду. Я не помню, как это было. Ты спрашивал. Ну конечно. Илья имеет в виду его документ. Шейн знал, что он прочитает. Это справедливо. Но в глубине души наивно надеялся, что Илья не станет читать. – Я бы тоже не смог забыть, как играть. – продолжает Илья. – Прости, мне жаль… – Я тоже тебя люблю, – говорит он. Они смотрят друг на друга. Они бросаются в объятья. Шейн крепко стискивает Илью, прижимаясь к его шее. И наконец может вдохнуть. Илья не ушёл от него. Илья его любит. Сам того не осознавая, Шейн продолжает бормотать извинения, уткнувшись в чужую шею. Илья запускает пальцы в волосы на затылке Шейна и нежно перебирает пряди. Они могли бы простоять так всю ночь. – Мне нравится, как ты пишешь, – тихо говорит Илья. – Заткнись, – смеётся Шейн, сжимая его сильнее. – Я серьёзно. Когда ты напишешь книгу. Обо мне разумеется. – Пожалуйста. Им ещё много предстоит выяснить, но Шейн уже не так напуган. Он целует Илью в шею, потом в челюсть и, наконец, в губы. – Илья, давай с этого момента будем честны друг с другом? – Пожалуйста, – улыбается Илья.