Masks Show

Пролог. Семья

В комнате, погруженной в потусторонний полумрак, за большим круглым столом, сидела семья. Рады видеть друг друга они были так же, как радуются при встречи приговоренный к смерти и палач: с чувством наконец наступившего неизбежного. Лица их подобно театральным маскам застыли над сценой. Застыли и слова, огромное количество — сотни, тысячи, миллионы невысказанных слов, крепко-накрепко запертых в самых разных уголках сердец. Сердец — окаменелых, ледяных, растопленных, трепещущих, учащенно бьющихся, самых разных сердец, в чьих жилах текла одна кровь. Кровь, стянувшая красной нитью, стальной цепью, крепко удавкой, которую не перерезать столовых ножом. Ножей за этой круглой сценой лежало на восемь персон. Десять персон улыбались друг другу, пытаясь доказать радость встречи. Годы хранили их тайны. Но маски дали трещину. И повалил из-за трещин дым. Густой, плотный, горький, отравляющий правдой. А правда, как известно, никому не нужна.

Акт I. Утопленник

Говорят, память милосердна. Говорят, человеческий разум, подобно заботливой старой экономке, торопливо прячет в дальние ящики все, что способно испортить жизнь, и накрывает это сверху кружевной салфеткой из забывчивости, надеясь, что никто никогда не полезет за тем самым сервизом, который не доставали со дня похорон двоюродной тетки. Люцерис не знал, кто придумал эту чушь, но был уверен, что этот человек никогда не просыпался после нескольких лет комы, обнаружив, что собственная жизнь выглядит так, словно кто-то вырвал из нее несколько глав, а потом небрежно вклеил обратно, перепутав страницы. Единственные моменты, когда Люцерис не слышал подводной громкой тишины, были в те минуты, когда он слушал музыку в наушниках. Он ставил трэки как можно громче, наплевав на всплывающее предупреждение о вреде для слуха. Все, чего Люцирес по-настоящему желал, — никогда не находится в тишине, которая ассоциировалась с небытием. Небытие, в котором он провел несколько лет. Порой ему до сих пор казалось, что реальность — обманка, всего лишь затянувшийся странный сон, в котором он однажды проснулся на больничной койке с парализованными ногами и пустотой в четыре года. Хотел бы он сказать, что не помнил только четыре года по естественным причинам, коей врачи называли комой. Но он не помнил год до точки отсчета — день, который одни назвали едва не ставшей его смертью, а другие — новым днем рождения. Видимо, его крестили сразу, когда достали машину, утонувшую в реке. Меньше всего на свете ему хотелось возвращаться в дом дедушки. Не потому, что дом был плох. Напротив, этот громадный особняк, стоявший посреди старого парка, был настолько величественным, что производил впечатление музея, владельцы которого давно вымерли, а сами экспонаты каким-то чудом научились самостоятельно передвигаться, пить кофе и портить друг другу жизнь. Высокие потолки, бесконечные коридоры, старинные часы, звучавшие так, будто отсчитывали время до очередного семейного скандала, портреты предков, взиравших с таким выражением лиц, словно их уже давно перестало удивлять происходящее среди потомков, — все это было вполне терпимо. Нет, дело было в Эймонде. Одного имени было достаточно, чтобы внутри неприятно похолодело. Страх этот был старым. Детским. Почти смешным, если смотреть со стороны. Почти. В детстве Люцерис выбил ему глаз. Семейная легенда, пересказываемая шепотом, словно речь шла о средневековом проклятии, а не о драке детей, оставившей одного ребенка без глаза, а другого — с пожизненным чувством вины. С тех самых пор отношения между ними напоминали перемирие двух государств, подписанное исключительно потому, что обе стороны слишком устали убивать друг друга. И Люцерис помнил угрозу. Помнил удивительно ясно. — Око за око. Странно, что из всего детства память сохранила именно это. Не дни рождения. Не поездки. Не праздники. Не то, как они всей семьей встречали Рождество. А голос Эймонда. Спокойный. Тихий. Страшнее крика. Око за око. Иногда Люцерису казалось, что сама судьба, обладая весьма своеобразным чувством юмора, услышала эти слова и решила внести свои коррективы. Потому что несколько лет назад его машина вылетела с дороги и ушла под воду. Самого момента аварии он не помнил. Не помнил дороги. Не помнил дождя. Не помнил, был ли он один. Не помнил, куда ехал и почему. В том числе почему находился не в кресле водителя, а в пассажирском. Вопросы, как гильзы, сыпались из обоймы, выпущенные всеми: родственниками, друзьями, детективами, медсестрами, все, кто знал историю, но только не правду. Память заканчивалась где-то посреди обычного дня, а дальше наступала пустота, огромная и черная, как разверстая пасть кита, проглотившего несколько лет его жизни и отказавшегося возвращать добычу. Очнулся он уже в больнице. А затем были месяцы. Годы. Боль. Реабилитация. Первые шаги, во время которых взрослый двадцатилетний парень чувствовал себя младенцем, только младенцы обычно не матерятся сквозь зубы и не плачут от ярости, когда не могут самостоятельно удержать ложку. И все это время рядом была мать. А потом она рассказала ему то, что его мозг по сей день категорически отказывался воспринимать как правду. Эймонд. Эймонд оплачивал лечение. Эймонд приходил в больницу. Эймонд сидел возле его кровати. Эймонд разговаривал с человеком, который его не слышал. Эймонд ругался с врачами. Эймонд лично нашел лучших специалистов. Эймонд был там. Почти постоянно. Поначалу Люцерис решил, что мать шутит. Потом решил, что она что-то перепутала. Затем — что врачи повредили не только его память, но и ее здравый смысл. Потому что подобное не укладывалось в голове. Это было все равно что услышать, будто акулы собирают деньги на защиту тюленей, а налоговая инспекция работает исключительно ради счастья человечества. — Он очень переживал за тебя, — сказала тогда Рейнира с такой осторожностью, с какой сообщают неизлечимо больному, что ему временно нельзя пить кофе. Люцерис чуть не подавился лекарством. — Кто? — Эймонд. — Какой именно Эймонд? — У нас один Эймонд, милый. — Лучше бы их было ноль. — Знаешь, Эймонд посещал тебя каждую неделю, пока ты лежал в коме. Ты не поверишь, однажды, я зашла в палату, а он читал тебе сводку новостей. По большей части криминальную. Сказал, что экономит нам всем время, что, если ты все слышишь, не придется, пересказывать тебе события минувших дней. — Теперь понятно, почему я так долго не выходил из комы, если рядом сидел ОН. Рейнира тогда только тяжело вздохнула. Именно этот вздох и пугал больше всего. Потому что мать не шутила. Она вообще редко шутила. За годы, проведенные среди Таргариенов, чувство юмора у нее приобрело траурный оттенок, а способность удивляться атрофировалась окончательно. Эймонд. Эймонд. Эймонд. Его имя звучало как молот наковальни. И Люцерис вздрагивал каждый раз, не понимая, как настолько миролюбиво и мягко это имя может звучать из уст матери. Как вообще возможно, что тот, кто ненавидел его с самого детства по понятным причинам, проявлял чрезмерную, атипичную заботу. Забота, которой убийца одаривает свою несостоявшуюся жертву, — шепнул внутренний голос, и Люцерис почувствовал, как погружается в воды. Он не помнил тот день, но ощущение паники в замкнутом пространстве, ужас от наступающего потока, осознание скорой смерти от наполненности легких — они жили под самой кожей. И теперь, сидя в машине по дороге к дому дедушки, Люцерис чувствовал себя человеком, которого везли не на день рождения главы семейства, а на очную ставку с собственным кошмаром. И хуже всего было то, что он понятия не имел, чего боялся больше. Того Эймонда, которого помнил. Или того Эймонда, которого не помнил вовсе. Потому что первый обещал забрать глаз. А второй, судя по рассказам матери, почему-то спасал ему жизнь. И, если честно, второй пугал Люцериса куда сильнее. Кожа была сейчас не так чувствительна в ногах, но Люцерис все равно ощущал, как немеют ноги. Ему понадобился еще год реабилитации, чтобы заставить себя встать с инвалидного кресла. Чтобы взять в руки костыли и потихоньку, чувствуя себя рыбой, выброшенной на сушу, учиться ходить заново. Заново убийца не нападает на жертву, пока та полностью не залатает раны.

***

Семейные ужины в доме Визериса всегда напоминали заседания совета директоров, организованные людьми, которые по недоразумению приходились друг другу родственниками. За длинным столом, блестевшим полированным деревом и фамильным серебром, на котором, по мнению Визериса, ели еще его дед и прадед, хотя по мнению остальных серебро появилось вместе с каталогом антикварного магазина лет двадцать назад, царило то самое натянутое благополучие, которое обычно предшествует либо драке, либо похоронам. Впрочем, в семье Таргариенов одно не исключало другого. Ужин начался с принудительной молитвы, в которой семье в буквальном смысле пришлось взяться за ручки и поблагодарить Господа не только за дары на столе, но и за чудо, что в этом доме до сих пор не произошло убийство. Люцерис ужин помнил плохо. Кроме того, что мама хвалилась их с Джейсом заслугами, Алисента жаловалась на неисправную проводку, а Эйгон с помощью пассивно-агрессивного юмора пытался донести, что он наслаждается разложением своей жизни и просил никому не мешать этому чудесному процессу. Алисента весь вечер поправляла салфетки и тарелки, причитая под нос, что она забыла нечто очень важное. — Эйгон, — с усталостью святого мученика произнесла Алисента в середине ужина, поправляя салфетку, словно собиралась придушить ею сына, — ты понимаешь, что это уже четвертый привод за год? — Административный, — поправил Эйгон, ковыряясь в тарелке с таким видом, будто надеялся обнаружить там смысл собственного существования. — Не уголовный. Прошу соблюдать точность формулировок. Я все-таки не маньяк. — Это пока, — сухо заметил Эймонд. Именно тогда Люцерис впервые за весь вечер рискнул поднять глаза. И тут же пожалел. Потому что Эймонд смотрел на него. Пристально. Не мигая. Своим единственным глазом. Словно пират, просверливающий в своей жертве дырку. Люцерис немедленно уткнулся обратно в тарелку. Салат внезапно показался ему крайне интересным. Даже оливка, лежавшая сверху, выглядела менее пугающе, чем этот взгляд. — Тебе нужна помощь, Эйгон, — подхватила Хелейна таким тоном, словно обсуждала погоду. — У тебя явно депрессия. — У меня нет депрессии. — Тревожное расстройство? — Нет. — Биполярное? — Нет! — Одержимость демонами? — Хелейна! — Я перебираю варианты. — Я просто люблю веселиться! — не понимая, в чем собственно проблема, возмущенно воскликнул в свою защиту Эйгон. — Ты уснул в фонтане торгового центра, — дрогнувшим голосом воскликнула Алиссента, растопырив пальцы так, будто собирался соединить их для молитвы за упокой все семьи. — Это был арт-объект. — Ты пытался украсть полицейскую лошадь. — Она сама ко мне подошла! — фыркнул Эйгон и дерзким движением отбросил столовые приборы, откинувшись на спинку стула. — Ты назвал мэра «представителем рептилоидов». — Алиссента прикрыла глаза, все-таки сцепила пальцы в замок и тяжело выдохнула. Эйгон закатил глаза. — Потому что его глаза меня насторожили! — Тебя не насторожили глаза только у бармена, который наливал тебе текилу. — Потому что он был прекрасным человеком! — Он подал на тебя в суд. — А вот это уже предательство. Пока остальные спорили, Люцерис чувствовал взгляд. Постоянно. Каждый раз, когда он поднимал голову, глаз Эймонда был направлен в его сторону. И чем дольше длился ужин, тем сильнее внутри поднималось отвратительное чувство. А что если… Что если это был он? Что если Эймонд все-таки решил однажды исполнить свое детское обещание? Что если авария не была случайностью? Люцерис ничего не помнил. А Эймонд помнил всё. И сидел сейчас напротив, спокойный, идеально одетый, с прямой спиной и ледяным выражением лица человека, который мог заказать убийство и после этого сделать замечание официанту по поводу недостаточно прогретого вина. Господи. Он же буквально выглядит как злодей. После ужина Люцерис решил избегать его. Любой ценой. План был хорош. И, как большинство хороших планов, развалился через десять минут. Потому что в коридоре второго этажа, когда он уже почти добрался до лестницы, дверь напротив открылась. И вышел Эймонд. Они одновременно замерли. Люцерис. Эймонд. Тишина. — Люцерис, — спокойно произнес тот. И сделал шаг вперед. Люцерис развернулся и практически сбежал вниз по лестнице. Следующие полчаса он провел возле Джейса, который с обреченностью старшего брата терпел его присутствие, играя в компьютерную игру. — Почему ты ходишь за мной? — Потому что ты мой любимый старший брат. — Когда я просил тебя прикрыть меня перед мамой на прошлой недели, ты говорил, что любовь между родственниками переоценена. — Я просто хочу поиграть с тобой в эту замечательную компьютерную игру, — продолжил Люцерис, флегматично наблюдая, как проигрывает очередной раунд брату. — Ты ненавидишь компьютерные игры, — прищурился Джейс, уставший за последний час от постоянных побед. — Эймонд не станет убивать меня при свидетелях. Джейс медленно повернулся, отвлекшись от игры, что в обычной ситуации выглядело бы просто нереальным поворотом событий во время поворотного события в игре. — При каких свидетелях? — При тебе. — Люк. — Что? — Ты идиот. — Он смотрит на меня. — Потому что ты носишь его любимый свитер. Люцерис чуть не подавился воздухом. — Это мой свитер! — Нет. Ты его украл лет пять назад. — Я не помню! — Конечно, ты не помнишь. Этот факт явно потерялся со всеми остальными карточками «кринжовые моменты Люцериса Велариона». Зато Эймонд помнит. — Ты все гонишь! — И перестань прятаться за мной. У нас есть телохранитель, иди к Харвину и попроси его прикрыть твою трусливую задницу своей широкой грудью. Люк закатил глаза. — Я не знаю, какая перспектива выглядит страшнее, месть со стороны Эймонда или очередная лекция о Харвина о том, что мне надо набрать массу. Спустя еще двадцать минут Люцерис скрывался с Хелейной в гостиной. Потому что увидел Эймонда в библиотеке, где Люк надеялся провести оставшийся вечер до самого отбоя. Тот стоял возле камина и держал в руке кочергу. Кочергу. Металлическую. Длинную. Убийственную. И перевел взгляд прямо на него. Люцерис едва не вскрикнул, вскочив, перевернул стул и бросился прочь. Теперь ему приходилось терпеливо держать руку вытянутой, пока по его запястью бежала сороконожка. Хелейна обещала, что это особый вид хиромантии, с помощью которого можно предсказать будущее. — У тебя короткая линия жизни, Люк, ты знал об этом? Меньше всего сейчас Люцерис хотел слышать о своей жизни, и уж тем более о краткости. — Меня хотят убить? — Кто? — переспросила Хелейна, отрешенным взглядом смотря будто сквозь Люка. — Может кто-то из близких? — Если верить тру крайм роликам, больше всего преступлений с летальным исходом происходит внутри семьи, — бесстрастным тоном заявила Хелейна, позволяя сороконожке перебежать с ладони Люка на её запястье. У Люка в горле застыл удушающий комок, способный пополнить эти статистику прямо сейчас. — Тебе не пора идти? — Ты меня уже прогоняешь? — нервно рассмеялся Люцерис. — Не хочешь поговорить с любимым племянником, узнать как у меня дела? Ну помимо короткой линии жизни? — Я чувствую от тебя эманации лжи. Ты чувствуешь неловкость и пытаешься скрыть это. Люк пожевал губу, не зная, как попытаться убедить Хелейну в обратно, потому что она уже потеряла к нему всякий интерес и любовалась сороконожкой, перебегавшей из одной ладони в другую. — Знаешь, однажды он подрался с представителем страховой компании. — Ты сейчас о ком? Но Хелейна продолжала, уйдя в глубочайшие глубины своего богатого внутреннего мира. — А потом три дня не спал. — Ээ… Она пожала плечами. — Люди обычно не делают этого для тех, кого хотят убить. Тогда побледневший мигом Люк понял, что говорила она сейчас об Эймонде. — Как ты догадалась? — Ты весь вечер шарахаешься от Эймонда. Боишься, что он выколет тебе глаз? — Это так очевидно? — Хочешь дам тебе электрошокер на ночь? Мне с ним дома спится спокойнее, чем с мелатонином. Люк издал нервный смешок, но от электрошокера не отказался. Когда донесся голос Эймонда, Люк уже почти бегом скрылся в коридоре. И только свернув за угол, позволил себе выдохнуть. Чтобы немедленно замереть. Потому что перед ним стоял Эймонд с чашкой чая. — Господи! Чашка дрогнула. — Если честно, я не против, если ты будешь так меня называть. На губах Эймонда всплыла злорадная кривая усмешка, от которой у Люцериса по спине пробежал рой мурашек. Он запустил руку в карман, сжав снотворное средство для Таргариенов. — Люцерис, ради всего святого, я просто хотел… — Не подходи! — Что? — У меня электрошокер! — Ты снова заболел? И в этой тишине на лице Эймонда впервые за весь вечер появилось выражение настолько искреннего недоумения, словно перед ним внезапно заговорил комнатный фикус. Но Люцерис уже со всех ног уносился в противоположную сторону, пока не захлопнул, не замер на все засовы дверь своей гостевой комнаты.

***

Ночь опустилась на дом Визериса не столько тихо, сколько с тем усталым достоинством старой гувернантки, которая прекрасно понимала, что ее подопечные — сборище алкоголиков, невротиков, людей с неразрешенными психологическими травмами и Эйгона, что, по мнению некоторых, являлось отдельным диагнозом, — но продолжала исправно накрывать их одеялами и гасить свет, надеясь, что хотя бы во сне никто не попытается испортить жизнь ближнему. Люцерис проснулся около трех часов ночи. Проснулся резко. С одной стороны, его мучила такая жажда, будто последние сутки он провел в Сахаре, а с другой — мочевой пузырь выражал крайне решительный протест против дальнейшего игнорирования своих потребностей. Несколько секунд он лежал, пытаясь решить, что важнее. Организм решил за него. В результате, проклиная все на свете, Люцерис выполз из постели, натянул спортивные штаны, вышел в коридор и едва не заработал инфаркт. Потому что навстречу ему двигался Деймон. Точнее, не двигался. Брел. Медленно. С босыми ногами. В старой футболке. С растрепанными волосами. С лицом человека, которого только что воскресили без его согласия. Глаза были стеклянными. И это, пожалуй, было самым нормальным во всей картине. — Мгм… — пробормотал Деймон в пустоту. — Нет… нет, я сказал… я сказал тебе тогда… ты не понимаешь… я тебя люблю… Люцерис замер. Деймон продолжал идти. — Я всегда тебя любил… с самого начала… не смотри на меня так… я серьезно… Рейнира, прекрати смеяться… Он остановился посреди коридора. — Нет… не уходи… И печально вздохнул. Люцерис осторожно отступил на шаг. Деймон снова пошел вперед. — Дядя Деймон? — Я люблю тебя, — трагическим шепотом произнес Деймон в пустоту. — Даже когда ты в крови своего бывшего… И, не открывая глаз, прошел мимо. — Думаю, если мы выкинем эту вазу, Визерис ничего не заметит. Он все всегда говорил, что её подарила нелюбимая невестка его деда. Люцерис проводил его взглядом. Постоял. Подумал. И решил, что в этом доме лунатизм — далеко не самое странное явление, по сравнению с тем, что его дядя признавался в любви его матери в процессе этого самого лунатизма. Хотя даже этого, возможно, было далеко не самым странным, во что он хотел бы вникать. В конце концов, где-то наверху спал человек, который, возможно, дважды пытался его убить. На фоне этого сонные признания в любви выглядели безобидно. Спустя десять минут, удовлетворив все насущные потребности человеческого организма и обзаведясь стаканом воды, Люцерис уже собирался вернуться к себе, когда услышал голоса. На втором этаже. Возле лестницы. Он замедлил шаг. Говорили тихо. Очень тихо. И, к сожалению, это были голоса Эймонда и Эйгона. Люцерис мгновенно застыл. Потому что Эйгон был чертовски пьян. Даже не так. Эйгон находился в том особом состоянии, когда человек уже преодолел стадию «веселый», пересек границу «философский» и уверенно двигался к территории «позвонить бывшей и устроить революцию». — Что боишься, что я всем расскажу, что ты выбрал не вилкой… — невнятно пробормотал Эйгон, из-за чего Люцерис не смог разобрать последние слова. — Заткнись, — холодно ответил Эймонд. — Да-да, я предупреждаю, братец, если в следующем семейном заседании, ик, — Эйгон сделал драматичную паузу, призванную справиться с заплетающимся языком, — если ты не поддержишь меня на следующем ужине, тогда вся семья узнает, что ты делал с Люцерисом. Остальное Люцерис не расслышал. Зато отчетливо услышал собственное имя. Люцерис… Стакан в его руке дрогнул. Самое страшное — Эйгон молчал. — Я серьезно… — хрипло засмеялся Эйгон. — Вот будет умора. Да ты всех нас переплюнул вместе взятых. Люцерис осторожно выглянул из-за лестницы, успев заметить, как Эйгон похлопал застывшего Эймонда по груди. — Все узнают, что ты… Что именно «ты», Люцерис не услышал. Потому что кровь ударила ему в голову. Правда. Его имя. Эймонд. Боже. Он знал. С самого начала. Это Эймонд устроил аварию. Конечно. Все сходилось. Лечение. Деньги. Постоянные визиты. Убийцы в фильмах всегда возвращаются к своим жертвам. Иногда. Наверное. Люцерис уже был готов броситься из дома, влезть в родительский внедорожник и умчаться на край света или вызвать полицию, ФБР, ЦРУ и, возможно, экзорциста, когда услышал: — Ты пьян. — А ты гребанный изварещенец! — почти радостно сообщил Эйгон, издав пьяный хихикающий булькающий звук. — У тебя взгляд маньяка! Ты это знаешь? Вот прямо сейчас! У тебя этот глаз такой… такой… Голос Эйгона прервался на крик. Как недавно Эйгон хлопал Эймонда по груди, как Эймонд со всей силы толкнула Эйгона в грудь. Эйгон, чьи отношения с вертикальным положением тела уже давно переживали кризис, покачнулся. Нога соскользнула. И в следующую секунду Эйгон полетел вниз по лестнице. — ТВОЮ МАТЬ! Грохот. Удар. Еще удар. Мат. Звон упавшей вазы. И тишина. Стакан выпал из рук Люцериса. Время остановилось. Он смотрел перед собой. На Эйгона, распластавшегося на ковре. На осколки под ногами. Услышал тяжелые торопливые шаги по лестнице. Боже. Он только что видел убийство. Второе покушение. Сначала он. Теперь Эйгон. Люцерис почувствовал, как похолодели руки и кинулся бежать. Люцерис завернул за угол. Поскользнулся. Чудом удержался. Бросился обратно к туалету, к заперся на засов, наивно надеясь, что тонкая перегородка способна спасти его от спятившего дяди. Нет. Он не был идиотом. Он видел. Своими глазами видел. Убийца всегда избавляется от свидетелей. Он читал книги. Смотрел фильмы. Даже документалки. Это была классика. Он должен закричать. Разбудить весь дом. Разбудить весь дом. Позвать на помощь где-то бродившего Деймона. И только Люк набрал легкие в воздух, чтобы издать крик помощь, как услышал другой вопль, со стороны лестницы. Люк потерял сознание.