Crazy in love

Шарль не спал. Сидел на кровати, обхватив колени. В серой футболке, растянутой, чужой. Смотрел в стену. Не на окно — в стену. Пустую, белую, без единого пятна. Макс зашёл без стука. Сел рядом — не касаясь. — Макс, — сказал Шарль. — Можете сесть ближе? Пожалуйста. Я хочу поговорить. Макс подвинулся. Шарль посмотрел на него. Глаза — зелёные, как хвойный лес после дождя. Тяжёлые капли на ветках, туман, который не рассеивается, океан печали, заливший всё вокруг. Макс смотрел в эти глаза — и внутри у него что-то оборвалось. Я сделаю всё, — подумал Макс. — Всё, что в моих силах. Я высушу этот лес. Я верну ему солнце. Шарль заплакал. Не сразу — сначала ком в горле. Потом первая слеза скатилась по щеке, оставляя мокрый след. Потом вторая. Третья. Они текли быстро, одна за другой, не спрашивая разрешения. — Простите меня, — голос его ломался. — Я просто устал. Я правда не могу уже. Я хочу смеяться. Я хочу быть живым. Я хочу наконец убрать этот груз. — Я был таким счастливым. С вами… со всеми… А сейчас оно ушло. Не из-за вас. Оно просто кончилось. Судьба решила по-другому. Он сжал пальцы. Костяшки побелели. — Что, если так будет продолжаться? Что, если я не заслужил счастья? Может, мне хватит? Может, тогда дядя с тётей сказали правду? Что я не заслуживаю счастья. Что такому, как я, счастье не дано. Он рыдал, выговаривал каждое слово с паузами, задыхался, сжимал горло от бессилия, не зная, куда деть силу, которой не было. Макс не выдержал. Подвинулся. Положил ладонь поверх сжатых кулаков Шарля. — Ты заслужил, — сказал он, и голос его сорвался. — Ты заслужил счастье. Не потому, что я так думаю. А потому что каждый человек заслуживает. И ты — не исключение. Шарль смотрел на него сквозь слёзы. — Но я не чувствую… — Знаю, — сказал Макс. — Но это не значит, что его нет. Оно есть. Просто спряталось. Слишком больно было. Но оно вернётся. Макс сжал его пальцы. Крепко. — А если нет? — Тогда я подарю тебе новое. Каждый день. Каждую ночь. Пока ты не поверишь. Он обнял Шарля. Крепко. Шарль уткнулся лицом в его плечо. Плакал, но уже не от боли — от того, что его держали, что не отпускали. Слёзы текли по лицу Макса. Он не вытирал их. Он — Макс, который управляет всем, который никогда не плачет, — сидел на кровати, сжимал Шарля в объятиях, и слёзы текли по его щекам: от боли, от того, как сильно он хотел дать Шарлю счастье, от того, что не знал как. — Я не оставлю тебя, — сказал он. — Я всегда буду рядом. Даже когда тебе покажется, что меня нет. Даже когда ты будешь один. Я не отпущу тебя. Никогда. — Обещаете? — Обещаю. Шарль сжал его рубашку в кулак. Сильнее. Словно боялся, что Макс исчезнет, растает, окажется сном. — Не уходите. Не отпускайте меня. — Не уйду. Не отпущу Они сидели так. Обнявшись. Мысли ушли. Остались только слёзы, только дыхание. За окном светила луна. Холодная, серебряная. Но внутри горел маленький огонь. Слабее, чем раньше. Но не погас. Утром Шарль проснулся от того, что за окном светило солнце. Не пасмурно — ярко, холодно, по-ноябрьски. Лучи падали на подушку, на одеяло, на его руки — бледные, тонкие, с синими прожилками вен. Макс вошёл без стука. Сел на стул, сложил руки на коленях. Смотрел. Ждал. На столе — суп, курица, печенье. Пар поднимался к потолку, закручиваясь в воздухе. — Доброе утро. Шарль не ответил — не отвернулся, не закрылся. Просто смотрел в стену, и в этом взгляде уже не было пустоты; была усталость, которая не просит пощады, но позволяет дышать. — Что будешь? — спросил Макс. — Суп или печенье? — Не знаю. — Голос сорванный, тихий, но живой. — Тогда суп с печеньем. Чаю? — Да. Макс подал кружку. Шарль взял, обхватил ладонями, не пил — грел руки. Смотрел в тёмную поверхность чая, на своё отражение, искажённое, чужое. Потом перевёл взгляд на Макса. На серую толстовку — мягкую, ворсистую, с растянутым воротником, которую Макс надевал, когда хотел чувствовать себя уютно. Сам для себя. — Макс. — М? — Мои вещи чужие. Я не хочу их надевать. Хочу вашу. Толстовку. Макс не спросил «зачем». Не спросил «почему». Снял толстовку, ткань зашуршала, потянулась за пальцами, протянул. — Держи. Шарль взял, прижал к лицу, вдохнул. Запах — кофе, кожа, что-то горькое, что-то родное. Обволок, сжал, не отпускал. — Пахнет вами, — сказал он в ткань. — Знаю. Он натянул толстовку, утонул в ней — рукава закрыли пальцы, воротник почти до подбородка. Стал маленьким, укутанным, защищённым. Ещё один вдох, уже носом, краем воротника. — Тепло. — Тепло. — Вы не будете мёрзнуть? — Я найду другую, — Макс кинул взгляд на спинку стула, где висела старая, потёртая кофта. Шарль заметил. Усмехнулся — тень улыбки, чуть приподнятые уголки губ, и тут же исчезло. — Ешь. — Макс пододвинул тарелку ближе. — Не хочешь один — я поем с тобой. Шарль взял ложку, зачерпнул бульон. Проглотил, не чувствуя вкуса — просто глотание, просто тепло. — Вы не будете есть? — в тарелку, не поднимая головы. — Я поем потом. — Поешьте сейчас. — Он помолчал. — Не хочу есть один. Макс не ожидал. Молча взял вторую ложку, придвинул тарелку. Они ели молча — с одной тарелки, по очереди. Шарль смотрел, как Макс аккуратно зачерпывает суп, дует, чтобы не обжечься, как пальцы держат ложку — твёрдо, но осторожно. — Вам нравится суп? — Нравится. А тебе? — Не знаю. — Он отодвинул тарелку, взял печенье. — Но я его ем. Откусил маленький кусочек, пожевал медленно, прислушиваясь к себе. Проглотил. Ещё. Тарелка опустела наполовину. — Достаточно. Макс кивнул, убрал посуду. Вернулся, сел на край кровати. Шарль отодвинулся — освободил место, но Макс не сел. Смотрел. — Ты сегодня ел. — Немного. — Но ел. Шарль кивнул. Сжал рукав толстовки пальцами — сквозь ткань чувствовал тепло, своё тепло, не чужое. — И толстовку мою надел. — Вашу. — Мою. — Макс помолчал. — Теперь твою. Шарль поднял глаза. В них — не удивление, не вопрос. Что-то другое, чему он сам не знал названия. — Вы разрешаете? — Я дарю. Шарль будет беречь ее. Это часть Макса,теперь его. Он сжал рукава сильнее. Келли, Ландо, Оскар, Джордж и Кимми приехали к полудню. В доме пахло выпечкой — Фаргиз с самого утра пекла пирожные, мягкие, с кремом, посыпанные сахарной пудрой. Она знала, что будут гости, и хотела, чтобы в доме пахло теплом. Шарль сидел на диване — в максовой толстовке, с кружкой чая в руках. Ноги поджаты, колени обхвачены, рукава закрывают пальцы. Смотрел в окно. Не в стену — в окно. На деревья, на небо, на свет, который пробивался сквозь облака и ложился на пол жёлтыми полосами. Келли вошла первой. Остановилась в дверях, прислонилась плечом к косяку. Смотрела на него долго — на бледное лицо, на длинные рукава, на то, как он держит кружку. За эти недели она видела его разным — лежащим лицом в стену, сидящим в углу кровати, с пустыми глазами, с красными от слёз. Но не таким. — Привет, — сказала она. Шарль повернул голову. Узнал. — Привет. Она не бросилась обнимать. Подошла, села рядом, взяла за руку. Пальцы холодные. Сжала их в своих. — Ты как? — Живу, — ответил Шарль. И это слово — «живу» — прозвучало так, будто он объявил о победе. Ландо шагнул в комнату, опустился в кресло напротив, откинулся на спинку. Оскар встал за его спиной, положил руку на плечо — не спеша, не навязываясь. Кими присел на подлокотник дивана — близко, но не касаясь. Джордж кивнул Максу, сел у окна. — Пирожные остывают, — заметил Кими, кивнув на блюдо. — Ешь, — сказал Шарль. — С тобой вкуснее. Шарль посмотрел на него. Кими не отвел взгляда — спокойный, открытый, без тени жалости. Просто друг, который приехал не потому что надо, а потому что хочется быть рядом. — Тогда ешь, и я поем — сказал Шарль. Кими взял пирожное, надкусил. Протянул Шарлю. Шарль взял, откусил маленький кусочек. Жевал медленно, прислушиваясь к себе — не затошнит ли, не закрутит ли. Не затошнило. Проглотил. Откусил ещё. — Вкусно? — спросил Кими. — Вкусно. Келли выдохнула — не то чтобы заплакала, но что-то близкое, дрожь в груди, которую не спрятать. Сжала его руку сильнее. — Вы тоже ешьте, — тихо вымолвил Шарль, оглядывая их. Ландо взял пирожное. Оскар — следом. Келли налила чай — себе, Ландо, Оскару, Киме, Шарлю. Они сидели в гостиной до вечера. Говорили о пустяках — о погоде, о том, что Ландо научился готовить яичницу, о новом заказе Келли. Шарль слушал, иногда кивал. Не участвовал — но слушал. Один раз улыбнулся — Кими что-то шепнул ему на ухо, и уголки губ дрогнули. Когда стемнело, Келли поднялась. — Нам пора. — Оставайтесь, — сказал Шарль. — Завтра приедем. — Она посмотрела на него, и в глазах её стояло обещание. — Обещаю. Она обняла его — осторожно, как хрупкую вещь. Шарль замер на секунду, потом обнял в ответ. Не сильно — но обнял. Ландо пожал ему руку. Оскар кивнул. Кими сжал плечо. — Мы ещё приедем, — сказал Ландо. — Я буду ждать, — ответил Шарль. Макс вышел на крыльцо. Прислонился к перилам, смотрел в сад. Джордж — следом, встал рядом. — Ты как? — спросил Джордж. — В порядке. — Не ври. Макс не ответил. Смотрел, как ветер сбивает с деревьев последние листья — они кружились в воздухе, падали на ступеньки, шуршали под ногами. — Ты не спал, — сказал Джордж. Не спросил — утвердил. — Спал. — По-настоящему? — Не всегда. — И не ел. — Ел. — Когда? — Когда Шарль не видел. Джордж достал сигареты, протянул Максу. Макс взял, закурил, выдохнул дым в ночь. — Ты не обязан быть сильным, — сказал Джордж. — Не перед нами. — Я знаю. — Тогда перестань притворяться. — Я не притворяюсь. — Макс выпустил дым, посмотрел, как тает в воздухе. — Я просто не знаю, как иначе. — Общаться с нами? Говорить, что боишься? Просить о помощи? Макс молчал. — Я боялся, — сказал он наконец. — Каждый день. Каждую ночь. Я сидел в коридоре и слушал тишину. Боялся, что он не выйдет. Боялся, что если я засну — он умрёт. И я не узнаю. Потому что не услышу. Джордж затушил сигарету, положил руку на плечо Макса. — Он вышел. — Вышел. — Ты его вытащил. — Нет. — Макс покачал головой. — Он сам. Я просто был рядом. — Ты сидел в коридоре три недели. Не спал. Почти не ел. Слушал, как он дышит. Это не «просто был рядом». Макс не ответил. Смотрел в сад, где уже почти не было листьев — только голые ветки, дрожащие на ветру. — Пойдём в дом, — сказал Джордж. — Холодно. — Пойдём. Гости уехали. Дом опустел, но не той пустотой, что давила неделями — а усталой, тёплой, как печь, которая прогорела, но ещё хранит жар. Хлопнула входная дверь за Кими, затихли шаги на крыльце, и стало слышно, как потрескивают дрова в камине. Шарль остался на диване. В максовой толстовке, с руками, спрятанными в рукава. Ноги поджаты, колени обхвачены. Смотрел в окно, но уже не на улицу — на отражение. На себя. На Макса, который сидел в кресле напротив и перелистывал страницы книги, не читая — просто водил пальцем по строкам, потому что нужно было чем-то занять руки. Тишина не тяготила. Она лежала между ними мягким, ворсистым одеялом — в которое кутаются, когда не хочется говорить. — Макс, — позвал Шарль. — М? — Почитайте вслух. Макс поднял голову. Посмотрел на Шарля — на его бледное лицо, на длинные рукава, на то, как он сжался в комок, будто пытался занять как можно меньше места. — Что? — Вслух. — Шарль кивнул на книгу. — Хочу послушать. Голос ваш. Только не говорите, что устали. Макс не стал спорить. Открыл книгу на первой попавшейся странице, начал читать. Не поставлено, не громко — просто выдыхал слова в воздух, иногда спотыкаясь, иногда задерживаясь на абзацах, которые казались важными. Шарль слушал. Сначала сидел, смотрел в окно. Потом прикрыл глаза. Потом опустил голову на подлокотник дивана, поджал ноги сильнее, рукава натянул на пальцы. Сжался в клубочек — маленький, укутанный, почти невидимый под толстовкой. Макс читал. Тише, медленнее, убаюкивающе. Слова плыли, как облака, как снежинки за окном, как время, которое наконец перестало быть врагом. Потом он услышал, как дыхание Шарля стало глубже, ровнее. Паузы между выдохами удлинились. Макс закрыл книгу. Не встал — сидел, смотрел на Шарля. На светлые волосы, разметавшиеся по подушке. На пальцы, которые всё ещё сжимали рукав, даже во сне. Он подошёл, осторожно поправил одеяло, убрал прядь волос со лба. — Спи, — прошептал он. — Я здесь. Шарль не проснулся. Только вздохнул глубже — и замолк. Макс сел на пол, прислонился к дивану, положил голову на край. Закрыл глаза. Они спали так — оба, наконец-то оба. В доме, где горел камин и светила луна. Никто никуда не спешил. Зима подступала не спеша — сначала серым небом, потом первыми заморозками, а затем и лёгким снегом, который таял, едва коснувшись земли. Шарль стоял у окна, смотрел на двор, на голые ветки, на редкие снежинки, кружащиеся в воздухе. В максовой толстовке, с руками, спрятанными в рукава. — Я хочу выйти, — сказал он, не оборачиваясь. — Погулять. Макс поднял голову от книги. Смотрел на Шарля — на его бледное лицо, на тени под глазами, на то, как он стоит, чуть ссутулившись, словно пытается занять меньше места. — Хорошо, — ответил Макс. И отложил книгу. Он вышел в прихожую, вернулся через минуту с длинным махровым пальто — тёплым, почти до колен, цвета тёмной осенней листвы. Шарль повернулся, увидел пальто — и внутри что-то дрогнуло. — Примерь, — сказал Макс, подходя ближе. — Тебе. — Мне? — переспросил Шарль. Голос тихий, чуть хриплый. — Тебе, — подтвердил Макс. — Зима близко. А ты ходишь в чём попало. Шарль хотел сказать, что толстовки достаточно, что он не замёрзнет, что не нужно тратить деньги. Но Макс уже накинул пальто ему на плечи, придержал, помогая попасть в рукава. — Тепло? — спросил он, поправляя воротник. — Тепло, — ответил Шарль. Они вышли на крыльцо. Холодный воздух ударил в лицо, заставил поёжиться — но пальто держало тепло. Шарль глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются свежестью. — Пойдём, — сказал он. Они пошли по садовой дорожке. Снег под ногами не хрустел — был слишком мелким, почти невесомым. Шарль смотрел по сторонам. Готов был — не оглядываться, не бояться. Макс шёл рядом. Не касался — но близко. Так близко, что Шарль чувствовал тепло его тела сквозь ткань пальто, сквозь толстовку, сквозь всё, что было между ними и сейчас не имело значения. Они сидели в беседке. Снежинки таяли на деревянных перилах, превращаясь в мелкие капли, которые дрожали на ветру и падали вниз. Шарль укутался в махровое пальто — Макс заботливо поправил воротник перед выходом, затянул пояс, проверил, не дует ли. — Тебе удобно? — спросил Макс, садясь рядом. — Да, — ответил Шарль. Он положил голову на плечо Макса. Не спросил. Не попросил. Просто сделал. Макс замер на секунду, потом расслабил плечо, давая Шарлю опору. — Макс. — Да? — Какие цветы вы любите? Макс подумал. Сдвинул брови — не потому, что вопрос был сложным, а потому что он никогда не задумывался об этом. — Не знаю, — ответил он. — Никогда не задумывался. — А я люблю, — сказал Шарль. — Пионы. Они пышные, тяжёлые. Когда цветут, кажется, что они вот-вот лопнут от своей красоты. — И сирень, — продолжал он. — Особенно белую. Она пахнет ночью, если подойти близко. Не как лилии — от них голова болит. А сирень — нет. — Ещё флоксы, — добавил Шарль. — Они как облака. Если их много. А клематисы — которые вьются. Они будто танцуют, когда ветер. Я не помню, как они называются, но они красивые. — Клематисы, — повторил Макс. — Запомню. — Зачем? — Посажу весной. Шарль поднял голову. Посмотрел на Макса — в его лицо, освещённое светом фонаря. В морщинки у уголков глаз, которые появлялись, когда он забывал быть серьёзным. — Правда? — Правда. — Все? — Все. Пионы, сирень, флоксы, клематисы. Шарль долго смотрел на него. Потом снова опустил голову на плечо. — Вы не забудете? — спросил он. — Не забуду. — Обещаете? — Обещаю. Они сидели в беседке. Фонари уже зажглись, свет был мягким, почти домашним. Шарль смотрел на свои руки — пальцы покраснели от холода, но он не прятал их. Почему-то хотелось чувствовать этот холод. Настоящий. — Руки замёрзли, — заметил Макс, и прозвучало это не как замечание, а как простое сожаление. — Немного, — ответил Шарль. — В следующий раз надевай перчатки. — Надену. — Ты всегда так говоришь, — беззлобно улыбнулся Макс. — Потому что ты всегда напоминаешь, — улыбнулся Шарль в ответ. Он помолчал, опустил голову, сжал пальцы в кулак, спрятал в рукав. — Обещаю, — тихо добавил он. — Я запомню. — Я серьёзно. — Я знаю, — ответил Макс. Они замолчали. Ветер трогал волосы, снежинки таяли на тёплых щеках. Шарль смотрел на тени от фонарей, на дорожку, уходящую к дому, на всё, что стало ему почти родным. — Знаешь, — Шарль разорвал тишину первым. Его голос был ровным, чуть сонным от тепла. — Я в детстве не доверял людям. Даже когда обещали — не верил. — А теперь? — Теперь… — Шарль задумался. — Теперь верю. Но только некоторым. Макс не спросил, кому именно. Где-то внутри — знал. Или хотел знать. — Это хорошо, — сказал он. — Хорошо? — Доверять. Тяжело, но хорошо. Шарль кивнул. Не спорл. Потом они ещё сидели молча, глядя на сад, на снег, на то, как тишина укутывает их обоих, словно мягкое одеяло. — Тебе пора домой, — наконец сказал Макс. — Пять минут, — попросил Шарль. — Хорошо. Пять. И они остались ещё на пять минут. А потом на десять. А потом уже не считали. В дом зашли, когда пальцы Шарля совсем закоченели, а Макс снял с себя шарф и накинул ему на плечи, не спросив, не сказав ни слова. Просто сделал. И Шарль принял — без удивления, без благодарности, как самое обычное дело. — Ужин готов, — сообщила Фаргиз, уже накрывая на стол. — Идём, — сказал Макс. — Идём, — ответил Шарль. Столовая была залита мягким светом. Фаргиз только начала убирать со стола после ужина — Шарль и Макс сидели, пили чай, смотрели, как снег падает за окном. Негромко играло радио, тени от ламп ложились на белую скатерть. Шарль смотрел на пустые стулья. На том месте, где обычно сидела Келли, лежала забытая салфетка. Рядом — пустота. Ландо и Оскар сегодня не приезжали. Джордж с Кими — тоже. — Скучаешь? — спросил Макс. Шарль не ответил. Только провёл пальцем по краю кружки. Дверь в столовую распахнулась без стука. — Сюрприз! — Келли влетела первой, тряхнула волосами. За ней — Ландо, с огромным пакетом сладостей, и Оскар, который придерживал дверь, чтобы та не закрылась у него перед носом. Шарль замер. Кружка застыла в руках. — Вы… — начал он и не договорил. — Мы! — подтвердил Ландо, высыпая на стол пирожные, торт, конфеты, шоколадные батончики, зефир. — Решили не ждать завтра. — А что ждать? — добавила Келли, садясь на своё место. — Мы соскучились. Оскар сел рядом с Ландо, молча поправил салфетку, которая съехала на пол. Шарль смотрел на них. На кучу сладостей, на Келли, уже разрезающую торт, на Ландо, который пытался стащить пирожное. На Оскара, который перехватил его руку и вернул пирожное на место. — Мы не вовремя? — спросила Келли, хотя ответ знала. — Нет, — ответил Шарль. — Точно? — Точно. Келли улыбнулась. Фаргиз, услышав шум, выглянула из кухни. Увидела разгром на столе, всплеснула руками. — Вы мои продукты переводите! — воскликнула она. — Я только купила, не успеваю готовить, а вы со своими сладостями. — Фаргиз, не ворчи, — сказала Келли, не оборачиваясь. — Мы ваши продукты уважаем. Просто иногда хотим чего-то вредного. — Вредного? — переспросила Фаргиз, подходя ближе. — Это не вредно, это бессовестно. В моём возрасте такие вещи нельзя есть. — А вы не ешьте, — посоветовал Ландо с набитым ртом. — Я и не ем, — Фаргиз покачала головой. — Я смотрю, как вы едите, и у меня давление поднимается. Келли засмеялась. Ландо — тоже. Оскар прикрыл рот рукой, но плечи его дрожали. Шарль смотрел на них. На Келли, которая спорила с Фаргиз о вреде сахара. На Ландо, который умудрился испачкать щёку кремом, и Оскар молча вытер его салфеткой. На Фаргиз, которая ворчала, убирала крошки со стола и сдувала невидимую пыль. Он скучал по ним. И они приехали. — Ты чего молчишь? — спросил Ландо. — Думаю, — ответил Шарль. — О чём? — О том, как вы вовремя. Ландо улыбнулся. Шарль взял пирожное, надкусил. Крем был сладким, мягким, таял на языке. — Спасибо, — поблагодарил он. — Пожалуйста, — ответила Келли. Они сидели, ели сладости, пили чай. Фаргиз ушла на кухню, но оставила дверь открытой, чтобы слышать. Ландо рассказывал, как ходил в супермаркет и потерял Оскара в отделе с крупами. Оскар делал вид, что не помнит этого, но покраснел. Келли смеялась, запрокинув голову. Шарль слушал, не перебивал. Иногда улыбался. Иногда смеялся — тихо, неуверенно, но настоящим смехом. Позже, когда ушли и Ландо, и Оскар, и Келли, Шарль сидел за столом, смотрел на пустые тарелки из-под торта. Макс — рядом. — Хороший вечер, — произнёс Шарль. — Да, — согласился Макс. — Спасибо. — За что? — За то, что они приехали. — Я не звал, — ответил Макс. — Они сами,я даже удивился. Шарль кивнул. Поднялся. — Пойду спать. — Иди. — Вы? — Посижу. — Не долго только,хорошо? — Обещаю. Шарль ушёл. Макс остался. Фаргиз убрала кружки, выключила радио. Макс думал.Он только что узнал,что того кого он хотел уничтожить, сбежал. Он написал Джорджу. Шарль стоял у окна. Не смотрел — видел. Двор, голые ветки, серое небо — всё это было, но не здесь. Внутри. Он видел что-то другое. Город. Людей. Жизнь, которая текла мимо, не спрашивая разрешения. Макс подошёл не сразу. Сначала просто смотрел на Шарля со стороны — на его бледный профиль, на длинные рукава, закрывающие пальцы. Потом подошёл. Встал рядом. Не спросил «о чём ты думаешь?» — эти слова были лишними. — Поехали в город — предложил он. Шарль повернул голову. Взгляд — не вопрос, не страх. Что-то другое. Тяжёлое, но живое. — Куда? — Переспросил Шарль. — В город,в книжный. Долгая пауза. Шарль перевёл взгляд на окно. — А если… — начал он. Не договорил. — Уйдём. — Испугаюсь? — Я рядом. — Не смогу? Макс не ответил. Протянул руку. Не взял его за руку — просто положил ладонь поверх его пальцев, сжатых в кулак. Шарль выдохнул. Кулак разжался. — Поехали, — сказал он. В городе было шумно. Шарль сразу пожалел, что согласился. Слишком много людей, слишком много звуков, слишком много всего. Он шёл, глядя под ноги, чтобы не видеть чужих лиц. Пальцы сжимали край пальто. На углу женщина смеялась — громко, заливисто, от души. Шарль поднял голову. У неё была маленькая собака, рыжая, лохматая. Пёс скакал вокруг, тыкался носом в её ладонь, и она смеялась снова. — Она счастлива, — сказал Шарль. Макс остановился рядом. — Похоже на то. — Просто… так. — Шарль не знал, как объяснить. — Потому что собака. — Да. Шарль смотрел, пока женщина не ушла. Потом перевёл взгляд на Макса. — У меня никогда не было собаки. — Знаю. — И не будет. — Почему? — Боюсь. Макс не стал спрашивать, чего именно. Только молча кивнул. В книжном было тихо. Шарль вошёл первым, сразу свернул в глубь зала, подальше от входа. Остановился у стеллажа, провёл пальцами по корешкам. Не читал названия — просто водил, чувствовал бумагу, тепло, уют. Макс остался у дверей. Смотрел, как Шарль успокаивается: плечи опускаются, спина выпрямляется, дыхание становится глубже. — Макс, — позвал Шарль, не оборачиваясь. — Да? — Идите сюда. Макс подошёл. Встал рядом. — Смотри. — Шарль показал на окно. На улицу. За стеклом шла жизнь. Парень пил кофе на ходу, жмурился от горячего пара. Девушка с багетом откусила кончик, улыбнулась чему-то своему. Пожилая пара шла под руку, медленно, не спеша. — Они не боятся, — сказал Шарль. — Наверное. — Как у них получается? Макс посмотрел на него. Шарль стоял, сжимая в руках книгу, которую взял, сам не заметив когда. — Не знаю, — ответил Макс. — Но я думаю, они тоже боялись. Просто не показывали. Шарль кивнул. Провёл пальцем по обложке. Книга была серой, толстой, без картинок. — Эту возьму, — сказал он. — Понравилась? — Не знаю. Но хочу. Он опустил взгляд на книгу. Макс хмыкнул.— Тогда берём. На улице Шарль снова замер. Но теперь не от страха — от удивления. — Я хочу кофе, — сказал он. Макс не ответил. Сходил, принёс два стаканчика. Протянул один. Шарль взял. Кофе грел руки. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. — Нет, за что, — твёрдо сказал Шарль. — Вы… вы дали мне сегодня больше, чем просто поездку. Вы дали мне… — он не договорил. Макс ждал. — Надежду, — выдохнул Шарль. — Что я тоже смогу. Что я не сломанный навсегда. Макс молчал. Потом шагнул ближе, взял стаканчик из рук Шарля, поставил на парапет. И обнял. Крепко, молча, не отпуская долго. — Ты не сломанный, — сказал он. Шарль уткнулся лицом в его плечо. Кивнул. Они стояли так, пока кофе не остыл. Домой ехали молча. Шарль прижимал книгу к груди, смотрел в окно. Фонари мелькали один за другим, оставляя жёлтые полосы на стекле. — Макс. — М? — В следующий раз я сам поеду. — Уверен? — Нет. Но попробую. Макс молчал. Шарль знал — он улыбается. Не видел, но знал. И улыбнулся сам. В темноту машины, в отражение фонарей, в то, что внутри — там, где ещё недавно была пустота.