То, что мы не умеем назвать

      Июнь в Дерри был обманчивым — не просто месяцем, а целым упражнением в городском лицемерии.       Утром он мог притворяться почти уютным. Солнечные пятна ложились на старые фасады, раскрашивая облупившуюся краску в оттенки меда и сливочного масла. Из закусочных тянуло запахом кофе — не дорогого, не из тех зерен, о которых пишут в журналах, а простого, рабочего, который варят в больших металлических кофеварках и пьют из толстых белых кружек. Продавцы выставляли коробки с товаром у дверей магазинов — яблоки, газеты, банки с консервированными персиками. Они кивали прохожим, и прохожие кивали в ответ, и все это выглядело как открытка из маленького американского городка, где все всегда хорошо.       А потом наступал день.       И становилось видно все остальное.       Трещины на асфальте, которые вовсе не были живописными — они были глубокими, неровными, кое-где залитыми дегтем, который плавился на солнце и пузырился черными волдырями. Облупившуюся краску на стенах, под которой проступала серая, безразличная штукатурка. Старые дома, которые слишком долго стояли без ремонта — не из-за бедности, а из-за какого-то странного городского равнодушия, словно Дерри сам не верил, что заслуживает выглядеть хорошо. И людей — о, людей было видно особенно хорошо. Людей, которые слишком долго жили с тем, о чем не хотели говорить. С долгами. С болезнями. С воспоминаниями. С мужьями, которые пили. С женами, которые молчали. С детьми, которые исчезали.       Сэм Риверс поняла это быстро — быстрее, чем ожидала от себя. Маленький город не значит простой город. Это была старая истина, которую она усвоила еще в большом городе, но здесь она звучала по-другому. В большом городе люди не знали тебя — и это было страшно, потому что ты мог исчезнуть, и никто бы не заметил. В маленьком городе все знали, кто ты, но никто не обязательно хотеть знать, что с тобой происходит. Это был другой вид невидимости — не анонимность толпы, а избирательная слепота соседей.       Сэм сидела на краю кровати в своей спальне и смотрела на газету. Не на ту, что читают за завтраком, а на ту, что покупают ради объявлений — «Дэрри Ньюс», три цента за номер, черные строчки на серой бумаге.       «Требуется продавец. Опыт работы приветствуется. Зарплата договорная.»       «Помощник в магазине. Полный день. Ответственность. Порядочность.»       «Уборка помещений. Вечерние смены. Оплата почасовая.»       «Опыт работы приветствуется.»       Последняя фраза попадалась в каждом втором объявлении, и она заставила Сэм усмехнуться — сухой, невеселой усмешкой, которая появлялась у нее всякий раз, когда мир напоминал ей, что ее навыки не вписываются в стандартные бланки.       Опыт.       У нее был опыт. Богатый. Разнообразный. Только не тот, который обычно вписывают в резюме между строчками «образование» и «предыдущее место работы».       Она умела чинить машины и мотоциклы — не просто менять масло, а по-настоящему разбираться в двигателях, в карбюраторах, в электрике, во всем, что жужжит, крутится и ревет. Этому ее научил отец — еще до того, как ушел, до того, как все развалилось. Он говорил: «Сэмми, если ты понимаешь, как работает машина, ты можешь починить что угодно». Он оказался неправ насчет «чего угодно» — были вещи, которые нельзя починить гаечным ключом, — но механика осталась с ней навсегда.       Она умела обращаться с инструментами — не только с гаечными ключами и отвертками, но и с вещами потяжелее. Могла разобрать старый шкаф и собрать его заново. Могла починить протекающую трубу. Могла заменить разбитое окно. Всему этому она научилась сама, потому что после ухода отца некому было чинить дом, а мать — мать была слишком занята тем, чтобы просто держаться на плаву.       Она умела разбираться в людях — не в смысле светской беседы, а в смысле выживания. Она знала, как отличить пьяного дурака от опасного пьяного. Знала, как говорить с полицейскими. Знала, как смотреть на мужчину так, чтобы он понял: с этой женщиной лучше не связываться. Это был опыт, который не дают в колледжах.       И она умела защищать человека, который был слабее нее. Это был, пожалуй, ее главный навык — тот, который она оттачивала годами, сама того не замечая. Сначала — просто быть рядом. Потом — говорить за Фэй, когда та не могла. Потом — драться за нее. Потом — уничтожать тех, кто причинял ей боль.       Но ни один работодатель не смотрел на такие вещи и не говорил: «Отлично. Именно это нам и нужно».       Никто не писал в объявлениях: «Требуется женщина, которая не боится. Требуется человек, который умеет держать удар. Требуется та, кто знает, как защитить слабого».       Сэм сложила газету — аккуратно, как складывают вещь, которая еще пригодится.       — Я пойду с тобой.       Она подняла голову. Фэй стояла в дверях спальни, прислонившись плечом к косяку. На ней была белая футболка, старый кардиган — слишком большой, с растянутыми рукавами, которые закрывали ладони, — и длинная юбка в мелкий цветочек. Волосы были заплетены в неровную косу — она заплетала ее сама, без зеркала, и пряди торчали в разные стороны.       Сэм даже не удивилась ее появлению. Фэй часто материализовывалась именно тогда, когда Сэм думала, что одна. Это не было подслушиванием или слежкой — просто у Фэй было особое чутье на моменты, когда она нужна.       — На собеседования? — уточнила Сэм.       Фэй кивнула.       — Да.       — Зачем?       Фэй посмотрела на нее своими огромными глазами. Сейчас, в полумраке спальни, они казались темно-синими — почти чернильными, с едва заметным фиолетовым отливом у зрачка. Свет из окна падал на ее лицо сбоку, и тени делали его старше, чем оно было.       — Потому что ты нервничаешь.       Сэм хотела сказать, что это неправда. Что она в порядке. Что собеседования — это просто формальность, которая не стоит переживаний. Что она взрослая женщина и может справиться с парой разговоров без моральной поддержки.       Но не сказала.       Потому что Фэй все равно бы заметила.       Она всегда замечала — странным, непостижимым образом, который не поддавался никакой логике. Она могла не понять сарказма в разговоре, могла не заметить, что кто-то над ней смеется, но когда дело касалось Сэм, она видела все. Каждое напряжение в плечах. Каждую морщинку между бровей. Каждый выдох, который был чуть тяжелее обычного.       — Хорошо, — сказала Сэм. — Пойдем вместе.       Первое собеседование было в маленьком продуктовом магазине на углу Мейн-стрит и Канал-стрит. Магазин назывался «У Фрэнка» — просто, без затей, как и все в Дерри. Витрина была заставлена банками с консервированными супами и коробками с хлопьями. Над дверью висел жестяной колокольчик, который звякнул, когда Сэм толкнула дверь.       Хозяин — мужчина лет пятидесяти с уставшими глазами и рыжеватыми усами, в которых уже проглядывала седина, — сидел за прилавком и просматривал какие-то счета. Он поднял взгляд поверх очков для чтения, и его глаза — бледно-голубые, водянистые — скользнули по Сэм, а затем по Фэй, которая вошла следом.       — Вы по объявлению? — спросил он без особого энтузиазма.       — Да, — ответила Сэм.       — Присаживайтесь. — Он указал на деревянный стул перед прилавком. — А вы? — Это уже Фэй.       — Я сестра, — сказала Фэй. — Я подожду.       Она отошла к витрине и стала рассматривать банки с вареньем — не потому что они были ей интересны, а потому что она умела ждать. Сэм заметила, как ее пальцы легко касаются стекла, прослеживая этикетки.       Фрэнк — так звали хозяина, что было логично для магазина «У Фрэнка», — задавал стандартные вопросы. Опыт работы. Образование. Почему переехали в Дерри. Сэм отвечала коротко, ровно, без лишних деталей. Она знала, что люди не любят, когда им рассказывают больше, чем они спрашивают.       — У вас нет опыта продавца, — сказал Фрэнк, и это был не вопрос, а утверждение.       — Нет.       — Тогда почему вы думаете, что справитесь? — Он посмотрел на нее поверх очков, и в его взгляде не было враждебности — только скептицизм человека, который слишком много раз нанимал людей, обещавших то, чего не могли выполнить.       Сэм уже открыла рот, чтобы ответить — что-то про быструю обучаемость, про ответственность, про готовность работать, — но не успела.       — Она хорошо разговаривает с людьми, — тихо сказала Фэй.       Она все еще стояла у витрины, но теперь повернулась к ним. В ее руке была банка клубничного варенья, которую она держала так, словно это было что-то очень ценное.       Фрэнк перевел взгляд на нее.       — Правда?       Фэй кивнула. Медленно, но уверенно.       — Да.       — Откуда ты знаешь? — В его голосе появилось что-то новое — не недоверие, а скорее любопытство. Так спрашивают у детей, когда они говорят что-то неожиданное.       Фэй задумалась. Она всегда задумывалась над вопросами, даже над самыми простыми, потому что для нее не существовало «очевидных» ответов. Каждый вопрос требовал обработки — как камешек, который нужно повертеть в руках, прежде чем положить на место.       — Потому что со мной она всегда говорит спокойно, — сказала она наконец. — Даже когда устала. Даже когда злится. Даже когда ей страшно.       Сэм замерла.       Это было... она не знала, как это назвать. Ударом? Нет. Откровением? Слишком громкое слово. Просто — момент, когда кто-то говорит о тебе вслух то, что ты сама о себе не говоришь никогда.       Фрэнк посмотрел на Фэй. Потом на Сэм. Его лицо не изменилось — оно все еще было лицом уставшего человека, который видел слишком много соискателей, — но что-то в глазах стало мягче.       — Я позвоню, если понадобится помощь, — сказал он.       Работу ей не дали. Но это «я позвоню» не было пустым обещанием — из тех, что дают, чтобы вежливо отказать. Оно звучало почти как правда.       Когда они вышли из магазина, Сэм не сказала «спасибо». Она вообще ничего не сказала. Но она взяла Фэй за руку — не для того, чтобы вести, а просто чтобы чувствовать ее ладонь в своей. И Фэй не спросила почему.       Второе собеседование было в хозяйственном магазине, третье — в аптеке, четвертое — в какой-то конторе, которая занималась доставкой. Сэм уже перестала считать. Она ходила от двери к двери, заполняла какие-то бланки, отвечала на одни и те же вопросы, и постепенно ее лицо становилось все более непроницаемым — не от злости, а от усталости.       Фэй все это время была рядом. Она молчала на собеседованиях, если только Сэм не спрашивала ее мнения. Она ждала у дверей, или на скамейках, или просто на ступеньках. Она смотрела на облака. На муравьев. На трещины в асфальте. На все то, что другие люди не замечали.       К девятому за день собеседованию Фэй устала.       Это была не та усталость, которую Сэм чувствовала в мышцах и костях. Это была другая усталость — та, что накапливается не в теле, а где-то глубже, в том месте, которое отвечает за способность выдерживать мир. Слишком много голосов — продавцы, прохожие, автомобильные гудки, обрывки радио из открытых окон. Слишком много запахов — бензин, выхлопные газы, чьи-то духи, жареный лук из закусочной, мокрая шерсть собаки, которую кто-то выгуливал. Слишком много лиц — каждое требовало внимания, каждое нужно было считать, каждое нужно было понять, даже если на это не было сил.       Поэтому, когда Сэм зашла в небольшое кафе на углу Черч-стрит и Вест-стрит — последнее на сегодня, она пообещала себе, что это последнее, — Фэй осталась на улице.       — Я подожду здесь, — сказала она.       Сэм колебалась. Она посмотрела на Фэй — на ее бледное лицо, на круги под глазами, которые стали заметнее за эти несколько часов, на то, как она слегка покачивалась с носка на пятку, словно убаюкивая саму себя.       — Ты уверена?       — Да. — Фэй подняла на нее глаза, и в них было то самое выражение, которое Сэм научилась распознавать: «Я в порядке. Я просто устала. Это нормально».       — Я быстро, — сказала Сэм. — Двадцать минут.       Фэй кивнула.       Она нашла место за зданием кафе — маленький кусок тротуара, который, казалось, был забыт городскими планировщиками. Здесь, между кирпичной стеной кафе и деревянным забором соседнего дома, проходил узкий солнечный луч — единственное яркое пятно в этом закутке. Здесь росло дерево. Старое. Кривое. С ветками, которые тянулись в разные стороны, как руки нищего. Ствол был покрыт мхом и какими-то наростами, а корни пробили асфальт, создав вокруг себя паутину трещин.       Фэй сняла кеды. Поставила их рядом — аккуратно, носок к носку. Асфальт был теплым — он нагрелся за день и теперь отдавал тепло обратно, как печка, которую только что выключили. Фэй пошевелила пальцами ног, чувствуя шершавую поверхность, мелкие камешки, трещинки.       И тогда она услышала музыку.       Она доносилась откуда-то сверху — из открытого окна второго этажа, из маленькой квартирки над кафе. Кто-то включил радио или поставил пластинку. Старая мелодия, инструментальная, с фортепиано и струнными. Что-то медленное, тягучее, с легким потрескиванием — не то пластинка была старой, не то радиоволна ловилась с помехами. Звук плыл над пустым двором, отражался от кирпичных стен, смешивался с шумом далеких машин и превращался во что-то почти волшебное.       Фэй закрыла глаза.       И начала двигаться.       Это не был танец в привычном смысле — не тот, которому учат в школах, и не тот, что показывают по телевизору. Без позы. Без желания, чтобы ее видели. Без мысли о том, как это выглядит со стороны. Фэй просто следовала музыке — так, как вода следует за течением реки. Она не знала, кто включил эту пластинку. Не знала, что это за мелодия. Но музыка вошла в нее, как свет входит в комнату через открытое окно — без спроса, без усилий, просто потому что так должно быть.       Она поворачивалась. Медленно, на одной ноге, раскинув руки в стороны — пальцы были растопырены, и солнечный свет проходил сквозь них, окрашивая кожу в розовый. Ее тень на асфальте повторяла движения с легкой задержкой.       Она шагала босыми ногами по теплому асфальту — не хаотично, а по какому-то своему, невидимому рисунку. Вперед. В сторону. Круговой шаг. Ее юбка взлетала и опускалась, как крыло большой птицы.       Она поднимала руки, когда менялся ритм, — не резко, а так, словно ее тянули за невидимые нити, привязанные к запястьям.       Она не знала, сколько времени длилась музыка — может, три минуты, может, десять. Время для нее сейчас не имело значения. Имела значение только мелодия, только свет, только теплый асфальт под ногами и то странное, почти невыносимое чувство свободы, которое она испытывала только в танце.       Для прохожих это выглядело странно. Даже не странно — неправильно. Девушка посреди улицы. Босиком. С закрытыми глазами. Танцующая так, будто вокруг никого нет. В Дерри так себя не вели. В Дерри вообще старались не выделяться — это было первое правило выживания.       И, возможно, именно поэтому она была так заметна.       На другом конце квартала, на углу возле заброшенной автомастерской, стояла машина. Старая. Громкая. Слишком громкая для обычного городского движения — даже сейчас, на холостых, ее двигатель рокотал, как большой зверь во сне. Pontiac Firebird Trans Am 1978 года, цвет Martinique Blue, с характерным золотым рисунком на капоте и выдвижными фарами, которые сейчас были спрятаны, словно машина спала с закрытыми глазами.       Внутри сидели четверо.       Генри Бауэрс сидел на пассажирском сиденье, закинув ноги на приборную панель. Его светлые волосы были взъерошены после долгого дня, челюсть двигалась ритмично — он жевал жвачку, перекатывая ее с одной стороны рта на другую. Ему было скучно. Скука для Генри была почти физическим ощущением — зудом под кожей, который можно было унять только действием.       Рядом с ним, за рулем, развалился Реджинальд Рыгало Хаггинс. Его большое тело едва помещалось на водительском сиденье — плечи выступали за спинку, колени почти упирались в руль. Одна рука лежала на руле, другая — на рычаге переключения передач. Он смотрел прямо перед собой с выражением человека, который привык ждать.       На заднем сиденье, у окна, сидел Патрик Хокстеттер. Его темные волосы — длинные, до плеч — падали на лицо, закрывая половину выражения. Он смотрел куда-то вперед неподвижным взглядом — тем самым взглядом, от которого людям становилось не по себе, хотя они не могли объяснить почему.       Рядом с Патриком сидел Вик Крисс. Он был самым тихим из всех — не потому что ему нечего было сказать, а потому что он давно понял: в этой компании тишина безопаснее. Его руки лежали на коленях, переплетенные пальцы время от времени сжимались и разжимались — единственное движение, которое он себе позволял.       — Че за херня? — первым сказал Генри.       Он перестал жевать. Его челюсть замерла на полусжатии, а глаза прищурились. Он смотрел куда-то в сторону, за угол кафе.       Никто не ответил. Рыгало покосился на него, но промолчал. Вик поднял голову. Патрик даже не пошевелился.       Генри кивнул в сторону улицы — туда, где между кирпичной стеной и деревянным забором танцевала Фэй.       — Я спрашиваю, че это такое?       Редж прищурился, всматриваясь. Его лицо — большое, грубоватое, с тяжелой челюстью — на секунду стало задумчивым.       — Девчонка, — сказал он наконец.       Генри усмехнулся — резко, с тем самым звуком, который был больше похож на лай, чем на смех.       — Я вижу, блять, что девчонка. Я не слепой.       Он продолжал смотреть. В Дерри он знал почти всех — по крайней мере, всех, кто имел значение. Это была его личная карта города, которую он держал в голове: кто слабый, кто сильный, кого можно задеть, кого лучше не трогать, кто должен ему денег, кто должен ему страх. Он знал детей из школы, знал их родителей, знал продавцов и механиков, знал даже бродяг, которые ночевали под мостом. Знание было властью, а власть была единственным, что имело значение.       Но эту девушку он не знал.       Она была новой — это первое. Он не видел ее раньше, а в Дерри новые лица появлялись редко. Но дело было не только в этом. Она не вела себя так, как должны были вести себя люди, которых он не знал.       Она не смотрела по сторонам. Не проверяла, кто проходит мимо. Не пыталась выглядеть нормально — те маленькие, почти незаметные корректировки поведения, которые люди делают, когда знают, что за ними наблюдают. Она не одергивала юбку, не поправляла волосы, не оглядывалась через плечо.       Она просто существовала. Танцевала босиком на грязном асфальте, с закрытыми глазами, под музыку, которая доносилась из открытого окна.       И это раздражало Генри так, как его редко что раздражало. Это было хуже вызова. Вызов он понимал — на вызов можно ответить ударом. Но это... это была какая-то другая форма неподчинения, такая тихая и полная, что он даже не знал, как к ней подступиться.       — Она странная, — сказал Хаггинс. Он произнес это без насмешки, просто констатируя факт, как констатировал бы, что двигатель работает неровно.       — Все странные, — бросил Генри. — Весь этот сраный город странный.       Но он не отвел взгляд. Его пальцы забарабанили по дверной ручке — нервный жест, который он сам за собой не замечал.       Патрик слегка наклонил голову. Это было почти незаметное движение — всего на несколько градусов, — но оно меняло все. Его глаза, до этого смотревшие в никуда, сфокусировались на Фэй. И его лицо — обычно такое пустое, что казалось маской, — приобрело какое-то новое выражение.       — Она даже не слышит нас, — сказал он.       Голос у него был тихий. Слишком тихий — тот особенный, мягкий голос, который заставлял людей напрягаться, хотя они не понимали почему. Так говорит человек, который привык наблюдать, а не участвовать. Который привык ждать.       Вик посмотрел на него. Он давно научился распознавать эту особую интонацию Патрика — ту, что появлялась, когда Патрик находил что-то интересное. И ему это никогда не нравилось.       — И что? — спросил Вик.       Патрик пожал плечами. Медленно, почти лениво.       — Ничего.       Но улыбка — легкая, едва заметная, краешком губ — появилась на его лице. Она задержалась на секунду и исчезла, как исчезает пламя зажигалки, которую только что погасили.       Вик это заметил.       И почувствовал, как холодок пробежал по спине.       Фэй открыла глаза. Музыка стихла — не оборвалась резко, а мягко сошла на нет, как затухает эхо. Может быть, пластинка закончилась. Может быть, кто-то выключил радио. Тишина обрушилась на нее, как холодная вода, — резко, оглушающе. Она заморгала, возвращаясь в реальный мир: теплый асфальт под ногами, луч солнца, который сместился за время танца, старое дерево с кривыми ветвями.       И только тогда она заметила машину.       Pontiac Firebird стоял на углу, частично скрытый тенью от здания. Четыре парня. Четыре взгляда.       Фэй не испугалась. Это было не мужество — просто ее мозг обрабатывал информацию в другом порядке. Страх требовал мгновенной оценки угрозы, а она еще не закончила оценивать. Она видела машину — большую, синюю, с хищными линиями кузова. Видела четырех человек внутри. Но что они означали, она еще не поняла.       Она просто смотрела. Изучала. Как птицу. Как дерево. Как незнакомый механизм, принцип работы которого предстоит разгадать.       Ее глаза — огромные, голубые, с тем фиолетовым отливом, который в этом освещении, на границе света и тени, становился особенно заметным, — скользили по машине и ее пассажирам без страха и без вызова. Просто наблюдение.       Генри первым прервал молчание. Он усмехнулся — одними губами, без участия глаз, — и толкнул дверцу машины.       — Эй, — сказал он.       Фэй наклонила голову. Это был ее обычный жест — птичий, чуть механический, — когда она переключала внимание на новый объект.       — Да?       Генри ждал другого ответа. Обычно после такого «эй» люди либо напрягались, либо отводили взгляд, либо делали вид, что не услышали. Так работала его система: он говорил, они реагировали, он понимал, кто перед ним.       А она просто ответила. Спокойно. Без паузы. Без страха в голосе.       — Ты всегда ходишь босиком? — спросил он, выходя из машины. Рыгало тоже вышел — не потому что ему было интересно, а потому что он следовал за Генри, как большая собака. Патрик остался на заднем сиденье, наблюдая через открытый верх. Вик тоже не двинулся, но его глаза были прикованы к сцене.       Фэй посмотрела на свои ноги — босые, с тонкими пальцами, с прилипшими к пяткам мелкими камешками.       — Иногда.       Реджинальд хмыкнул. Громко, с тем особым звуком, который был больше похож на фырканье.       — Она отвечает как робот, — сказал он.       Фэй перевела взгляд на него. Сначала на плечи — широкие, почти квадратные. Потом на лицо — тяжелое, но не злое. Потом на руки — большие, с грязными ногтями, руки механика.       — Нет, — сказала она.       Редж нахмурился.       — Нет?       — Я человек.       На секунду стало тихо. Так тихо, что было слышно, как где-то далеко, за два квартала, лает собака.       Вик на заднем сиденье отвернулся, скрывая выражение лица. Он не хотел, чтобы Генри увидел, как уголок его губ дернулся вверх. Потому что это было странно. Не смешно — как, например, Ричи Тозиер умел быть смешным, — и не глупо. Просто странно. И в этой странности было что-то такое, что заставило Вика почувствовать нечто похожее на... он не знал, как это назвать.       Генри прищурился. Его челюсть сжалась — тот самый жест, который Фэй заметила бы, если бы он стоял чуть ближе. Ему не нравилось, когда люди не реагировали так, как он ожидал. Это ломало его картину мира, в которой все было предсказуемо.       — Ты новенькая, — сказал он. Это был не вопрос — он уже знал ответ.       — Да.       — Откуда?       — Из большого города.       — И как тебе Дерри?       Фэй посмотрела на улицу. На старые дома с облупившейся краской. На провода, натянутые между столбами, с сидящими на них птицами. На дерево, под которым она танцевала. На машину. На Генри. На Реджинальда. На Патрика в окне. На Вика в тени заднего сиденья.       — Здесь много интересных вещей, — сказала она наконец.       Генри усмехнулся — на этот раз с долей настоящего удивления. Он ожидал, что она скажет «нормально» или «скучно» или что-то еще в этом роде. Но «много интересных вещей»? В Дерри?       — Например?       Фэй посмотрела прямо на него. Впервые за весь разговор ее взгляд задержался на его лице не как на объекте наблюдения, а как на субъекте — как будто она только сейчас поняла, что перед ней человек, с которым можно говорить.       — Ты все время сжимаешь челюсть.       Улыбка Генри исчезла. Мгновенно. Как лампочка, которую выключили щелчком.       — Че?       — Когда злишься. — Фэй указала на него пальцем — не обвиняя, просто уточняя. — Вот сейчас тоже. Ты сжал челюсть, когда я сказала, что здесь много интересных вещей. И сейчас сжимаешь.       Рыгало тихо хмыкнул. Это был не смех — скорее, одобрительное ворчание. Он не собирался смеяться над Генри — он не был настолько глуп, — но реакция была непроизвольной.       Вик впервые посмотрел на Генри прямо — с чем-то похожим на интерес. Он видел, как лицо Генри меняется: от усмешки к раздражению, от раздражения к чему-то еще, чему Вик не мог подобрать названия. Это было похоже на замешательство. Генри Бауэрс не привык, чтобы его читали, как открытую книгу.       А Патрик — Патрик на заднем сиденье перестал улыбаться. Его лицо стало абсолютно серьезным, почти сосредоточенным. Так смотрит человек, который увидел что-то действительно интересное — не просто забавное, а заслуживающее изучения. Его пальцы, лежавшие на крыше, начали медленно поглаживать корпус металл — привычка, о которой не знал никто, кроме него самого.       Генри ничего не сказал. Он стоял, глядя на эту странную девушку с огромными фиолетово-голубыми глазами, босую, с обувью, аккуратно поставленной у стены, и чувствовал нечто непривычное. Не страх — он не боялся никого и ничего, по крайней мере, так он сам себе говорил. Не уважение — он не уважал никого, кроме, может быть, отца, но это было другое чувство, темное и изломанное.       Просто ощущение, что этот человек перед ним видит больше, чем должен.       — Пойдем, — бросил он резко. Развернулся и пошел обратно к машине, не оборачиваясь.       Редж посмотрел на Фэй еще секунду — в его глазах было что-то похожее на замешательство, — и последовал за Генри. Патрик откинулся на спинку сиденья, его лицо снова стало пустым, но Вик заметил, что его пальцы теперь поглаживают зажигалку в кармане.       Машина рванула с места — резко, с визгом шин, оставляя на асфальте черные следы. Двигатель взревел, и этот рев прокатился по улице, отражаясь от стен домов, затухая где-то вдали.       Фэй проводила машину взглядом. Потом посмотрела на асфальт под ногами — на черные следы шин, перечеркивающие солнечный луч. Она наклонилась и потрогала асфальт кончиками пальцев — он был теплым от трения, с мелкими кусочками резины.       Потом она надела кеды. Медленно, аккуратно, завязывая шнурки на двойной узел.       Когда Сэм вышла из кафе — работа, кажется, была почти ее, нужно было только переговорить с владельцем завтра, — она увидела сестру на том же месте. Фэй уже была обутой. Внешне все было нормально.       Но Сэм заметила.       Она не знала, что именно, — может быть, то, как Фэй стояла чуть более прямо, чем обычно. Может быть, то, как ее пальцы слегка сжимали ремешок сумки. Может быть, просто интуиция — та самая, которая заставила ее однажды заметить синяк на запястье сестры, когда все остальные видели только длинные рукава.       — Все хорошо? — спросила она.       Фэй кивнула.       — Да.       — Что-то случилось?       Фэй подумала. Пауза была долгой — почти десять секунд. Она смотрела в сторону, туда, где скрылся Pontiac Firebird, туда, где над домами поднимался сизый дымок выхлопных газов.       — Я встретила четырех людей, — сказала она наконец.       Сэм насторожилась. Ее плечи — только что расслабленные после собеседования — снова напряглись.       — Каких?       Фэй посмотрела на нее. Ее глаза сейчас были темно-синими, почти чернильными — цвет, который появлялся, когда она была чем-то взволнована или задумана.       — Громких, — сказала она. — Очень громких. Даже когда они молчат. Точнее, двое громких. Один тихий. И еще один просто другой.       И на этом все. Фэй не добавила больше ни слова. Она взяла Сэм за руку — теперь была ее очередь вести, — и они пошли домой.       Но Сэм запомнила это слово.       Громких.       Она знала этот тип людей. Знала слишком хорошо. Иногда самые опасные люди действительно были самыми громкими — теми, кто заполнял пространство своим присутствием, кто требовал внимания, кто не умел существовать тихо.       А иногда — и это было гораздо, гораздо хуже — самыми опасными были самые тихие.