Ветер пахнет цветами

Солнце стояло высоко, заливая мир расплавленным золотом. Ветер, тёплый и ласковый, гнал по бескрайнему лугу волны — не морские, а цветочные. Белые, нежно-голубые и редкие солнечно-жёлтые головки склонялись до самой земли, а потом резко выпрямлялись, словно перешёптываясь друг с другом. — Стой, Се Лянь! Ах ты... — звонкий смех Ши Цинсюаня перекрыл шелест трав. — Стой, кому говорю! Он запнулся о собственную развевающуюся мантию, взмахнул рукавами, как птица крыльями, и с хохотом рухнул в гущу цветов. Облако пыльцы взметнулось вверх, закружилось в солнечном свете и медленно осело на его растрёпанные волосы. Се Лянь, успевший отбежать на несколько шагов вперёд, обернулся. Его щёки раскраснелись, дыхание сбилось, но глаза — глаза сияли тем чистым, почти детским счастьем, которое он так редко позволял себе проявлять. Увидев друга, беспомощно барахтающегося в высокой траве и хохочущего во весь голос, он не выдержал и прыснул. — Ши Цинсюань, ты похож на... на... — он не смог договорить, согнувшись пополам от смеха. Лепесток прилип к кончику носа Повелителя Ветров. Тот, заметив взгляд Се Ляня, скосил глаза к переносице и безуспешно попытался сдуть его. Лепесток лишь задрожал. — На кого? На сказочного принца? — пропыхтел Ши Цинсюань, наконец принимая сидячее положение. Он картинно откинул волосы назад, но запутался пальцами в колтуне, который там уже успел образоваться. — Ладно-ладно, молчи уж! Ты сам весь в зелени, как запасной обед для коровы. Се Лянь, всё ещё улыбаясь, подошёл ближе и без сил опустился на траву рядом. Они сидели посреди этого благоухающего великолепия, плечом к плечу. Дыхание постепенно выравнивалось, а смех затихал, превращаясь в довольное, тёплое молчание. Вокруг стрекотали цикады, и где-то вдалеке жужжал толстый мохнатый шмель. — Хорошо-то как, — выдохнул Ши Цинсюань, откидываясь назад и опираясь на локти. Он подставил лицо солнечным лучам, зажмурился. — Иногда так нужно... просто побегать, как в детстве. Без этих всех церемоний, без Небесных чертогов, без Хэ Сюаня с его вечным скептическим взглядом... Имя Хэ Сюаня заставило Се Ляня коротко усмехнуться, но он ничего не ответил, срывая длинную травинку и задумчиво покручивая её в пальцах. Тишина не была неловкой. С Ши Цинсюанем всегда было легко. Се Лянь смотрел на колышущееся море цветов, на размытую солнечным маревом линию горизонта. В душе разливалось спокойствие, какое-то щемящее и незнакомое. Он позволил себе просто дышать, ни о чём не думая. В какой-то момент его взгляд зацепился за маленький, особенно яркий синий цветок, который упрямо торчал вверх, хотя все его собратья клонились под ветром. Упрямый, одинокий... и отчего-то родной. — О чём задумался? — тихо спросил Ши Цинсюань, не открывая глаз. Он всегда чувствовал перемену в настроении друга. Се Лянь моргнул, прогоняя наваждение. Улыбка чуть дрогнула, но не исчезла. — О том, что... у меня никогда не было такого друга, как ты, — честно признался он, слегка повернув голову. Солнце золотило профиль Ши Цинсюаня, делая его похожим на беззаботное божество лета. — Такого... светлого. Чтобы можно было просто дурачиться. Ши Цинсюань наконец распахнул глаза. Он посмотрел на Се Ляня долгим, внимательным взглядом, который совсем не вязался с его обычной ветреной манерой поведения. Казалось, он хотел что-то сказать, что-то очень важное и глубокое, но вместо этого лишь широко и открыто улыбнулся, обнажая ровные зубы. — Ну так я неповторим! — заявил он, тут же возвращая себе привычную маску беззаботности. — И не смей грустить в такой день, Ваше Высочество. Слышишь? — он легонько ткнул Се Ляня в плечо носком расшитой туфли. — А то ветер подниму, унесу все цветы. — И меня заодно, — подхватил Се Лянь с тихим смехом. — И тебя. Будешь летать, как одуванчик, до самого Небесного Чертога. Они снова рассмеялись, но этот смех был мягче, задушевнее прежнего. Ветер и правда послушно налетел, играя с их волосами и принося новые ароматы трав. Ши Цинсюань потянулся, сорвал маленький белый цветочек и, недолго думая, аккуратно вставил его Се Ляню за ухо. Тот замер на секунду, удивлённо коснувшись пальцами нежных лепестков, а потом улыбнулся — благодарно и чуть растерянно. В этот момент в памяти что-то смутно шевельнулось. Не образ, не событие — лишь тень эмоции. Словно кто-то когда-то очень-очень давно, в другой жизни, тоже пытался украсить его волосы цветком, но лишь неловко растрепал причёску. Маленькие пальчики, пахнущие сладостями... Видение исчезло так же быстро, как и появилось, оставив лишь лёгкое, почти невесомое эхо в сердце. Он отогнал эту мысль, списав на волшебство этого дня и усталость после бега. — Вот, — удовлетворённо кивнул Ши Цинсюань, любуясь делом своих рук. — Теперь ты истинный Принц Цветов. Солнце постепенно клонилось к закату, окрашивая небо в розовый и персиковый. Се Лянь и Ши Цинсюань сидели в цветочном поле и молчали, пока небо над их головами медленно меняло цвета, а тени становились всё длиннее. В этом молчании было сказано больше, чем в тысяче слов. Они оба понимали: такие моменты — редкость, драгоценный дар, который нужно хранить в самом сердце. Ши Цинсюань чуть склонил голову набок, и улыбнулся. В волосах у него запутались белые лепестки, на щеке алел прилипший лепесток. Выглядел он абсолютно счастливым. Се Лянь просто смотрел. Смотрел, как ветер треплет тёмные пряди Ши Цинсюаня, как тот, увлекаясь рассказом, взмахивает руками, как морщится его нос, когда смех прорывается наружу. И в этой улыбке — открытой, солнечной, без тени притворства — проступило что-то до боли знакомое. Что-то, что он похоронил в памяти восемь веков назад. Ци Жун. Се Лянь моргнул. Сердце пропустило удар. Маленький Ци Жун, с вечно растрёпанными волосами и сбитыми коленками, смеялся точно так же — заливисто, всем существом, запрокидывая голову назад. Он никогда не улыбался вполсилы. Если радость — то до визга, до колик в животе. Если счастье — то безбрежное, как этот самый луг. И запах... Се Лянь судорожно втянул воздух. От Ши Цинсюаня пахло солнцем. Тёплой травой, прогретой за день, лёгкой пыльцой и чем-то ещё — тем самым неуловимым ароматом детства, который, казалось, исчез из мира навсегда вместе с маленьким мальчиком, умершим в пять лет. Воспоминание, которое он гнал от себя столетиями, накрыло с головой — не болью даже, а щемящей, горькой нежностью. — Се Лянь?.. Ши Цинсюань осёкся на полуслове, заметив странное выражение лица друга. Он приоткрыл рот, чтобы спросить, в чём дело, но не успел. Се Лянь качнулся вперёд — неуклюже, резко, совсем не так, как подобает наследному принцу. Его руки обвились вокруг плеч Ши Цинсюаня, сжались до побелевших костяшек на шёлке чужих одежд. Он уткнулся лицом в изгиб его шеи, туда, где билась жилка, где кожа пахла солнцем и жизнью, и замер. Ши Цинсюань оцепенел. Он не привык к такому — к объятиям, полным отчаянной, почти невыносимой тоски. Но растерянность длилась лишь мгновение. Он мягко, осторожно накрыл спину друга ладонью. А потом Се Лянь заплакал. Беззвучно, одними слезами, которые текли и текли, впитываясь в ткань на плече Ши Цинсюаня. Его плечи не дрожали, он не всхлипывал — восемь веков научили его плакать тихо, чтобы не беспокоить. Впервые за восемьсот лет он позволил себе эту роскошь — горевать не внутри, не за каменной стеной самообладания, а в чьих-то руках. — Тш-ш-ш... — прошептал Ши Цинсюань. Он не знал причины. Он не понимал, что случилось, почему друг, минуту назад смеявшийся и беззаботный, вдруг разбился на тысячу осколков. Но вопросы могли подождать. Одна его рука скользнула выше, к затылку Се Ляня, и зарылась в густые волосы, слегка перебирая пряди. Вторая — крепко прижалась между лопаток, удерживая, не давая упасть. — Ничего, — тихо, почти нараспев, говорил он. — Всё хорошо. Я здесь. Я рядом. Он не спрашивал «почему». Просто держал. Солнце окончательно село, залив луг прохладными лиловыми сумерками. Цветы закрывали свои головки. Поднялся вечерний ветер — но он был тёплым, почти как объятия. Се Лянь цеплялся за Ши Цинсюаня, как утопающий за соломинку, и плакал о маленьком мальчике, который должен был жить. О двоюродном брате, который пах солнцем и улыбался так, будто у мира не было острых углов. О том, кого он не смог уберечь. О том, кого теперь видел в каждом солнечном луче и в каждой искренней улыбке. И Ши Цинсюань, ничего не зная, всё понял. Он чуть крепче сжал руки, укладывая подбородок на макушку друга, и зашептал что-то ласковое, бессвязное — слова утешения, которые не нуждались в смысле. Важен был только голос.