За белым шумом

Пространство, бывшее его домом последние полтора месяца, сошло с ума. Стенки, до этого мягко обнимавшие Рамиля, превратились в тиски из литой стали. Они сдавили его крошечное тело с такой силой, что кости черепа, казалось, вот-вот треснут. Пульсирующий канатик, связывавший его с матерью, натянулся до предела. Мерный, успокаивающий стук над головой превратился в оглушительный, рваный набат. Ту-тук-тук-тук... Материнское сердце билось на грани остановки. «Что происходит?! Меня раздавит!» — Рамиль попытался сгруппироваться, но упругая плоть гнала его вперед, в узкий, темный и невыносимо тесный коридор. Его буквально выкручивало наизнанку. Каждое сокращение мышц отзывалось дикой, ослепляющей болью во всем его хрупком тельце. Рамиль задыхался. Жидкость в легких, которая раньше казалась безопасной, теперь жгла изнутри. Он попытался рвануться, но был абсолютно беспомощен перед этой первобытной силой изгнания. Вдруг всё его существо прошила странная, противоестественная судорога. Это не было обычным спазмом. Рамиль физически ощутил, как по телу матери — а через кровь и по его собственным венам — прошла волна тяжелого, покалывающего давления. Словно невидимый разряд тока заставил все её внутренние органы сжаться с утроенной, безумной силой. Стенки матки сдавили его так, что в глазах вспыхнули багровые искры. «Сука! Убьет же!» — взвыл разум Рамиля. Он не понимал, что происходит снаружи. Для Рамиля это был просто кошмарный, необъяснимый спазм физики, ломающий ребра. Снаружи сквозь пелену плоти доносились истошные, хриплые крики. Голос матери сорвался на сиплый, нечеловеческий визг. Ей было адски больно. В какой-то момент этот крик резко оборвался, сменившись глухим хрипом, и Рамиль почувствовал, как привычная температура вокруг него начала стремительно падать. Давление от стенок ослабло, а пульс почти сошел на нет, но вместе с ним остановился и спасительный приток кислорода. «Она что, отключается?! Твою мать, она, похоже, умирает!» — паника Рамиля достигла пика. И снова эта странная, чужеродная пульсация. Снаружи раздался резкий, властный выкрик целительницы: — Шива́р да́на! В ту же секунду Рамиль ощутил, как сердце матери, сделав глухой, затяжной провал, вдруг судорожно дернулось и запустилось вновь под действием этой невидимой, принуждающей силы. Стенки сжались в последний, выталкивающий раз. «Блядь, надеюсь, я выживу сегодня?..» — пронеслось в голове. Голова Рамиля преодолела барьер. «О-о-о, я выхожу!!!» Это был шок. Вместо вязкого тепла его кожу обжег невероятно холодный, сухой, враждебный воздух. Сила тяжести, о существовании которой он успел забыть, навалилась на него многотонным прессом. Его потянули за плечи. Из ушей, носа и рта хлынула слизь. «Жесть...» Легкие раскрылись. Это было похоже на то, как если бы в грудь вонзили тысячи раскаленных игл. Он должен был закричать от этой адской, разрывающей боли. Любой младенец закричал бы. Но Рамиль волевым усилием своего разума стиснул челюсти. Вместо плача из его горла вырвался лишь тяжелый, клокочущий, свистящий выдох. Он жадно, судорожно хватал воздух ртом, широко распахнув невидящие, залитые смазкой глаза. Вокруг него царил хаос. Зрение было мутным, перевернутым, цвета сливались в серые пятна, но Рамиль изо всех сил пытался анализировать окружение. Его держали чьи-то жесткие, мокрые от крови руки. Это была та самая женщина-целительница. Она что-то быстро, испуганно лепетала, обращаясь к кому-то в комнате. — Ана́з хари́та! Ни́ ли ку́нда ри́та! — её слова звучали как безумная смесь резких, шипящих звуков, напоминающих ломаный английский и какие-то певучие, восточные наречия. Рамиль не понимал ни слова. Это не было похоже ни на один язык, который он слышал. Его бесцеремонно обтерли какой-то грубой тканью и положили на что-то мягкое. Рамиль повернул голову. Прямо перед ним, на кровати, лежала женщина. Его новая мать. Она была бледной, как смерть. Сквозь мутную пелену в глазах Рамиль разглядел разметавшиеся по подушке мокрые волосы — они были светлыми, почти золотыми. Из-под полуприкрытых век тускло поблескивали зеленые глаза. Она не двигалась. Её грудь не поднималась. Рядом с ней суетилась целительница. Она тяжело, со свистом дышала, прижимая ладони к груди женщины. Рамиль заметил, как пальцы старухи напрягсись, а по телу матери снова прошла та самая странная, едва заметная тряска. «Давай же... Ну же...» — мысленно умолял Рамиль, не сводя глаз с бледного лица. Вдруг женщина глубоко, судорожно вздохнула. В её зеленых глазах появилась жизнь. Она была невероятно слаба, но она дышала. Она выжила. В комнате раздался тяжелый, облегченный выдох. Из полумрака другой комнаты выступила огромная фигура. Рамиль не мог оценить рост мужчины, но тот казался настоящим великаном, подпирающим головой потолок. У него были темные, почти черные волосы и глубокие, карие глаза, в которых сейчас блестели слезы. Он бережно взял мать за руку, что-то тихо шепча ей на этом странном, ломаном языке: — Ми́ ами́ра... Ю́ ду́та ла́вья... Мать слабо улыбнулась ему в ответ. «Стоп, я же не в больнице. Меня что, родили прямо в доме? Это какая-то бедная страна, что ли?..» А затем над Рамилем склонилось еще одно лицо. Оно было совсем близко, загораживая свет. Светлые волосы, карие глаза. Лицо казалось детским, но по сравнению с крошечным Рамилем этот мальчик выглядел огромным. Он с любопытством рассматривал младенца, а затем протянул палец и осторожно ткнул его в пухлую щеку. — Ба́ба? — удивленно и радостно произнес мальчик, оборачиваясь к отцу. — О́ ни́ ку́нда ба́ба! Рамиль попытался увернуться от назойливого пальца, но его шея еще не держала голову. Он мог только беспомощно лежать, впитывая новые, пугающие и одновременно завораживающие ощущения. Он выжил. Они оба выжили. И теперь этот странный, непонятный мир смотрел на него огромными карими глазами его нового брата.