Élan

«Maybe once or twice or three

He's tried his hand at drowning me

But I'm still on fire»

К Рождеству оставалось чуть меньше двух недель и всё вокруг так и веяло таким сказочным духом скорого праздника — чуда. И хоть в больнице, где по всюду без проблем можно увидеть тяжёлых больных или же раненых, атмосфера скорой сказки тоже ощущается. В украшениях, ёлках на каждом этаже всех отделений, тихой рождественской музыке, звучащей из маленьких колонок на стойках администрации. Хочешь не хочешь, но легким праздничным настроением, ты, всё-таки, напитаешься. За окном всё так же метет, хоть и не так густо как ранее, но прогнозы погоды всё ещё просят горожан быть внимательнее и осторожнее. А Чимин, наблюдая за снегопадом за окном, искренне удивляется такому редкому чуду. Снег для Кореи не новинка, совсем нет, но ощущение словно вся страна резко переместилась к Санте на северный полюс, да — это что-то новое. Но Чимину нравится. Смотреть, следить за снежинками, если скорость их падения позволяет, наблюдать за людьми которые решились поставить вызов такой сильной стихии. Он, с озорством в глазах, видит их, закутанные в капюшон и слои шарфов, головы, руки в варежках или же в карманах, их сутулые, в надеждах согреться, плечи, и быстрые шаги к пункту назначения. Пак точно знает, что у них розовые от мороза щеки, зажмуренные, от силы снежного ветра, глаза, а в мыслях, цель добраться бы поскорее в теплое место — видно в их спешке. Здесь Чимин с ними несогласен. Он бы не спешил, не пытался бы побороть стихию эту снежную. Парень, если бы мог выйти на улицу, просто бы гулял. Медленно, размеренно, не пряча руки в карманы а ловя ими снежинки, может быть даже не застегнулся, а позволил бы морозному холоду проникать к разогретой коже, под все слои одежды. Наказывал бы себя. За что? За то, что отберет у кого-то жизнь. Не намеренно, но всё же его существование, может быть спасено только кем-то другим. После КТ, два дня назад, это стало окончательным вердиктом.

Flashback

Трое фигур стояло возле входа в отделение интенсивной терапии с коридора. Доктор Мин Юнги заканчивал с кем-то телефонный разговор, пока Чимин, стоявший за Чонгуком, мягко постукивал подушечкам пальцев по плечам второго. Чон старался не заострять на этих движениях внимание, но когда, вместо пальцев, Чимин положил свои горячие ладони, Чонгук начал слабо жевать синие губы. Он волновался, и волнение это было ему понятным, но для его здоровья, оно было не самым желательным. Но Чонгук ничего не мог поделать, а Чимин всё время мило и тепло улыбался, растягивая свои утратившие цвет губы. Ему нравилось стоять за Чоном, гладить его плечи как бы успокаивая, и вдыхать слабый запах его тела. Там не было ничего больничного, или же лекарственного, только нотки древесины, свежести и мягкого хлопка — для Чимина, лучшего аромата для подростка перед ним не было. — Врач Ким, сейчас подойдет за тобой, малец, — спокойно говорит Мин и треплет легко младшего по голове. — Вы ему звонили? — хрипло спрашивает Пак, на что Мин хмурится. — Верно, озорник. Доктор Ким же искал его, сказал мне, что если увижу, позвонить ему, — пожал плечами главврач кардиологии, и ущипнул слабо Чимина за нос. — Не знаю при чем там был я, — скосив взгляд на этих двоих, усмехнулся Мин. Всё он знал, и всё он видел. Потому что, после того, как Чимин завез Чонгука в палату в его первый день в новой больнице, Ким Намджун сразу решил поделиться этим с другом из соседнего отделения. Оба взрослых доктора знали, что-то намечается. И так же как и радость, в воздухе витала заметная грусть. А потому, бегающие по помещению Чонгуковы глаза, и, не отпускающие подростка из виду, Чиминовы — вовсе не прятались пытаясь что-то утаить. Потому что, для того что бы скрывать, нужно знать что именно, а эти двое, может и понимали, но не знали до конца. Доктор Ким прибыл быстро. Его статная мужская фигура шла спокойно, одна рука покоилась в кармане белого халата, а вторая была опущена и держала планшет, на губах теплая улыбка, а на носу прямоугольные очки. Ощутимо веяло приятной открытостью. — Снежного дня, — подойдя ближе, поздоровался реаниматолог, и пожал руку усмехнувшемуся кардиологу. — Спасибо что нашел ценную пропажу, Юнги. — Это я его нашел, доктор Ким, — вклинился в разговор севший голос Чимина, чем заставил пришедшего сдвинуть брови к переносице, и положил ладошку себе на грудь, гордясь собой. — А может судьба нашла? — хмыкнул доктор Мин и пожал плечами, как бы «просто к сведению». Гордая улыбка с лица Пака слегка падает, и он сверкающими глазами смотрит на Чонгукову бледную макушку. А ведь, Чон не знал что Чимин может быть в кардиологическом отделении, может ли это быть что-то свыше? Или же чистая случайность? Пак едва трясет головой из стороны в сторону, словно отгоняя чудные мысли и думает что случайность. Но Чонгук, уже чувствует как сердце биться начинает быстрее в надежде на судьбу. Его дрожащие тощие ладошки и длинные пальцы, замечает только Ким, до этого наблюдавший за Паком, и ещё сильнее мурится. — Ну, главное что нашелся, — не отрывая внимательного взгляда от своего пациента, вещает доктор. — А потому, мы вынуждены разделиться каждый по своим делам. Чонгуки, нам на обследование, — на пару секунд присаживается перед ним и сжимает своей ладошкой, его. Дрожь останавливается. Но волнение Намджуна никуда не пропадает. Чонгук молчит, не произносит ничего — ни соглашения, ни отказа. Всё что он делает, это медленно оборачивает голову себе за спину, насколько может, что бы увидеть Чимина перед, не знает насколько длинной, разлукой. Почему-то, даже это слово неприятно жжет в области сердца. Чону хочется прикоснуться к тому месту рукой, да вот только не уверен что станет сил. Пак видимо намерения подростка понимает, и хрипло ойкая, сразу оббегает парня, становясь перед ним, а затем и опускаясь на корточки. Если кто спросит, Чимину не сложно совсем. Да и, честно говоря, нравится садиться перед Чонгуком, смотреть с низу вверх. Чимин точно не знает, но ему кажется что Чон намного выше него — спросить не осмелиться, совестно. Может у доктора Кима когда-нибудь. — Удачи тебе, Гук-а, на обследовании, — Пак делает свое привычное уже движение — тянется рукой к, точно знает, тощей холодной напротив. Чонгук тоже может предположить что должно случиться, и едва заметно сжимает пальцы. Его снова обжигает горячим касанием, а затем и поглаживанием теплой подушечки по ледяной коже. Чонгук боится, что от таких вот Чиминовых касаний станет зависим. Ему кажется он уже немного. — И тебе, — так же хрипит, снова заходясь в кашле — внутри слегка радуется что не нужно будет объяснять заведующему Киму. Пак благодарно и ослепляюще улыбается, решив что сюрпризов на сегодня мало, он привстает и приближается к Чону. Тот, понятное дело, пугается и слегка дергается назад, ближе к мягкой спинке инвалидного кресла. Его черные, почти безжизненные глаза, немного округляются, а губы выпускают судорожный вздох, когда Чимин к нему прижимается. Обнимает. Теплом делится. Парень руки, под Чонгуковыми, просовывает за спиной сцепляя, зарывается носом в изгиб шеи и жмется. Знает, видит, чувствует, как на Чонгука вот такие вот повороты влияют. В душе всё больше в счастливой улыбке расплывается. И хоть ответного объятия от Чонгука нет, Чимину и не нужно. Почему-то, он готов с ним хоть всем теплом своим делится. Ему нравится Чона обнимать. До возрастающего в груди трепета, нравится.

***

В кабинете слышится тиканье часов. Тик-так, тик-так, тик-так. Принятые считаться тихими звуками, те бьют безжалостно по перепонкам, и давят на голову, мысли, нервную систему. В данную минуту, их не найдешь приятными, или даже второстепенными, каким-то волшебным образом, они перешли на первый план, стали центром Чиминового внимания. Помимо них, в кабинете едва можно услышать тихое гудение, характерное для больничных потолочных ламп. Они расположены прямо над головой Пака, светят белым и, ему кажется, пекут в макушку. Не смотря на мягкое кресло, в котором он умостился с ногами, ощущение словно сидит на иголках, его время от времени простреливает разрядами, непонятно откуда взявшегося, тока и от того он дергается. Чувствует насколько замерзли его ступни, и знает, что не от отсутствия тепла — потому что он в теплющих носках, а от волнения, такого вязкого и мерзкого. Боится вещей, которые через секунду польются из докторского рта, боится решений которые тот примет, боится вердикта, но в первую очередь, он боится себя и того, что ощущает внутри. Ему стало сложнее дышать. Другие могут и не заметить, но он прекрасно знает свой организм, и видит с каким усердием грудная клетка поднимается, иногда даже заминается. В зеркале на него смотрит не румяный мальчик, а слегка побледневший больной парниша. Потому, да. Чимин результаты КТ услышать боится. Рядом сидящая мама, смело держит за руку, время от времени сжимая пальцы сына. Поддержка. Теплая, материнская — едва ли не единственная которая у него есть. Когда Чимин в сопровождении доктора прибыл к кабинету, она уже ждала их под дверьми, нервно теребя в руках перчатки, которые сохраняли её руки от нещадного мороза не отпускающего Корею уже какую неделю. Женщина, обычно сильная и непроницаемая, сейчас похожа на несчастную, у которой отбирают по кусочкам счастье и причину существования. Её надломленные брови и почти стеклянные глаза, неотрывно смотрят на доктора Мина за столом, человеком, который стал для семьи Пак родным. У мужчины брови сведены к переносице, глаза смотрят зло и расстроенно, плечи напряжены, а пальцы держащие планшет с результатами обследования, настолько крепко держат устройство, что от силы побелели. Больно. Ему больно. — Юнги, прошу, не мучай меня, скажи уже хоть что-то, — тиканье часов прячется за надломленным голосом матери, от эмоций в её голосе, Чимин опускает глаза на их сцепленные ладони. Формальности ни к чему. Для врача Мина, эти двое стали почти что семьей, так же как и он для них. Рядом со взрослой женщиной, так чудесно воспитавшей такого прелестного мальчика, чувствует себя младшим братом. Он её уважает. Всем сердцем и душой. На обращение, доктор резко поднимает глаза, встречается с взглядом женщины, переводит его на парнишку сжавшегося в кресле, и плотно сжимает веки. Не может смотреть на опасения и испуг на молодом лице, не хочет видеть грусть на материнском лике. КТ — дало плохие результаты. Матери и сыну не нужно много времени, что бы догадаться. — Сонхи, компьютерная томография показала нам ожидаемый для такого времени результат, — врач глядит прямо, в глаза женщине не на много старше его, у нее во взгляде нет слез или удивления — только всепоглощающая грусть. — Чимин, я спрошу тебя кое что, ладно? — голос, которым мужчина обращается к парню, мягкий, нежный. Пак кивает. А Юнги видит все подтверждения симптомов на лицо, что странно, потому что еще несколько часов назад тот светился и сиял, излучая тепло. Чимин резко постарел, и доктору — это не нравится. — Как часто ты моргаешь? — Мин смотрит на глаза, дабы самому удостовериться. А Чимин теряется. И хочет было моргнуть удивленно, да вот только не получается — нет нужды. — Я не знаю. Не обращал внимание. Но сейчас, только что, не получилось, да и не хотелось, — Пак осторожно отвечает. А сам доктор знает уже, потому что заметил, что моргание мальчика сегодня на пальцах посчитать можно. И не только глаза насторожили молодого доктора — весь внешний вид мальчишки вызывал тревожные вои сирены в голове. Резко посиневшие губы, покрывшиеся сухой корочкой, едва заметное тяжелое дыхание и слегка севший голос — КТ только подтвердило все опасения. Для Юнги увиденный результат был … ожидаемым. И как бы ему не хотелось сказать что он, они, были готовы к такому развитию событий — мужчина нагло соврет. Потому что, больно. Больно видеть как, такой солнечный и светлый парнишка, уходит на глазах всё ещё счастливо помахивая маленькой ладошкой. Тяжело, ведь врачи никогда ничего не смогут сделать с болезнью Чимина, никогда не будут в состоянии «вылечить», только поддерживать текущий прогресс болезни, пока не найдётся кто-то с «подходящим» сердцем. — Голос, — прокашливаясь, спрашивает доктор Мин, — как давно сел? Младший Пак внимательно смотрит доктору в глаза, и осторожно цепляет нижнюю губу верхними зубами — из-за сухости могут повредиться. Он пытается вспомнить когда заметил, что до этого звонкий голос, превратился в севшее нечто. — Вчера вечером? — неуверенно шепчет, — Да, точно, вчера вечером, — добавив кивок головой, отвечает Чимин. Юнги, что-то отмечая у себя в голове, понятливо кивает. — Юнги? — в кабинете снова слышится настороженный голос Сонхи. Доктор Мин тяжело вздыхает и берется, что-то набирать на клавиатуре стационарного рабочего компьютера. По прошествию нескольких долгих для матери и сына минут, Юнги поворачивает большой экран к ним. Две пары глаз, смотрят на открывшуюся перед ними картинку, а оттуда, на них глядят кляксы серо-синего и черного. — Это твоя грудная клетка, Чимин, — Мин обводит карандашом серые круглые очертания. — Вот это, — доктор обводит две черные впадины с двух сторон, — твои легкие. Пока давай поговорим о них, что ты видишь? — поочередно спрашивает старший. Чимин нервно сглатывает, от чего заставляет кадык двигаться. — Что-то похожее на белые разводы, — судорожно вдыхает Пак. — Правильно, эти «разводы» — жидкость в твоих легочных тканях, но не путайте с пневмонией, это не то. Просто кровь «не уходит» из малого круга, а остается там. Ты видишь авеолярный отек легких. Что это значит — твое сердце не справляется с перекачиванием крови, давление в легочных сосудах высокое, из-за чего есть риск полного отека легких — но мы этого не допустим. — Юнги вертит карандаш в пальцах, пока объясняет рисунок на экране компьютера. — А вот это, твое сердце, — Мин обводит что-то кругло-овальной формы со вкраплениями всех вышеупомянутых цветов, даже есть белый, — Что скажешь о нем? Чимин внимательно следит за кончиком грифеля на карандаше. У него перед глазами нет ничего, только этот карандаш и рисунок на экране. Рисунок, который показывает насколько его органы устали от поддержки таблеток. — Оно, — Чимин заходится резким кашлем, и утыкается лбом в поднятые колени, закрывая ладошкой рот — мамина рука нежно гладит спину, — странное… Юнги что-то быстро и хмуро пишет в планшете, после чего сразу его блокирует. — Верно. Твое сердце увеличено, а его камеры растянуты, в общих чертах оно стало больше на целых 7 сантиметров. Вместе с застоем жидкости в легких, это…., — доктор Мин молчит, и стучит карандашом о экран, — один вердикт. Твое сердце не справляется с нагрузкой, оно перегружено. — на выдохе, ему тяжело отрывать мальцу крылья. Кабинет поглотила тишина. Присутствующие знали об исходе, догадывались и даже, в какой-то степени, были готовы к ухудшению состояния. Но, как и у всех живых существ на планете, в их сердцах, здоровых или же больных, теплилась надежда. Даже не на улучшение, а хотя бы на стабильность. Они бы хотели слышать лучшее из худших, а взамен получили худшее из худших. — Что делать, Юнги? — стальной женских голос, с корнем вырывает эту наглую болезненную тишину. — Мы не можем дать точный прогноз того, что случиться. Всё может стать лучше, либо хуже — второго мы допустить не хотим, по тому должны быть готовы. — врач Мин открывает свой планшет и разворачивает его лицом к ним, — Нужно усилить наблюдение — чаще делать ЭКГ, измерять давление, подключать кислород, но только на ночь. У Чимина еще нету отдышки — по тому аппарат только во время сна. — он ведет всё тем же карандашом по уже меньшему экрану где все детали «лечения» перечислены. — Мы увеличим дозу внутривенных диуретиков и будем наблюдать состояние мочи и её количество. Я откорректирую препараты для поддержки сердца — пропишу те, которые будут посильнее. — развернув к себе только экран компьютера, говорит Юнги и что-то набирает на клавиатуре. — А что потом? — ещё больше севший голос, от появившегося кашля, режет слух. Доктор Мин, закончив набирать что-то, переводит взгляд на мальца. У того напряженные глаз, стеклянный взор, утратившие свой цвет за несколько часов губы, и испуг в теле виднеется. Ему страшно — и этот страх, обоснованный. Он и так долго, всю жизнь, держался молодцом. Можно и побыть слабым. — Потом, будет видно на фоне лечения. Если давление будет постоянно падать, появится частая аритмия вместе с отдышкой, которая не будет уменьшаться, мы тебя переведем в отделение интенсивной терапии. — констатирует Юнги. А Чимин кивает головой. — К доктору Киму? — робко спрашивает, но не договаривает второго имени. — К доктору Киму, — с грустной улыбкой отвечает старший. — И к нему тоже, — а Мин делает это вместо него. Синеватые губы Пака растягиваются в маленькой грустной улыбке. И как бы он не хотел видеть Чонгука чаще, всё-таки надеется что его к нему не переведут. — А сейчас, по тебя зайдет госпожа Ча, а мы с твоей мамой ещё кое-что обсудим, — объясняет врач Мин и нажимает на кнопку вызова в стационарном телефоне. — Госпожа Ча, возьмите пожалуйста коляску и подъедите под мой кабинет за Чимином, спасибо. С той стороны была лишь брошена фраза «Хорошо, уже» и все знают, что женщина явится с минуты на минуту. Что, в общем и случается, и сопровождается стуком в дверь. За которой младший Пак, попрощавшись с доктором и поцеловав маму в щеку, исчезает. — Нам нужно сердце, правда? — Сонхи понимает его, Юнги. — Желательно как можно скорее, потому что я не могу точно сказать сколько ещё его выдержит, — упираясь лицом в ладони, говорит врач. — Сколько приблизительно ты даешь нам времени? — ее голос наполнен материнской горечью, но лицо полно спокойствия. — К Новому Году, его сердце 80%, что сможет выдержать само, но чем раньше мы найдем сердце, тем лучше. И возможно, мы его уже нашли, нуна, — тихо говорит Мин. — Нашли? Как? — хмурит брови Пак. — Мы ещё точно не уверены в том, совместительны ли они между собой, и примет ли организм Чимина его, но Намджун сказал что проверит и сегодня даст мне знать. — женская ладошка трёт лицо, стараясь убрать усталость. — Тот человек донор? — спрашивает Сонхи. — Нет, Сонхи. Он не донор, — вздыхает Юнги и жмурит глаза. — А кто то… — мама Чимина не успевает договорить, трель врачебного телефона прерывает их разговор. Звук доноситься из кармана докторовского халата, и рука Юнги тянуться туда, что бы вынуть девайс и принять вызов. — Да, Намджун? — настораживается Мин. — Юнги, я только что отпустил его, — вздыхает поток трубку мужчина. — Проверил? — испытательно спрашивает врач. Подходит, — молчание, — его сердце имеет самую лучшую совместимость с организмом Чимина. Сонхи всматривается в лицо Юнги и видит, как веки того, с облегчением сжимаются. Но в груди, такие предательские чувства, что в следующую секунду ему хочется жмурится от несправедливости и горечи, так яро ощущаемой на языке. — Мы наконец-то нашли сердце, Сонхи… Пак повторяет движения врача и так же облегченно жмурит глаз, но в душе, такая же вина — перед тем, чье сердце будет отдано ее сыну.

End of flashback

Чимин всё слышал. Мальчишка не уехал сразу к себе в палату, как того просил доктор Мин, но попросил госпожу Ча дать ему немного времени. Он знал что взрослые будут говорить о чем-то серьезном, Чимину сказанном позже. Прижавшись спиной к, не полностью закрытой, двери кабинета, он стоял и опустив голову вниз, почти что касаясь подбородком своей груди, ловил доносящиеся голоса родных людей. Его лицо не показывало эмоций, не было там видно и толики чего-то. Пустое. Его выражение было пустым и … тихим. Больное сердце гулко и тяжело билось в грудной клетке, а сдающие позиции легкие — испускали хриплое и севшее дыхание. Он катастрофически болен, и что бы выжить, нужен кто-то другой. Кто-то со здоровым сердцем. И он уже есть. «Мы наконец-то нашли сердце» — фраза писком прозвучала в ушах Чимина и он зажмурил глаза. К его горячему плечу дотронулись, и Пак вскинул взгляд на медсестру. Госпожа Ча обеспокоено на него глядела, но сам мальчишка, только судорожно обводил глазами её лицо. Она поняла, что он подслушивал, и старшая женщина тогда, недовольно и неодобрительно цокнула и помотала головой, но насильно увозить парня не стала. Рано или поздно он бы услышал эту новость. И сейчас, по происшествию двух дней, Чимин уже официально осведомлен о том, что у него появился донор сердца. Человек, у которого невероятный процент совместимости с Паком. Человек, который умрет во благо него. Человек, который, как сказал мама — добровольно согласился на донорство. Человек, которого он не знает, о персоне которого ему не рассказывают. Его спаситель нашелся. Но разве палачу он нужен?

***

На уголках окон, морозные узоры, оставленные ничем другим, как чарами. Те, в свою очередь, ощущаются в воздухе всё сильнее и сильнее с приближением заветного, и так всеми горячо любимого Рождества. На улице уже поздний вечер, и всё так же вечно-падающий снег. Хоть его количество с каждым днем становится все меньше и меньше, он всё ещё застилает улицы города белым ковром. Когда Чонгук смотрит на мир, простирающийся снаружи — людей суетящихся и нервничающих — ему хочется их остановить. Придержать за плечи, и искренне попросить остановиться, не соревноваться со скоротечностью жизни — кто быстрее добежит, потому что финал у всех один и тот же. И он совсем не счастливый, но это как посмотреть и с каким отношением к нему относится. Парень снова сидит в своем кресле, вместо того что бы лежать и нежится в теплых простынях больничной койки. И так ведь не сможет. Сейчас, он ничего не делает, но совсем легкая пульсация в кончиках пальцев напоминает о том, что он делал буквально минуты назад. Чонгук рисовал. И плод его творчества, сейчас покоится на подоконнике, закрытый, а нужная страничка отделена карандашом в середине. Много ума не надо, что бы понять кого он выводил грифелем на бумаге своего скетчбука. Всё тот же гладкий профиль, те же блестящие черные словно шелк волосы, и манящие красивые уста с яркой улыбкой на них. Чон, усмехаясь, слабо трёт пальцы о друг друга, закрывая глаза и погружаясь в свои мысли. Его сразу же переносит в кабинет. Чонгук видит доктора Кима перед ним сидящего, родителей по две стороны от его кресла и компьютер с … вердиктом. «Рождество… Крайний строк…» Парень медленно открывает глаза и застывает на своих руках, утративших жизнь, бледных ладонях, измазанных в грифеле. У него нет никаких чувств. Его ничего не преодолевает на данный момент. Ни грусть, ни жаль, ни злость. Ни-че-го. Чонгук просто переводит взгляд на небо, темное и покрытое снежными облаками. Не смотря на то, как сильно мальчик с самого детства любит зиму и всё что с ней связанно, он бы хотел что бы тучи разошлись, а снег прекратил падать, что бы узреть звезды снова. Он давно их не видел. Желание бы ему пригодилось сейчас. Он расслаблено сидит в кресле, полностью опираясь на спинку. В его, постоянно уставшем теле, сейчас мало напряжения, и его спина ему за это очень благодарна. Но, как только его настигает, ставший появляться всё чаще, кашель, волей не волей — сгруппироваться нужно. Не только потому, что ему больно, когда легкие содрогаются в повторяющихся движениях, но и из-за чужого присутствия. Ему нужно быть тише, потому что гость уснул мирным сном, и будить Чонгуку его совсем не хочется. Пусть тут и спит, а он будет смотреть… точнее, время от времени бросать быстрые, но долгие взгляды. Оберегать его чуткий сон. Стараться рассмотреть каждую ресничку, которую толком и не увидишь при тухлом свете комнаты, ловить каждый вдох, наблюдать за пальцами, крепко сжавшими кусочек одеяла. Чонгуку нужно запомнить всё. Особенно после последнего разговора с доктором Кимом, который слишком остро отпечатался в мыслях подростка. Пока он может, пока у него есть возможность и время, которое так скоротечно. Так нещадно к желающим прожить на секунду дольше предначертанного. Он хочет закрывать глаза и видеть Чимина под веками. Всеми фибрами души желает навсегда высечь в памяти сравнимого ил солнцем человека. Ему это жизненно необходимо. Почти лишенные искр, глаза очерчивают фигуру Пака, сжавшегося в беспокойный калачик под пуховым теплым одеялом Чонгука. Чимин выглядит до непонятного маленьким на кровати младшего, и, как бы неуместно не прозвучало, старшему, вот так вот нежиться на месте Чонгука, до пятнах в глазах идет. Сам он, мало когда мнет простыни выделенной ему больничной койки, только сна ради, ведь больше предпочитает сидеть на своем транспорте для передвижения. Хотя ему наоборот, настоятельно рекомендуется отлеживаться, с его то состоянием. Которое непомерно, с каждым днем, все сильнее ухудшается, делая Чонгука ближе к неизбежному. Шорох накрахмаленного постельного белья, отвлекает задумавшегося подростка, и затуманенный мыслями взгляд, обретает четкость, фокусируясь только на одном. Ворочающийся клубочек. Чимин. Чонгук, с усилием подняв одну бровь, как бы выказывая заинтересованность, наблюдает за медленно отходящим от дремы старшим. Держит глазами каждое движение, каждую попытку Пака выпутаться из кокона, в который сам и замотался. Чуткими ушами, улавливает всё ещё сонное пыхтение, и резко наступившую тишину — тоже не пропускает мимо. Потому прислушивается. — Гук -а, — слышит тихое и хриплое, не только ото сна, а потому, кожа на задней стороне шеи неизбежно покрывается мурашками. — Гук-ааа… — тянет дольше, в надежде услышать ответ. — М? — и Чонгук дает этот ответ, с красным от смущения ушами, но дает. — Поможешь мне распутаться? — Чон готов клясться, что тот губы выпячивает словно уточка и от мыслей своих улыбается. — Сейчас, — сразу же откашливается — кашель становится только хуже. Чонгук хватается за колеса своей инвалидной коляски, и крутит их в направлении кровати. С каждым днем, вот такие вот банальные действия, даются ему всё труднее. И без того заметные, зеленовато-синие вены на почти прозрачных от бледноты руках, вздуваются от удвоившегося напряжения, почти уже полностью утратившие свой природный цвет губы, сжимаются в плотную полоску от придаваемых усилий, на лбу выступает холодный пот. Подросток не просто понимает, что состояние его летит в пропасть со скоростью света, он уже практически может чувствовать приближение неминуемого, холодного и липкого, словно болото или слизь, затягивающие его на дно. Но все тягостные мысли об удушающем будущем, вмиг закрываются на самый дальний замок, стоит коленкам Чона соприкоснуться с матрасом на кровати, оповещая о прибытии к месту назначения. Тяжело пыхтящий и ворочающийся комочек, всё не оставляет попытки выбраться самому, хотя и просил о помощи. Чонгуку умилительно наблюдать за развернувшейся перед его глазами сценой. — Гук-а? — снова зовет его Пак. — Да? — подросток отвечает с улыбкой, но намного сильнее охрипшем голосом нежели прежде. — А ты чего это бездействуешь? — Чонгук может поклясться, что хён милейше хмурится скашивая глаза в его сторону. — Предпочту не отвечать, — каждый вдох и слова, даются ему с неким усилием — ему всё дается с усилием. — Я тебя щас побью… — угрожающе серьезно, шипит севшим голосом Чимин, на что Чонгук, ну просто не может сдержать улыбки и кусачие слова. — Мне бы, — этот раздражающий кашель, — хотелось посмотреть, — не оставляет его, — как ты это сделаешь, — ни на секунду. Минутное, нет, даже секундное молчание наступает в пространстве вокруг них, пока Чимин его не нарушает, своим, с точки зрения Чонгука, всё так же прекрасным тембром. — Ну Гук-аа, ну помоги, — парень сумевший каким то образом вытянуть ноги, но всё ещё остаться запутанным в коконе из одеяла, топчет конечностями. — Уже, уже — хрипло посмеивается Чон в перемешку с покашливанием. Подросток начинает медленно, в темпе своих возможностей, стараться распутать эту сосиску в тесте, которая как-то странно резко притихла. Едва Чонгук дотрагивается к одному из четырех из концов одеяла, бывшая гусеничка резко поднимается, вырываясь из круга и превращаясь в прекрасную бабочку с ослепительной улыбкой и, таким до нельзя, хитрым взглядом. Чонгук на секунду испуганно, от неожиданности, округливает глаза, уставившись на старшего, а потом смеживает веки и тихо посмеивается. — Ты обманул меня, да хён? — реплика, всё так же сопровождается кашлем, но он не мешает Чонгуку растянуть губы в осознавшей всё улыбке и поднести глаза на ту самую бабочку. — Секрет штаба, увы — не могу раскрывать тайны, — Чимин жмет плечами и сверкающе смотрит на него, Чонгука. Впрочем, они оба глядят друг на друга и оторваться не могут. Словно им не надо ни слов, ни признаний, ни серенад под окнами с гитарой, что бы понять и принять. — Помнишь, что ты сказал мне когда я встретил тебя в своем отделении? — Чимин всё-таки выпутываться слегка из одеяла, и садится ближе к Чонгуку, складывая ноги в позе лотоса. Удивительно, но Пак всего лишь на несколько сантиметров оказывается выше Чона сейчас, с учетом того, что первый сидит на матрасе кровати, пока второй в инвалидном кресле. Чимин это замечает и мысленно подтверждает свои догадки. «Так всё-таки высоченный ты, Гук-а» — Что именно? — недоумевает Чонгук, или может, делает вид? — Ну, про флирт, — Чимин, голову на бок склоняет в щенячьей манере и улыбается своими очаровательными пухлыми губками. Уши шатена, сразу окрашиваются в гранатовый, а значит он вспомнил и понял о чем именно идет речь. Чонгук не думал, что хён будет всё ещё о том моменте помнить. — Предположим, — неловко и настороженно, кашляя, отвечает Чон, пунцовея ещё больше, когда пухлая и теплая ладонь старшего, волнительно подцепляет его холодную и костлявую. — Я первый начал, — бубнит Пак разглядывая костлявые руки Чона в своих пухлых. Чонгук едва хмурится — в его случае, всё требует усилий, которых у него, чисто физически, катастрофично мало. — Что, — хрипит, морщась, — начал? В отличии от Пака, держащего глаза на руках, Чон внимательно следит за лицом старшего, его эмоциями, незначительными движениями. Тот начинает жевать губы от легкого волнения, гладить пальцами и сжимать, ладонь Чонгука. — Ну, флиртовать с тобой, Гук-а, — и на конец поднимает глаза, встречаясь с темными напротив. Те в шоке округляются и застывают. Его рука, ледяная и костлявая, словно в карцере, только не холодном, а горячем. Потому что, хватка Чимина бережная, обжигающая. Ощущение, что он держит не руку больного человека, а что-то ещё более ценное. До такой степени хрупкое, что Чимин судорожно выдыхает, крепче сжимает свою, наполненную теплотой, ладошку вокруг Чонгуковой. — С первых слов, я, — дрожащее дыхание выходит через нос — он волнуется, — я захотел быть причиной твоей улыбки, Чонгук. «Причиной моей улыбки» — Чону кажется это сном. Эти слова, произнесенные хёном, так искренне и чисто — для него сияют и мерцают. Они нравятся друг другу. Это видно во взглядах, не сдерживаемых касаниях, жертвах которые они готовы принести во благо один другого. То, что Чимин наведался к нему в палату, где там же и уснул, упомянутый флирт, и последующие слова — являются самым, что ни на есть, кричащим ответом для подростка. А Чонгуков поступок, о котором старший пока ещё даже не догадывается, — и подавно.