Анте за душу

Люмьер Уолдин развалился в кресле напротив хозяина дома, лениво перебирая края игральных карт. Колода «Bicycle» ходила в его пальцах с той текучей грацией, которая всегда выводила Гедеона из себя. — Ты проигрываешь, — констатировал Люмьер, не глядя на стол. Его взгляд был прикован к лицу Гедеона — безупречному, словно вырезанному из мрамора, но с едва заметной напряженной складкой у губ. — Или ты специально отдаешь мне фишки, чтобы я задержался подольше? Гедеон не ответил. Он молча сбросил карты, и Люмьер без труда собрал банк. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. — Скучно, — протянул Уолдин, откидываясь на спинку. Он взял со стола бокал с виски, но не отпил, а лишь покрутил в руке, глядя, как играет янтарный свет. — Давай поднимем ставки. Хитклиф наконец поднял на него свои холодные глаза. — Что ты хочешь? — Партию. Но не на деньги. — Люмьер поставил бокал и перегнулся через стол. Его голос упал почти до шепота. — Если выигрываю я — ты идешь со мной в спальню. И делаешь все, что я скажу. Без единого слова и сопротивления. Гедеон дернул уголком губ. Это не было улыбкой. — А если выиграю я? — Тогда я уйду. И до конца месяца не буду тебя беспокоить ни по каким вопросам. Хитклиф медленно кивнул и взял колоду, которую протянул ему Люмьер, а после принялся тасовать. Пальцы у него были длинные, аристократичные, но в движениях чувствовалась стальная пружина — он ненавидел проигрывать. Парни играли в Техасский Холдем. Быстро и без лишних слов. Люмьер позволял себе улыбаться, даже флиртовать взглядом, когда Гедеон делал ставку, но в его глазах была холодная расчетливость. Он знал, что читает противника как открытую книгу — по тому, как тот на мгновение задержал дыхание на флопе, как чуть сжал карты на терне. Ривер открыл туза. Люмьер медленно положил свои карты на стол: каре королей. Гедеон замер. Его рука, сжимающая собственные карты, дрогнула. Он посмотрел на Уолдина. — Ты блефовал на флопе. — Я всегда блефую, дорогой. — Люмьер поднялся, обходя стол. — Но сейчас — нет. Ты проиграл. Гедеон медленно встал, не сводя с него взгляда. Он не сопротивлялся, когда Люмьер взял его за запястье и повел в спальню. Спальня Хитлифа была аскетичной: большая кровать, темный шелк, минимум света. Люмьер закрыл дверь, повернул ключ, отбрасывая его куда-то в сторону, и толкнул Гедеона на матрас. — Ты говорил, без сопротивления, — напомнил Гедеон. — Да. — Люмьер навис над ним, одной рукой прижимая грудь Хитклифа к кровати. — Но я не говорил, что буду нежным. Он начал с того, что расстегнул пуговицы рубашки Гедеона, медленно, по одной, наслаждаясь тем, как вздымается его грудная клетка под кончиками пальцев. Хитлиф зажмурился, когда Уолдин склонился к его ключице и оставил там влажный, грубый след. — Ты всегда такой напряженный, — прошептал Люмьер ему в ухо, и Гедеон вздрогнул, когда горячее дыхание коснулось кожи. — Даже сейчас. Тебе страшно? Или ты просто хочешь этого сильнее, чем готов себе признать? Хитклиф молчал, и это молчание было единственным доступным ему оружием. Люмьер усмехнулся и спустился ниже, проводя языком по линии его живота, очерчивая мышцы, чувствуя, как вздрагивает под ним тело партёра. Он расстегнул брюки Гедеона, стянул их вместе с бельем вниз, сметая с кровати, и тот остался полностью нагим. Уолдин не стал медлить. Он зафиксировал бедра Гедеона ладонями, широко разведя их в стороны, и склонился к его паху, беря в рот уже твердый член. Хитклиф выгнулся, издав сдавленный стон. — Нет, — вдруг выдохнул Гедеон, когда Люмьер убрал губы, — не... не останавливайся... — А ты забыл условие? — Уолдин поднял на него взгляд. — Ты не говоришь ни слова. Ты просто принимаешь. Гедеон сжал пальцы на простыне, но покорно закрыл рот. Люмьер довольно хмыкнул и перевернул его на живот, оголяя спину и ягодицы. Он провел ладонью по позвоночнику, чувствуя, как Хитклиф дрожит от ожидания, затем его пальцы скользнули вниз, раздвигая ягодицы. Парень вошел резко, без долгой подготовки, дав Гедеону лишь секунду, чтобы выдохнуть, и тот уткнулся лицом в подушку, заглушая крик. Люмьер замер на мгновение, давая привыкнуть, но затем начал двигаться — глубоко, ритмично, почти жестоко, вбиваясь в него с тем холодным расчетом, с которым он обыгрывал его за карточным столом. — Ты чувствуешь это? — шептал Люмьер, склоняясь над ухом Гедеона, пока его бедра бились о задницу Хитклифа. — Чувствуешь, как проигрываешь? Сейчас ты — мой банк. Моя ста... Он не договорил, потому что Гедеон вдруг прогнулся, подаваясь навстречу, и из его горла вырвался уже не стон, а рыдание — полное ненависти к себе и наслаждения одновременно. Уолдин сжал его бедра, задирая выше, меняя угол, и Хитклиф кончил от этого движения, кончил молча, содрогаясь всем телом, пока Люмьер все еще входил в него, чувствуя, как сжимаются мышцы вокруг его члена. Блондин позволил себе кончить следом — вдавливая Гедеона в матрас и зарываясь пальцами в его волосы, притягивая голову назад, заставляя запрокинуть её. А после парень медленно вышел из него, перекатился на бок и взял с тумбочки салфетку — вытереть руки. Гедеон не двигался. Он лежал лицом в подушку, и все еще, казалось, пытался отдышаться или, может быть, собрать остатки достоинства. — Анте уплачено. — сказал Люмьер, поднимаясь и натягивая брюки. Гедеон, наконец, перевернулся на спину. — Через две недели, — сказал он, — я обыграю тебя. И ты будешь умолять меня оставить тебя в покое. Люмьер улыбнулся. — Буду ждать с нетерпением.