Gwisin

Ибо прах ты и в прах возвратишься.

— Бытие 3:19

Тэхён

1988       Сеул не принял меня с распростёртыми объятиями. От госивона, этих серых давящих стен уже давно тошнило. Пройдёт немало времени, прежде чем удастся вылезти из этой коробки, а силы уже на исходе.        Страна замерла на пороге тектонических сдвигов, мегаполисы бредили грядущей Олимпиадой и неоновым глянцем модернизации, но в Мугёне время всегда текло медленно, словно густая смола. Память упрямо подсовывала аромат влажной земли, скрип деревянных половиц в молельном зале и дикий дух древней чащи, дышащей язычеством прямо за церковной оградой.       Большие города высасывают душу. Здесь слишком много людей.       Сборы заняли меньше часа. В отличие от бюрократических нюансов с переводом и раздутой папки документов, личный гардероб уместился в сумку, ту самую, с которой я приехал покорять вершины три с половиной года назад. Всё остальное имущество осталось брошенным на продавленной кровати.       Ребята из соседних комнат заглянули, когда молния с трудом застегнулась.       — Тэ, серьёзно? — Чонсу удивлённо поднял бровь. — Собрался в Мугён? В глушь, где даже почту возят раз в неделю? У тебя же имелись отличные перспективы в «Сэ-Мён». Ты с ума сошёл.       Лишь горькая усмешка скользнула по губам. Парни видели «перспективы» в жёсткой иерархии. А я — нет.       — Уже всё решено, — голос прозвучал ровно, без тени сомнения. — Дамним-мокса болен.       Никто не стал спорить. Прощание вышло коротким. Ловя спиной сочувственные взгляды, шагнул в коридор. Не признаваться же, что пресвитерия назначила меня ответственным проповедником, когда ещё не все формальности соблюдены.       «Дадэо» поколениями принадлежал одной семье. О мирянах со стороны и речи быть не могло, но Сокджин, родной сын Намджуна, уехал на лечение в закрытую клинику много лет назад и больше в Мугён не возвращался.       Духовная династия оборвалась. И теперь я имел законное право встать за кафедру, потому что официально считался единственным близким человеком настоятеля, знающим приход, ибо Намджун мой опекун. Церкви бесконечно ведут борьбу против «семейственности», но «Дадэо» это не касалось.       Старшие служители в уезде будут крайне удивлены и обижены. Мягко говоря.       Дверь захлопнулась, отрезая от жизни, которую так безуспешно пытался здесь построить.       Чем дальше автобус уезжал от Сеула, тем свободнее дышалось. За окном проплывали пригородные районы, постепенно сменяясь бесконечной чередой полей. Они тянулись до самого горизонта, перемежаясь редкими рощами, уже тронутыми ранней осенью.       На пролетающие мимо склоны, окутанные белой дымкой, я бы смотрел бесконечно. Дома в деревнях вдоль трассы становились всё приземистее. Старые черепичные крыши, покрытые пятнами мха, казались сейчас роднее, чем высотки Сеула.       Когда солнце начало клониться к закату, небо окрасилось в тревожный багровый цвет, отражаясь в глади болотных топей.       В этом пейзаже что-то болезненно красивое и одновременно пугающее.       Воздух снаружи становился холоднее, а в груди росло странное, тягучее ожидание неизвестности.       Горы Мугёна показались неприступной стеной. Туман был плотным, почти непроглядным. Прижавшись лбом к стеклу, я зажмурился, смаргивая подступающие слёзы.       Автобус затормозил с резким лязгом, словно у него вот-вот должны отвалиться колёса. Водитель, не оборачиваясь, буркнул что-то неразборчивое, и двери с шипением открылись.       — Дальше пешком.       Ветер мгновенно прошил насквозь лёгкую куртку. Автобус тут же тронулся, оставив меня на пыльной обочине, у начала заросшей тропы.       Подъём по склону всколыхнул эмоции. Тёплые, но щемящие. Несмотря на строгость отца, детство и юность вспоминались с трепетом. Именно здесь я обрёл себя в Боге: в шелесте листвы, в утренних молитвах на рассвете… мир казался чистым холстом.       Взгляд упал на раскидистую дзелькву, чей ствол уже покрыли глубокие морщины времени. Я замер. На этом дереве мы с Чимином сидели после окончания первого курса и говорили о будущем. Нас сравнивали с сиамскими близнецами, ведь мы даже поступили в один колледж и на один факультет. Но я уехал в Сеул, а он остался в деревне.       Коснулся шершавой коры. В памяти тут же вспыхнул звонкий смех:       — Журналист? Чимин-а, эта профессия тебя не прокормит.       — А ты… служанка в церкви? Разве она прокормит?       — Служитель церкви!       — Неважно.       Чимин никогда не состоял в религиозной общине, что нашей дружбе ни капли не мешало.       Прислонился к дереву. Как же давно это было… и как же, оказывается, я скучал по покою, который давала человеческая близость.       Оторвавшись от ствола, сделал несколько шагов.       Мугён, раскинувшийся по холмам, почти не изменился. Над домами вился тонкий дымок, растворяясь в вечерней мгле. В груди сжалось. Не просто ностальгия, скорее тоска.       Брёл по широким улицам, чувствуя себя странно в сеульской одежде. Поправив сумку, двинулся дальше, к церковным шпилям, в сумерках похожим на острые зубы.       Свернул с главной дороги, и знакомый вид заставил сердце пропустить удар.       Вот он — мой дом.       Или то, что от него осталось после того, как три с половиной года назад я закрыл калитку.       За садом кто-то продолжал присматривать. Кусты гортензий аккуратно подрезаны, сорняки не душили клумбы, но в подобной опрятности не хватало той любви, которую мама вкладывала в каждый цветок.       Остановившись в тени старой сосны, я не решался ступить к крыльцу. Рана внезапно закровоточила, заставив вцепиться в лямку сумки.       Горечь стала физической, не абстрактной.       Взгляд невольно метнулся к входной двери, и я застыл. Мир вокруг на мгновение померк, сменившись тем самым августовским вечером.       Я находился в гостиной, слушая, как дождь бьёт по жестяному козырьку. Родители уехали с группой прославления в другой город и должны были вернуться ещё к обеду, но дорогу размыло. Я разогрел ужин, расставил тарелки и каждые пять минут подбегал к окну, всматриваясь в темноту в надежде увидеть свет фар их машины.       Вместо этого раздался стук в дверь, совсем не похожий на то, как стучали отец или мама. Открыл, рассчитывая увидеть соседа или кого-то из прихожан, но на пороге топтался офицер полиции в промокшем дождевике.       — Ким Тэхён? Мне очень жаль...       Родителей хоронили в закрытых гробах. Мама находилась на заднем сиденье того чёртового «Хёндэ», которым управлял отец. В них на полной скорости врезался грузовик. Водитель заснул за рулём. Пятидесятилетний бородатый мужчина с пивным брюшком и профессиональным геморроем бодрствовал, наверное, больше двенадцати часов. Кофеин не помог, фуру вынесло на встречную полосу…       Мама вылетела через лобовое стекло. Её обнаружили со сломанной шеей. Узнал об этом из разговоров в полицейском участке, потом долго думал: мучились ли мои родные перед смертью? Была ли мама в сознании те несколько секунд, пока летела по воздуху в окружении брызг стекла, а потом ещё по асфальту, оставляя на нём свою кожу и кровь…       Что являлось последним звуком: безумный удар от столкновения или треск ломающихся шейных позвонков?       Ответа не было.       Папа умер мгновенно. Грузовик сплющил автомобиль, вогнав его в единственное дерево на обочине.       Качнул головой, пытаясь отогнать возникшие образы. Пальцы предательски дрожали. Я выудил из бокового кармана связку ключей. Металл звякнул, ударившись о замочную скважину. Провернул ключ. Замок поддался с неохотным стоном.       Дверь приоткрылась, и в тот самый момент, когда я уже готов был шагнуть внутрь, за спиной раздался звук взводимого курка охотничьего ружья.       — Ты кто такой?! И чего здесь ковыряешься? — грубо и с хрипотцой. По спине пробежал морозец.       Стараясь не делать лишних движений, я начал оборачиваться, уже готовясь увидеть оскал какой-нибудь деревенской беды.       — Ты кто такой? — повторил мужчина, но в этот раз тише. Тембр дрогнул, а затем вдруг осип.       Перед крыльцом стоял господин Хан — друг отца, когда-то учивший меня отличать съедобные грибы от ядовитых.       Его выражение лица на глазах менялось: от подозрительной злости до ошеломлённого восторга.       — Тэхён? — сосед опустил ружьё, и оно мягко легло на траву. — Господи, помилуй... Тэхён-а!       Мужчина затопал сапогами, и прежде чем я успел что-то сказать, сгрёб в медвежьи объятия. Куртка пахла табаком и сеном — ароматами детства.       — Посмотри только! — Хан отстранился. — Вытянулся! В Сеуле, небось, городским франтом стал. Ты очень похож на отца!       — Здравствуйте, аджосси, — невольно улыбнулся, ощутив, как отступает ледяной страх. — Я приехал надолго.       — Надолго? — он с надеждой переспросил.       — Не просто в гости. Дамним-мокса Ким болен, и я решил вернуться.       Как только имя пастора сорвалось с губ, господин Хан вдруг нахмурился. Радостный запал угас. Мужчина отвёл взор, засунув руки в карманы, и замялся.       — Намджун... — протянул он, как-то странно растягивая гласные. — Вот как...       Явно хотел добавить что-то ещё, но вовремя прикусил язык. Взгляд стал напряжённым, но сосед быстро встряхнулся.       — Здорово... Впрочем, не буду задерживать. Ты с дороги, устал небось. Если еды нет, то Га Ён напекла пирожков, заходи к нам, переночуешь...       — Спасибо, господин Хан, — твёрдо покачал головой. — Вы очень добры, но я справлюсь.       Сосед кивнул и, подхватив ружьё, направился к своему дому, постоянно оборачиваясь.

***

      Комнаты встретили спёртым воздухом, пропитанным пылью и запахом застоявшегося дерева. Не стал включать свет сразу. Глубоко вздохнул, нащупывая выключатель. Лампа под потолком лениво вспыхнула, заливая пространство тусклым жёлтым светом. Вся мебель укрыта белыми простынями, я сделал это сам, покидая дом. Сейчас они казались огромными сугробами, превратившими гостиную в кладбище воспоминаний.       Посмотрел на диван, и мозг безжалостно запустил слайд-шоу. Перед глазами появился папа, чьи губы беззвучно шевелились над строками Библии, и я, маленький, свернулся клубочком на его коленях.       Медленно приблизился к лестнице. На ступенях померещилось движение — будто мама, как всегда, суетилась, поправляя воротничок накрахмаленной белой рубашки перед воскресным служением.       — Тэхён-а, будь аккуратнее!       Заглянул в кухню. Сознание подменило картинку: залитое ярким утренним солнцем помещение, шипение жареного риса и переплетение родительских голосов. Их смех, чистый и искренний, казался таким реальным, что я на секунду закрыл глаза, надеясь, что, открыв, увижу их сидящими за столом.       Но кухня была пустой.       Перешагивая через скрипучие ступени, поднялся в свою комнату. Здесь всё осталось прежним. Рухнул лицом вниз на кровать, прямо поверх белой простыни, которая на ощупь показалась ледяной.       Внутри пульсировал единственный вопрос: не совершил ли я непоправимую ошибку?

***

      Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в занавеске, полоснул по щеке. Несколько секунд я лежал неподвижно, оглушённый и растерянный. Вокруг царила такая плотная, звенящая тишина, какой не бывало в Сеуле даже глубокой ночью. Ни гула автомобильных шин, ни шагов за тонкой стеной госивона, ни далёкого воя сирен. Только мерное тиканье часов на руке.       Сел на постели, запутавшись в складках ткани, и лишь тогда дошло.       Я дома. В Мугёне.       Сбросив оцепенение, спустился на первый этаж. Половину дня твёрдо решил посвятить уборке: дом застоялся, хотелось вернуть ему жизнь. Но пустой желудок напомнил о себе голодной болью.       Накинув куртку, вышел на улицу. Дымка лениво уползала к подножию гор, оставляя на траве сверкающие капли росы. Местная пекарня встретила звоном колокольчика и обволакивающим шлейфом выпечки. Старушка за прилавком долго всматривалась в моё лицо, пока не охнула от радости, узнавая.       Купив ячменного чая и пару пышных булочек с анко для себя, попросил собрать отдельную нарядную коробку с рисовыми пирожками для Намджуна.       Вернувшись и позавтракав, я засучил рукава.       Уборка стала своеобразным ритуалом очищения. Подходил к «сугробам» в гостиной и сдёргивал белые простыни, одну за другой. Ткань взлетала вверх, вздымая облака пыли. Дом оживал, делая первый глубокий вдох после долгой комы, пока я без устали тёр столы, вычищал углы, вымывал полы до блеска.       Уже к полудню, добравшись до книжного шкафа в своей комнате, наткнулся на стопку старых альбомов. Опустившись на стул, принялся перелистывать страницы. Вот школьные фотографии: робкие, угловатые одноклассники, Чимин с его вечно взъерошенными волосами и шальной улыбкой. Вот альбом из колледжа — три года пролетели, оставив после себя лишь глянец групповых снимков на фоне кирпичных стен факультета социологии.       Я смотрел на лица парней и девчонок, которые в те годы вовсю влюблялись, сбегали с пар на свидания, шептались по углам и переживали драмы разбитых сердец. И вдруг пришла странная мысль. За все двадцать шесть лет ни разу не ощутил того трепета, о котором писали в книгах. Меня никогда не тянуло к девочкам, но и к парням, прости Господи. Не испытывал ничего, кроме дружеских эмоций. Сердце оставалось слепым и глухим к земной страсти.       Бережно закрыл альбом, погладив ладонью обложку. Ни капли жалости или одиночества, лишь глубокое, умиротворяющее понимание. Видимо, всё оказалось предрешено с самого начала. В сердце просто не имелось места для человека. Оно создано слишком огромным и одновременно слишком узким, чтобы впустить кого-то ещё, кроме Бога.       Улыбнувшись, поднялся, убрал альбомы на полку и взял со стола коробку, предназначенную для Намджуна. Время навестить наставника, поговорить по душам и уточнить все бюрократические моменты.       Натянув козырёк старой кепки почти до самой переносицы, покрепче перехватил ленту на коробке.       Улицы Мугёна в этот час были полупусты, но всё равно старался держаться тени заборов и раскидистых деревьев. Деревенское гостеприимство штука вязкая: начни со всеми здороваться, застрянешь на каждом перекрёстке.       Поднялся на крыльцо дома пастора и коротко постучал. Когда дверь приоткрылась, на пороге показалась невысокая женщина в строгом синем фартуке. Госпожа Сон, экономка, когда-то поившая нас с Чимином вкусным морсом.       — Добрый день, я пришёл к Намджуну, — произнёс, невольно расплываясь в улыбке.       В то же мгновение лицо госпожи Сон резко перекосило. В глазах мелькнул такой дикий ужас, что я опешил. Прежде чем успел сообразить, что происходит, створка со стуком рванулась вперёд, экономка пыталась закрыть её прямо перед моим носом.       Инстинкты сработали быстрее.       Непроизвольно сунул ногу в проём, и свободной рукой сорвал с головы кепку.       — Госпожа, это же я! Тэхён!       Аджума замерла.       Вглядевшись в мои черты сквозь узкую щель, она всхлипнула, потянула дверь на себя и, мёртвой хваткой вцепившись в рукав куртки, буквально затащила в полумрак прихожей. Засов за спиной встал на место.       Женщина обняла крепко, до хруста в рёбрах, утыкаясь носом в моё плечо.       — Ох, Тэхён-и… — она отстранилась, испуганно оглядываясь на зашторенные окна, и перешла на свистящий, едва различимый шёпот: — Имя пастора здесь лучше не произноси больше вслух. Пожалуйста.       Земля качнулась под ногами. Я стоял посреди коридора, глупо сжимая в руках нарядную коробку с пирожками, и абсолютно ничего не понимал.       — О чём вы говорите? — голос прозвучал слишком громко, и госпожа Сон вздрогнула. — Намджун сам написал мне. Я приехал, как он и просил. Он ведь болен, верно?       Женщина внимательно посмотрела на меня, и в глазах заблестели слёзы, смешиваясь с глубокой, невыносимой утратой.       — Погиб, Тэхён-а. Две недели назад.       Слова ударили точно в грудь, вышибая выдох. Две недели назад? Но письмо... Штемпель. На нём чётко синела дата отправления — четырнадцатое октября.       Выходит, тот самый день, когда Намджун подписал официальный акт в пресвитерии, вложил листок в конверт, отправил по почте, а затем вернулся домой… Письмо шло до Сеула дольше обычного из-за осенних размытых дорог и провинциальной неспешности, добравшись до госивона лишь тогда, когда отправитель уже лежал в могиле?       Шок парализовал тело. Руки ослабли, едва удержал гостинцы, опускаясь на невысокую деревянную тумбу у стены. Чувствовал себя абсолютно опустошённым и раздавленным.       — Как погиб? — прошептал я, глядя в серый пол. — И почему… почему…       Госпожа Сон подошла ближе. Вместо ответа женщина тихо спросила:       — Знаешь, как Господь относится к самоубийству?       — Как к воровству, — ответил на автомате, потому что эти догматы были вбиты в подкорку годами учёбы.       — Потому что жизнь твоя…       — Принадлежит Богу, — закончил я, и в этот момент между рёбер что-то с грохотом треснуло.       Осознание нахлынуло горячей волной. Намджун. Мой наставник и опекун. Образец несгибаемой веры и чистоты покончил с собой.       Встал и осторожно опустил коробку с пирожками на тумбу. Госпожа Сон что-то говорила, её губы шевелились, пыталась удержать за край куртки, но я больше не слышал ни единого слова. Дёрнул засов и вывалился на крыльцо, уходя прочь.       Пастор Ким…       Шёл не разбирая дороги, ведомый мышечной памятью. Ноги сами несли прочь от двора Намджуна, прочь от шёпота госпожи Сон, туда, где мир нéкогда казался простым и понятным.       К озеру.       К нашему с Чимином убежищу, скрытому в кольце плакучих ив и скалистых выступов. Сюда мы сбегали от удушающей деревенской суеты и часами напролёт предавались безобидным сплетням.       До берега едва доволок ватные ноги и буквально рухнул на влажную землю, утыкаясь лицом в колени. Озёрная гладь оставалась неподвижной, словно застывшее свинцовое зеркало. Тошнит. Новость о том, что пастор Ким совершил суицид, пульсировала в сознании булькающим гноем.       Человек, учивший меня смирению, одолевший сотни сомнений… Как он мог украсть у Господа свою жизнь? Что заставило решиться на этот непростительный грех?       Ветви ивы над головой зашуршали. Резко вскинул голову, внутренне сжимаясь, но страх мгновенно испарился, уступив место мимолётной радости.       Рядом на траву бесшумно опустился Чимин. Как всегда лохматый. Он смотрел на меня своими чайными глазами.       — Думал, люди чушь несут, но ты действительно здесь… — негромко произнёс друг.       Я же не смог выдавить ни звука. Просто прижался к нему, вцепившись в плечи. Чимин обнял в ответ, позволяя перевести дыхание.       Одиночество, давившее последние часы, немного отступило, но вопросы продолжали плавить мозг. Я отстранился, лихорадочно всматриваясь в брюнета напротив:       — Почему? Почему нельзя было не разглашать информацию и не порочить имя Намджуна? Я не понимаю, Чимин...       Друг горько усмехнулся и покачал головой:       — Никто и не собирался разглашать информацию, Тэ. По официальной версии, у Намджуна случился сердечный приступ, но один из полицейских, прибывших со скорой помощью, оказался пятидесятником. Люди из «Благодати Сиона» языками своими и разнесли эту весть по всем углам. Деревня ведь. Тут святого места не останется, дай только повод посудачить. — Он замолчал, подбирая камушек и бросая его в воду.       — Чёрт-те что творится из-за постоянного конфликта между общинами. Слухи один грязнее другого. Кто теперь будет главным пастором, или как там правильно называется, я так и не понял. Намджун ведь не успел передать дела официально никому другому.       Чимин повернулся.       Ветер с озера коснулся щёк, и впервые за вечер стало по-настоящему неуютно.       Несколько секунд смотрел на расходящиеся по воде круги.       А потом тихо сказал:       — Я… буду следующим дамним-мокса.