Gwisin

Берегитесь, чтобы кто не прельстил вас, ибо многие придут под именем Моим, и будут говорить: «я Христос», и многих прельстят.

— Евангелие от Марка, 13:5–6

      Долго разглядывал бледное, исплаканное лицо прихожанки.       Взращённое во мне годами доверие к людям, крошилось сухим известняком.       — Как не испугались прийти в «Дадэо»? — тихо, но достаточно жёстко спросил, наклоняясь через стол. — Если ваша община узнает об этом визите, Мугён всколыхнёт ещё одна смерть.       Женщина вздохнула и подняла полные глухого фатализма глаза:       — Прекрасно понимаю, мокса-ним. Но меня привёл Господь. К тому же… сегодня на вечернем автобусе навсегда покину уезд.       Не стал больше расспрашивать. Опасения о тонко спланированной провокации пятидесятников или ловушке Данхве уже пустили глубокие корни в мыслях. Молча поднявшись, вывел женщину через тёмный коридор к заднему двору ебэдана и запер за ней дверь.

***

      Всю дорогу до дома разум лихорадочно пережёвывал услышанное. Что означает «сосуд»? Древняя церковная утварь, скрытая ваза, чаша для причастия? Или… человек? Если гипотетически предположить, что чертовщина в уезде как-то завязана на Чонгуке, то почему морок косит людей, когда юноша заперт в четырёх стенах, надёжно извлечён из социума и изолирован от мира? Он ведь закрыт сейчас точно так же, как до этого был заперт в подвале. Физически Чонгук не мог коснуться ни мельника, ни охотника, ни прихожан в церкви.       А может, «сосуд» — это я? Ведь именно с моим возвращением в Мугён и начались странности.       Махнул рукой перед лицом, будто отгоняя надоедливую муху. Слишком много пересмотрел документалистики по изгнанию нечисти. Теперь паранойя рисовала мистические сюжеты там, где, скорее всего, их не существовало.       Несколько минут сидел в кабине автомобиля и барабанил пальцами по обшивке руля. Такое ощущение, что череп скоро расколется надвое от внутреннего давления, а в мозг воткнётся острая кость, и я обязательно закончу свои дни мгновенным кровоизлиянием. Вопросы один за другим толкались в голове…       Послать всё к чертям и просто выполнять свои пастырские обязанности? Воскресные литургии, заунывные исповеди, не копаться в чужом прошлом, не лезть в тайны и не трепать себе нервы?       Увы, не обо мне.

***

      Быт с Чонгуком постепенно обретал форму, и парень менялся на глазах. Из его речи почти исчезла прежняя хрипота; он начинал говорить более связно, жадно впитывая окружающие звуки.       Юноша встретил меня, сидя на ковре в гостиной. Гук медленно перебирал пальцами плетёный браслет на своём запястье, и взгляд неожиданно прояснился, растеряв привычную пустоту. Он посмотрел так, словно впервые по-настоящему меня увидел.       — Намджун... Намджун... мёртв?       Замер у порога, сжимая в руке ключи, отчётливо понимая, как сильно мне не хватает живой, заземляющей энергетики Чимина. Его здорового цинизма и простоты.       — Да…       Юноша переспросил ещё раз, словно пытался пробить невидимую стену в собственной затуманенном сознании:       — ... Мёртв? Совсем?       Ну, если считать, что полуразложившиеся останки зарыты на кладбищенском холме в сырую глину, то вывод напрашивается только один.       Я кивнул. В ту же секунду Чонгук зажмурился, и по острым скулам покатились крупные слёзы. Плакал беззвучно, с каким-то горьким отчаянием, бережно прижимая к груди руку с разноцветными нитями.       Разглядывал парнишку и не соображал, кто передо мной: жертва или чудовище.       Принял решение не заводить никаких разговоров — сил практически не осталось.       Подогрел еду, от которой Чонгук ожидаемо отказался, переоделся в домашнее и, собираясь направиться в спальню, остановился на лестнице, обернувшись на тихий шорох сзади.       — Тэ…хён…       Чонгук поднялся с ковра. Приблизившись, он преодолел ступени, чтобы поравняться со мной ростом. Юноша находился слишком близко, позволяя уловить ноздрями слабый запах мыла.       — С тобой… — шепнул Гук, не сводя с моего лица грустного, умоляющего взгляда.       — Хочешь спать со мной? — искренне удивился я. Сердце сделало неровный толчок. Не понимал, какую выдать реакцию на почти детскую просьбу.       Чонгук послушно наклонил голову, давая взять себя за руку. Парень живёт в моём доме. Я — единственный ответственный за его здоровье и жизнь. Вокруг нас и без того слишком много глобальных загадок, чтобы ломать голову ещё и над правильностью совместного сна.       В спальне Гук выглянул в окно, напрягаясь всем телом от далёкого воя собак в глубине леса, а потом лёг на левую сторону кровати, укутавшись в одеяло. Я умостился рядом справа, на самом краю, и даже не понял, когда парень бесшумно подкатился под мой бок, ткнулся лбом в плечо и ровно засопел. Противоречивые эмоции для пастора пресвитерианской общины. Делить постель с молодым человеком, не связанным со мной кровным родством, нарушая все мыслимые догмы и приличия…       В висках запульсировала безумная идея, для воплощения которой нужно во что бы то ни стало заручиться поддержкой друга.       И врать.       Врать. Врать. Врать.       Так и задремал в полумраке свечи, лениво поглаживая пальцами чужие мягкие волосы на макушке.

***

      Перед началом вечерней службы заперся в кабинете вместе с Им Пёнхо. Нервы на пределе от того, что понятия не имею, чем занимается тайный гость в моё отсутствие, и испытываю жгучее чувство вины.       — Как настроиться на проповедь, — глухо пробормотал, массируя пальцами ноющий от напряжения лоб. — После того, что паства выкинула вчера...       Бу-мокса замер у шкафа с облачением. На его безупречном, бледном лице отразилось глубокое замешательство. Он обернулся, приподняв брови:       — Простите, мокса-ним? О чём вы говорите? Служба прошла образцово. Прихожане разошлись в полном смирении.       Уставился на помощника, пытаясь расслышать издёвку, но Пёнхо был абсолютно серьёзен.       Холод облизнул позвоночник.       Оставив бу-мокса в кабинете, нацепил на лицо самую сердитую мину и стремительно спустился в главный зал ебэдана. Миряне занимали места на дубовых скамьях, тихо переговариваясь перед молитвой.       Шурша полами чёрного кауна, я целенаправленно зашагал к задним рядам, прямиком к той самой крикливой старухе.       Заметив свирепый взгляд, женщина испуганно подобралась, втянула голову в плечи и сразу, лебезя, спросила:       — Пастор Ким… Благослови вас Господь. Что-то случилось?       — Прошу лишь об одном, — ледяным тоном озвучил я, останавливаясь прямо перед ней. — Уважения в доме Господнем.       Услышав мой резкий, непривычно суровый голос, к нам начали подтягиваться другие прихожане, а старосты Данхве недоуменно переглядывались.       — Мокса-ним, да что стряслось? — донёсся чей-то ропот из толпы.       Смотрел на распахнутые, недоумевающие глаза и с растущим ужасом понимал: они ничего не помнят.       — Прошу идеальной тишины во время проповеди, — переиграл тон, чувствуя, как внутри всё сжимается от подступающей дурноты. — А все остальные насущные вопросы обсудим позже.       Развернулся и быстро пошёл прочь. Сзади донёсся раздражённый шёпот одного из мужчин, злобно распекающего старуху: «Опять дрыхла на службе и храпела на весь зал, старая карга! Аж пастора до сих пор сквитает…»       Вернувшись в ризницу к Пёнхо, едва сдерживал дрожь в коленях.       — Где архивные книги с именами прихожан? В этом кабинете их точно нет.       Бу-мокса улыбнулся, поправляя жёсткий воротничок:       — Конечно нет, пастор Ким. Наш архив огромный, он расположен внизу, под цоколем здания. Там специально сделано изолированное помещение без вентиляции, чтобы сырой воздух не губил старую бумагу.       — Принесите книги за последние двадцать лет. Все до единой, — потребовал я, упираясь ладонями в стол.       Пёнхо приоткрыл рот, чуть не выронив кожаный переплёт Библии:       — Мокса-ним… Вы собрались до конца жизни их читать? Там просто статистика.       — Хочу лично знать фамилии тех, кто посещает приход целыми поколениями, — отрезал грубо, на ходу подбирая объяснение. — Вы же сами носом и тыкаете в то, что я не компетентен в данном вопросе.       Помощник недовольно пыхнул, но покорно склонился, скрывая раздражение:       — Как скажете.

***

      Вечером снова делили тишину на троих. Чонгук тихо дремал на диване, свернувшись калачиком и спрятав нос в складках кофты. Мы с Чимином сидели на кухне, пили остывший чай, и я почти физически ощущал, как вокруг нашего дома смыкаются невидимые тиски.       Чимин был настроен решительно, а потому измучил допросом об утечке денег из общины, чтобы передать эту информацию Юнги, с которым должен скоро познакомить нас лично.       Выдавливая из памяти сухие цифры, я думал только об одном: если детектив приедет, Чонгука заберут. Не сильно вообще-то хотелось.

***

      Утром Пёнхо принёс в кабинет пахнущие тленом стопки архивных фолиантов за последние два десятилетия.       Запер дверь на ключ и до самого полудня лихорадочно перебирал пожелтевшие страницы, вчитываясь в родовые имена, даты крещений, браков и смертей в поисках фамилии Чон.       В поисках Чонгука.       Ничего. Ни одного упоминания за двадцать лет.       Вызвал Пёнхо обратно.       — Нужен более ранний архив. Начиная со времён войны и дальше, до 1968 года. Поднимите всё, что есть.       Бу-мокса заметно напыжился, его лоб прорезала глубокая морщина. Мой интерес явно казался ему подозрительным.       — Пастор Ким, книги почти рассыпались от времени… — начал было мужчина, но под пристальным взглядом быстро осёкся. — Хорошо. Подниму их. К слову, не забывайте, что завтра на рассвете вас ждёт обязательная поездка в окружную тюрьму Тэгу. Пришёл официальный запрос из пресвитерии Нохве на исповедь заключённых.       Господи, я смертельно устал. От груза чужих грехов спина разламывалась.       — Тогда завтрашними текущими делами общины займётесь вы, Им Пёнхо. А в Тэгу со мной поедет Минхо.       После обеда не выдержав архивного удушья, поехал к Чимину, чтобы хоть немного глотнуть свежего воздуха. У ворот его дома меня встретила госпожа Пак. Женщина выглядела совершенно измождённой.       — Чимин-и в редакции, пастор Ким, — тихо, в извиняющейся манере сказала она, вытирая руки о фартук. — Весь день там пропадает…       Поблагодарил и поехал прямиком в мугёнский корреспондентский пункт.

***

      Друг сидел за заваленным бумагами столом, яростно стуча клавишами печатной машинки.       — Чимин, нужна твоя помощь, — шепнул с порога, притворив дверь. — Переночуй завтра у меня дома. Надо поехать на целый день в тюрьму. Не могу оставить Чонгука одного.       Пак моментально просветлел и с облегчением воскликнул:       — С радостью! Предсмертная агония отца стала просто невыносимой. Метастазы уже в мозг пошли, сутками напролёт кричит, бредит и никого не узнаёт. Схожу с ума вместе с матерью.       В груди болезненным, тягучим эхом откликнулось сочувствие.       — Я наведаюсь к нему, Чимин.       — Спасибо, — он устало потёр лицо ладонями. — Кстати, звонили из управления. Скоро в уезд должен вернуться Юнги. Детектив Мин закроет пару дел в Тэгу и приедет зарыться в наше болото с головой. Так что готовься.       Всегда готов.

***

      Деревню окончательно сожрали ноябрьские сумерки. Чонгук крепко спал на втором этаже. Стянув тяжёлые ботинки, я без сил повалился на диван в гостиной и мгновенно отключился.       Рассвет выдался сырым, грязным и дождливым. Перед выходом тихо заглянул к Чонгуку. Юноша уже проснулся, встревоженно глядя на мою строгую чёрную сутану.       — Чонгук, сегодня задержусь до поздна, уеду в город по делам, — сказал я, поправляя рукава. — Позже приедет Чимин, побудет с тобой. Еда на кухне.       Парень занервничал, его пальцы впились в ткань одеяла, но, взглянув на разноцветный браслет дружбы на своём запястье, качнул головой в знак согласия.       У ворот прихода прогревался служебный седан. Минхо уверенно устроился за рулём. Я забрался на пассажирское сиденье, ощущая, как к горлу подходит тошнота — в череде событий постоянно забываю завтракать, и пустой желудок теперь буквально выворачивало наизнанку от запаха бензина.       — Минхо, давай на выезде остановимся у продуктовой лавки, — попросил я, прижимая ладонь к груди. — Нужно перекусить хоть чем-то горячим, иначе до Тэгу просто не доеду.       — Конечно, мокса-ним, — отозвался парень, выруливая на разбитый, покрытый изморосью тракт.       Мы припарковались у небольшого магазина на самой окраине Мугёна. Внутри пахло сушёной рыбой, рамёном и подгнившими складскими овощами. Я быстро выбрал пару пресных булочек и пакет молока, собираясь расплатиться у кассы, как вдруг взгляд намертво прилип к пространству между дальними прилавками.       Среди серых мешков с рисом, стояла женщина в цветастой шерстяной шали.       Та самая прихожанка, которая явилась ко мне с новостями о «сосуде», «тайном сговоре» и со слезами клялась, что в тот же день навсегда покинет из уезд.       Пакет молока едва не выскользнул из рук. По моим логическим предположениям, след женщины уже давно должен был простыть. Но она по-прежнему находилась здесь, в Мугёне, бесцельно и вяло перебирая жестяные банки с консервами.       Кровь в секунду отхлынула от лица, оставив только липкий пот. Сделал уверенный шаг вперёд, намереваясь подойти и поговорить. Но Хан Минхо мёртвой хваткой вцепился в мой локоть, потянув назад, к выходу.       — Мокса-ним, что с вами? — испуганно зашептал он, оглядываясь на хозяйку лавки.       — Мне нужно... мне нужно побеседовать с той госпожой у прилавков, — хрипло выговорил, безуспешно пытаясь высвободиться из крепких пальцев.       Минхо округлил глаза и с явным, неподдельным упорством буквально выталкал меня спиной из магазина:       — Боже вас упаси, пастор Ким! Не приближайтесь к ней, ради всего святого! Она же полоумная, совсем рассудком повредилась. У неё червивый глаз. Несёт какую-то околесицу, кликушествует, выдумывает небылицы... Честно сказать, в деревне все ждут, когда несчастная отдаст Богу душу, чтобы не мучилась сама и людей не баламутила. Пойдёмте, мокса-ним, нам пора ехать.       Дверь седана с грохотом захлопнулась не давая мне и слова вставить. Автомобиль тронулся, увозя нас прочь от Мугёна.       Безумная? Все слова про пастора Ли, Чу Джиха и таинственный «сосуд» — всего лишь бред полоумной женщины, на который я повёлся, как глупый мальчишка? Нет никакого сговора, а покойный дамним-мокса может и не прятал концы в воду вместе с пятидесятниками? А я ведь уже выстроил цепочку и сам же в ней запутался чуть не удавившись… Идиот.

***

      Тэгу встретил ароматами каменноугольного дыма, дизеля и гниющей на лотках хурмы. После сонной глуши Мугёна огромный промышленный улей казался чужим и безжалостным. Серая бетонная геометрия текстильных фабрик, паутина телефонных проводов над головой и бесконечный, давящий шум толпы. Город кишел суетливой жизнью.       Седан медленно тащился по улицам предместья, пока впереди, за серой пеленой смога, не выросли глухие пятиметровые стены окружной тюрьмы Тэгу. Над массивными стальными воротами тускло поблёскивали смотровые вышки с пулемётными гнёздами. Место, где человеческие жизни стирались в порошок.       Процесс допуска внутрь напоминал сложный бюрократический ритуал. Нас долго держали на КПП. Угрюмый конвоир в серо-зелёной форме внимательно изучил моё пастырское удостоверение и документы Минхо, официальный запрос из пресвитерии Нохве и гербовую бумагу из Министерства юстиции.       Отобрали всё: ключи от машины, наручные часы, даже шнурки на ботинках. Взамен нам выдали латунные жетоны посетителей, но Минхо за мной не последовал.       Дальше — три железные двери-шлюзы. Сначала открывалась одна, я заходил в тесный бетонный карман, первая дверь с грохотом закрывалась, и только после этого, со скрежетом гидравлики, отпиралась следующая.       По пресвитерианским правилам, гохэ-пёнхо проводилась строго в специально отведённых комнатах под наблюдением охраны, стоявшей за толстым стеклом. Пастор не имел права прикасаться к заключённому, передавать ему предметы или выходить за рамки утверждённого канона молитвы об отпущении грехов. Перед тобой сажали человека, прикованного цепями к железному кольцу в полу, и ты должен был выслушать всё.       Первые две исповеди прошли как в тумане. Конвейер человеческого распада. Молодой, бледный паренёк, ограбивший склад в порту и забивший до смерти случайного сторожа, мелко дрожал и умолял передать письмо матери. Я монотонно читал над его стриженой головой псалмы, внутри не ощущая ничего, кроме долга. Вторым был закоренелый налётчик с перебитым носом и синими татуировками на пальцах. Этот вообще не раскаивался, цинично плевал на цементный пол и хмыкал на словах о божественном милосердии.       Так пролетел целый день. И вот, последним в списке значилось имя, от которого у меня перехватило дыхание.       Но Чжиук. Родом из Мугёна.       Легенда или страшилка, называйте как хотите.       Когда конвоиры ввели мужчину, я невольно сжал кулаки под полами кауна так сильно, что ногти вонзились в кожу. Ему было далеко за пятьдесят. Иссохший, сутулый старик с землистым лицом и глубокими, как шрамы, морщинами. Чжиук сидел в тюрьме уже двадцать восемь лет — дольше, чем я вообще жил на этом свете. Но его история витала в воздухе деревни до сих пор.       Заключённый тяжело опустился на железный стул по другую сторону стола, кандалы на щиколотках звякнули с противным эхом. Я посмотрел в глаза напротив и похолодел: в выцветших, покрытых катарактой зрачках застыла безысходность.       — Приветствую вас, Но Чжиук, — захрипел, разглаживая дрожащими пальцами Библию. — Я новый пастор Мугёна. Приехал исповедовать вас по запросу Нохве.       При слове «Мугён» старик вздрогнул. Его искорёженные многолетним трудом пальцы поскребли по металлической столешнице.       — Новый пастор... молодой… — тембр звучал так, словно камни тёрлись друг о друга в сухом колодце.       — Намджун... Намджун, значит, окончательно всё? Оставил паству?       — Дамним-мокса умер, — ответил я, тихо. Тревога ворочалась в груди жирным, склизким гадом, перекрывая кислород. — Господин Но, двадцать восемь лет назад вы совершили страшное преступление. Вырезали семью одного из старост Данхве. Его самого, жену и двух маленьких дочерей. Покайтесь перед Богом в очередной раз, пока есть такая возможность.       Старик вскинул голову:       — Я не убивал их, мокса-ним, — безжизненно выдохнул узник. — То есть... мои руки держали топор. Но это был не я.       Кожа на затылке мгновенно натянулась, и я за секунду превратился из служителем церкви в следователя.       — Что вы помните о той ночи? — спросил шёпотом, забыв про правила, про надзирателя за стеклом, про канон пресвитерии.       — Ничего не помню, пастор. Клянусь Богом, ничего, — Чжиук наклонился и цепи натянулись со звоном. — В тот вечер ехал на велосипеде домой с рисового чека. А в следующую секунду на меня обрушилась тьма. Провал. Очнулся уже внутри дома старосты, посреди гостиной. В руке — окровавленный топор. Комната в багровых реках... Всё рассказал полиции тогда, ни слова не утаив, но мне никто не поверил. Очень раскаиваюсь за то, чего даже не могу вспомнить, и жду кары Господа тихо и послушно каждый день.       Я задумался. За такое жестокое четверное убийство Но Чжиука должны были повесить. В Корее тогда смертная казнь применялась судами первой инстанции активно и без разбора. Суд вынес смертный приговор через повешение — это все знали.       В таком случае, почему он до сих пор жив?       Чжиук горько, беззубо таращился в серую стену, и на изувеченном лице проступило подобие благоговения.       Словно прочитав мои мысли, мужчина сказал:       — До меня долетали тюремные сплетни от надзирателей. Говорили, мокса-ним Ким Намджун лично приезжал после суда в тюрьму, и закрывался в кабинете с начальником управы. В итоге... судья заменил смертный приговор на пожизненное заключение.       Взгляд машинально скользнул по строчкам восемьдесят седьмого псалма.       Господин Но резко замолчал, а зрачки сузились, намертво впиваясь в моё запястье. Из-под широкого рукава чёрного кауна случайно выбился край плетёного браслета.       Чжиук вдруг прерывисто вдохнул носом воздух, точь-в-точь как Чонгук. Он вылупился на разноцветные нитки с диким, первобытным ужасом. В следующую секунду тело заключённого свело жуткой судорогой, его затрясло на железном стуле, а рот толчками вытолкнул сгустки белой пены. Старик забился в конвульсиях, цепи бешено загремели по полу.       Конвоиры ворвались в комнату, грубо хватая Чжиука за плечи и волоча того к выходу, к медицинскому блоку. Мужчина упирался грязными ботинками в цемент, кандалы страшно грохотали, а он, изгибаясь всем телом, продолжал истошно вопить мне в лицо, захлёбываясь кровавой пеной:       — Пастор Ким! Пастор Ки…       Железная дверь захлопнулась оборвав крик на полуслове.

***

      Всю дорогу до Мугёна я молчал. Сидел неподвижно, тупо уставившись перед собой, и даже не смог ничего рассказывать Минхо. Страх перед тем, что скрывалось в нашей деревне, стал твёрдым как камень.       Мы ехали в Тэгу исповедовать осуждённых грешников, но казнили по итогу… Меня.

«Посему и поступлю с яростью; не пожалеет око Моё, и не помилую»

— Книга пророка Иезекииля, 8:18