Gwisin

Земля откроет кровь, пролитую на ней, и сокроет убитых своих.

— Книга пророка Исаии 26:21

      Книжный переплёт отпечатался на щеке болезненным, ноющим клеймом. Распахнул глаза, судорожно хватая ртом сырой воздух, словно меня только что выдернули из ледяной воды.       Кабинет покойного дамним-мокса тонул в глухом, предрассветном сумраке. Настольная лампа давно погасла, оставив после себя лишь едкий запах горелой проводки и остывшего масла, а часы на стене показывали ровно четыре утра.       Ноябрьский холод беспрепятственно пробирался под тяжёлый каун, но под ним рубашка на спине насквозь пропотела.       Сердце колотилось о рёбра, и в ушах всё ещё стоял сочный треск рвущегося каната. В моём сне, столь осязаемом, что пальцы до сих пор помнили гладкость лакированного церковного дерева, я заходил в главный зал ебэдана. Шагал по центральному проходу между рядами скамей, запрокинув голову к куполу, и в эту секунду прямо оттуда, с потолочной балки, вниз срывалось тело. Ким Намджун падал на пол с глухим, костедробительным стуком, путаясь в собственном окровавленном облачении, а его мёртвый взгляд уставился прямо на меня.       С силой потряс головой, прогоняя липкие остатки кошмара. Сонливую одурь сдуло в одно мгновение. Я торопливо вырвал чистый лист из канцелярского блокнота и, едва попадая по бумаге прыгающим грифелем карандаша, размашисто набросал записку для помощника:       «Бу-мокса Им, утреннее служение в ближайшие дни и приём прошений оставляю на вас. Вынужден лично контролировать бригаду электриков в своём доме».       Взглянул на массивную Церковную Книгу Регистрации, лежащую на столе. Везти её с собой сейчас не было никакого смысла. Аккуратно задвинул кожаный фолиант в самый дальний ящик массивного дубового стола, запер его на замок, а в кулак сгрёб только связку ключей от дома Намджуна, которую Им Пёнхо оставил накануне.       Коридоры прихода встретили могильным безмолвием. Я скользнул к кабинету бу-мокса, сунул листок под дверь и вылетел на улицу.

***

      Мугён в четыре часа утра казался вымершим, погребённым под слоем извести. Плотный, похожий на прокисшее молоко туман затаился между деревьями, притираясь к самой земле. Свет фар служебного седана пробивал эту серую взвесь с огромным трудом, выхватывая из темноты лишь пару метров разбитой колеи перед капотом. Дорогу развезло от ночной сырости; колёса то и дело пробуксовывали на глинистых поворотах, мотор ревел, выбрасывая клубы пара, а в моей груди глухими ударами отдавался бешеный невроз.       На съезде к старым рисовым чекам машина внезапно вильнула. Я резко ударил по тормозам. Седан тяжело повело юзом, и он заглох в полуметре от глубокого кювета. Посреди раскисшей от грязи дороги кто-то стоял, и я замер, вцепившись в рулевое колесо до хруста в суставах.       Дворники со скрипом размазывали воду по лобовому стеклу. Из серого марева медленно соткался силуэт.       Ом Дарым.       Прихожанин, чьё лицо я смутно помнил по воскресным литургиям. Старик был в одной исподней рубахе, которая тряпкой липла к его худому телу. Руки опущены вдоль туловища, а голова неестественно запрокинута вверх.       Дарым не шевелился и не пытался уйти с дороги. Он ловил ртом туман, словно задыхающаяся на берегу рыба.       — Совсем с ума сошёл… — прошептал я пересохшими губами, чувствуя, как по спине пробежал озноб.       Коротко нажал на клаксон. Резкий, пронзительный звук разрезал ночную тишину, эхом покатившись по сосновому бору. Любой нормальный человек подпрыгнул бы на месте. Но старик даже не шелохнулся, лишь медленно опустил голову.       Свет фар ударил прихожанину прямо в лицо, и у меня перехватило дыхание: глаза широко распахнуты, неподвижные, похожие на стекло.       Дарым сделал шаг в сторону, освобождая проезд, и снова замер, уставившись слепым взором в пустоту перед собой. Я рванул рычаг коробки передач, вдавил педаль газа в пол и проскочил мимо, замечая, как колёса швыряют комья грязи в босые ноги мирянина.       Мозг судорожно пытался найти объяснение моему побегу, но не смог.

***

      Когда машина наконец остановилась у крыльца моего дома, быстро выскочил из салона, забыв заглушить двигатель.       В гостиной царил полумрак.       Я миновал прихожую, осторожно оглядываясь вокруг. Сняв пальто, подошёл к лестнице и, повернувшись, резко отшатнулся, едва не вскрикнув от неожиданности.       На третьей ступени, сжавшись в тесный комок, сидел Чонгук. Пальцы юноши нервно, без остановки перебирали разноцветные нити браслета на запястье.       Чонгук, повёрнутый к стене, монотонно нашёптывал что-то. На мгновение показалось, что это псалом, но когда я приблизился, то удивлённо захлопал ресницами.       — Сосна к сосне, иголка к игле... Кто честен с землёй, тот не будет в золе. Раз, два, три...       Весь рационализм осыпался прахом. Это была не библейская цитата, а присказка-считалочка, которую покойный дамним-мокса бубнил себе под нос исключительно в моменты глубочайшего душевного кризиса, когда думал, что его никто не слышит. Об этой дурацкой привычке знали единицы.       Вдруг юноша глубоко вздохнул и его плечо слегка двинулось.       — Гук... — я закашлялся, прижимая ладонь к воротнику рубашки. — Прости, что так задержался. Бумаг оказалось слишком много.       Чонгук поднял голову. В полумраке я заметил, как на обычно бледных, почти прозрачных щеках проступил едва уловимый румянец. Губы зашевелились, с трудом ворочая непослушным языком и выталкивая хриплые звуки. Говорил юноша непривычно быстро:       — Чимин уехал. Домой.       Я нахмурился, всматриваясь в растерянные, бегающие зрачки:       — Как уехал? Обещал остаться до утра.       — Он проснулся, — Чонгук на мгновение запнулся, брови страдальчески съехались к переносице. — Посреди ночи. Зашёл в комнату. Говорил... очень тревожно на душе. Сказал, быстро съездит, проверит, всё ли в порядке с папой, и сразу вернётся. Но его нет... уже больше двух часов.       До дома Паков — от силы пятнадцать минут езды.       Меня пронзило острое чувство вины, ведь не поехал к Чимину раньше, зная, что отец слабеет с каждым днём.       — Проклятье... — тихо выругался, взъерошив пятернёй волосы. — Гук, мне нужно отправиться к Чимину. Проверить, что случилось. Ты сможешь побыть один ещё немного? Я вернусь так быстро, как только смогу.       Чонгук безучастно повёл бровью.       — Конечно, — обронил парень, едва ворочая непослушным языком, и снова уткнулся подбородком в колени. — Мне всё равно... нельзя никуда выходить.       Прозвучало так, словно парнишка хотел отправиться со мной, но лучше не рисковать.

***

      Запах горя и тлена ударил в лицо ещё на пороге — приторная смесь гнилой плоти, камфоры, пота и мочи.       Никаких врачей в доме не было. Старший Пак не воспринимал традиционную медицину, истошно доказывая, что доктора — бесы в халатах, присланные осквернить его веру перед встречей с Господом. Он эгоистично предпочёл умереть в собственной постели.       Чимин встретил молча. От привычной мягкой иронии не осталось и следа. Друг казался высеченным из известняка, а рука, державшая догорающую сигарету, мелко дрожала, стряхивая пепел прямо на дощатый пол.       Из глубины коридора долетел жуткий, утробный звук — не то звериный рык, не то протяжный, булькающий вой, от которого волоски на моих предплечьях встали дыбом.       — Он не может умереть, Тэ, — глухо произнёс Чимин. — Ждёт отпущения грехов.       Я кивнул, прошёл в гостиную, ощущая, как стыд выжигает грудь изнутри. Госпожа Пак, осунувшаяся, с повязанным по самые брови чёрным траурным платком, вдруг резко выпрямилась. На её фартуке виднелись свежие бурые пятна.       — Чимин, прости... — взмолился я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я должен был…       Чимин даже не повернул головы. Мои извинения разбились о его равнодушие, ибо там, где человек разделяет агонию родственника, любые оправдания теряют всякий смысл.       — Идите к нему, пастор Ким, — тихо произнесла госпожа Пак, указав на приоткрытую дверь спальни. Пусть эти страдания закончатся.

***

      В комнате умирающего реальность окончательно накренилась. На узкой кровати, утопая в ворохе простыней, лежало то, что ещё недавно было крепким главой семейства. Рак превратил некогда крупного мужчину в обтянутый кожей скелет. Живот неестественно раздут, сквозь провалившуюся грудную клетку отчётливо читался контур рёбер, а изо рта вместе с каждым хриплым выдохом вылетала розовая пена.       Чтобы облегчить муки умирающего в терминальной стадии, когда больной наотрез отказывается от наркотических анальгетиков, у пастора остаётся лишь одно средство — психологический и духовный перелом. Прочитать молитву на исход души и помазать лоб прихожанина священным маслом.       Я приблизился к постели, так и не успев снять служебный каун, длинное чёрное облачение тяжёлыми складками обрушилось на доски пола.       Стоило опуститься на край матраса, как господин Пак совершил рывок. Костлявая, иссохшая рука взметнулась вверх и мёртвой хваткой вцепилась в плотную ткань на моей груди. Сила в умирающем теле была пугающей, безумной. Он потянул меня к себе, обдавая тухлым, гнилостным дыханием.       — Реки... — Захрипел отец Чимина, и голос, сорванный днями криков, перешёл в свистящий, леденящий шёпот. — Реки крови сквозь алтарь текут... Вода в колодцах чёрная, как дёготь...       Где-то подобное уже слышал. В предсмертных мучениях госпожи Кан.       С трудом разжав чужую хватку, нащупал в кармане флакон с елеем, который всегда носил с собой. Масло пролилось на простыню, смешиваясь со сладковатым запахом тлена.       Надавил большим пальцем на горячий лоб Джебома, выводя крест, и громко заговорил, перекрывая хрипы, вытаскивая из памяти корейские пресвитерианские догмы об абсолютном прощении паствы.       — Властью, данной мне Церковью и Господом Иисусом Христом, снимаю с тебя бремя земное! — голос вибрировал, срываясь на крик. — Отпускаю грехи твои, ведомые и неведомые, совершённые в Мугёне и за его пределами, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Иди с миром, раб Божий! Кровь Христа очищает тебя.       Мужчина вздрогнул, выплюнув сгусток тёмной крови прямо на рукав моего кауна, а потом, с влажным клокотанием втянул в себя воздух, но выдохнуть не сумел.       Пак Джебом умер.       Я поднялся и притворив за собой дверь спальни, вернулся в гостиную. Рукав кауна понизу насквозь пропитался чужой кровью, и неприятно прилипал. Чимин так и сидел на краю стула, рассматривая пол, а его мать застыла у окна, комкая в кулаке край фартука.       Они всё поняли по моему лицу ещё до того, как открыл рот. Ужасный, давящий вой, терзавший этот дом, прекратился, и воцарившаяся тишина оглушала сильнее грозы.       — Господин Пак скончался.       Мать друга не закричала. Она как-то надрывно, сипло выдохнула, словно из неё разом выпустили весь воздух, и осела на колени прямо там, у подоконника. Чимин не пошевелился. Ни одной слезы, ни единого лишнего движения — только побелевшие костяшки пальцев, впившихся в собственные колени, выдавали то, как глубоко внутри него сейчас разрушился мир.       Госпожа Пак подползла к сыну, хватаясь за полы его куртки, утыкаясь лицом в бедро, и вот тогда гостиную затопило женским, захлебывающимся плачем.       Чимин положил ладонь женщине на голову, бережно поглаживая, но взгляд при этом оставался пустым, направленным сквозь меня.       — С похоронами лучше не затягивать, — тихо сказал, подавляя подступившую к горлу тошноту. — Ноябрь сырой, в доме душно. Нужно сделать всё быстро.       — Мы сделаем так, как ты скажешь, Тэ, — прошептал Чимин. — Я впервые хороню кого-то из родных. Не знаю, за что хвататься. А мама... Сам видишь, сейчас не в состоянии принимать решения. Кому звонить? Что нужно делать?       Я видел смерть слишком часто, чтобы позволить эмоциям взять верх над обязанностями. Пасторский долг требовал холодного алгоритма.       — Для начала нужно подготовить тело к погребению, — подошёл ближе, мягко, но настойчиво отстраняя госпожу Пак от друга, помогая ей подняться на стул. — Обмыванием займутся женщины из общины. Отправлю весточку старостам прихода, они пришлют трёх вдов. По пресвитерианскому обычаю Мугёна, к покойнику не должны прикасаться кровные родственники, чтобы не привязывать его душу к дому. Женщины омоют тело тёплой водой с добавлением сушёной полыни — это очистит плоть от следов болезни и запаха.       Госпожа Пак согласно, мелко закивала, утирая слёзы краем фартука.       — Затем они оденут господина Пака в праздничный костюм, — продолжал я. — Руки скрестят на груди, свяжут запястья шёлковой нитью. К полудню привезут гроб. Надо успеть провести заупокойную литургию до того, как туман снова спустится на чеки. Чимин, ты слышишь? Собери документы. Мне нужны даты для церковной метрики.       Брюнет коротко кивнул.       — Хорошо, пастор Ким, — ответил он, официально и отстранённо, словно мы были не знакомы. — Всё сделаю.       Попрощавшись, вышел на крыльцо, чувствуя, как ветер мгновенно бьёт по щекам и только тогда горячие слёзы обожгли кожу.

***

      Обратная дорога превратилась в вязкий кошмар. Туман сгустился до такой степени, что мир за лобовым стеклом седана окончательно перестал существовать, превратившись в серую вату.       Вёл машину мимо того самого места на съезде, надеясь, что сумасшедший прихожанин уже убрался. Но Ом Дарым всё ещё находился там. Когда седан поравнялся с ним, старик вдруг резко вскинул руки к небу и истошно, во всю мощь лёгких заорал.       Звуки, вылетавшие из горла, были не корейской речью. Латынь. Древняя, безупречно структурированная заупокойная формула, которую этот неграмотный деревенщина не мог знать. Глава из Откровения Иоанна Богослова. Текст о саранче, выходящей из дыма бездны.       Резко нажал на тормоз, намереваясь выскочить из салона и силой затащить несчастного на заднее сиденье, чтобы отвезти домой.       Стоило машине замереть, как искаженное, жёлтое лицо старика в секунду оказалось прямо в проёме приоткрытого наполовину водительского окна.       От неожиданности меня шатнуло вправо, и практически положило на пассажирское кресло.       Дарым выл, челюсть ходила ходуном, открываясь всё шире, пока суставы не хрустнули, разрывая кожу в углах губ. Из беззубого рта, заглушая слова, вырвалась жужжащая стая и чёрная туча хлынула в салон.       Наказание аммореев.       Ветхий Завет часто сравнивает врагов, Божий гнев или бесов с роем пчёл или шершней, которые жалят грешников.       С криком ужаса я вывалился из машины через пассажирскую дверь, рухнул на раскисшую глину и принялся лихорадочно, в слепой истерике отмахиваться руками от невидимых жал, раздирая ногтями собственное лицо и шею. Меня трясло в безумном припадке паники.       Но…       Через секунду всё стихло.       Посреди размытой дороги — ни души.       Прихожанин исчез. В воздухе остался только слабый, едва уловимый запах мёда и полыни, смешанный с сыростью чеков. Ноги тряслись так, что едва смог подняться. Внутри всё клокотало, кололось и тряслось.       Я схожу с ума.       — Чёрт бы тебя побрал! — в исступлении зашипел в пустоту, сжимая кулаки, как вдруг перед глазами вспыхнуло бледное лицо Чонгука… Его нельзя оставлять одного так надолго. Эта мысль подействовала словно ледяной душ. Ковыляя, вернулся в машину, рванул рычаг коробки передач и долетел до собственного дома за считанные минуты, выжимая из мотора последние силы.

***

      Седан затормозил у крыльца с жутким заносом. Я выскочил наружу, взбежал по ступеням и остановился перед дверью. На пороге, вывернув обломанные перья, лежал мёртвый ворон. На белой деревянной поверхности виднелся отчётливый жирный багровый след.       Пространство сместилось. Лес за спиной перестал шуметь. Я обернулся, но вместо сосновых вершин и серого тумана Мугёна взгляд упёрся в массивные дубовые панели. До боли знакомый, залитый мягким светом кабинет Ким Намджуна. Его глубокий, бархатный, уверенный голос прозвучал прямо у меня над ухом, заставляя волосы на затылке зашевелиться:       «В Сеуле тебя ждет совсем другое будущее, Тэ.»       Внутри поднялась мощная, бунтующая волна. Послать всё к чёрту прямо сейчас. Собрать вещи, оставить приход Пёнхо, и уехать назад в столицу. Но логика, холодная и беспощадная, мгновенно двинула под дых. Обнаруженные махинации в бухгалтерии, не дадут уйти с чистой совестью. А Чонгук? Как я могу оставить этого беззащитного юношу?       И было ещё кое-что.       Архитектурные чертежи ебэдана, которые переписали. Масштабные пропорции несущих стен молитвенного зала не сходились с внешней толщиной фундамента здания, разница составляла почти полтора метра «пустого» пространства. Штриховка вентиляционных шахт на кальке обрывалась искусственно, а толщина тушевых линий на плане фундамента выдавала свежую доработку поверх старой бумаги. На планах не было обозначено ни подвала, ни погреба, хотя логически я понимал: в период войны это стопроцентно служило бомбоубежищем. Зачем умышленно стирать чертежи? Чтобы спрятать то, что там происходило?       Или спрятать Чонгука?       Не смогу уехать. Не смогу, пока не заручусь поддержкой проверенного лица из органов. Человека, который сможет раскрутить клубок, ведь это его работа.       Мин Юнги.       Перешагнув через птицу, я решительно толкнул дверь и вошёл в дом. Стараясь не вспоминать то, что произошло по дороге.       Заставил себя не оглядываться назад. Не искать объяснения тому, чему не могло быть объяснения.       Слишком много событий вокруг, которым я, как человек веры и разума, не хотел давать названия.       Я привык искать правду не в знамениях, а в людях.

***

      Холодная вода в душе не принесла облегчения. Я стоял под тугими струями, опершись локтем о холодный белый кафель, и с остервенением скрёб кожу грубой мочалкой, пытаясь смыть приторный, въевшийся запах тлена.       Смерть господина Пака выжгла до основания. Я знал Джебома с самого детства. Помнил, как он, крепкий и громогласный, привозил нам с Чимином сладкие рисовые лепёшки с рынка, как ругал нас за воровство яблок в соседском саду, как тяжело и гордо хлопал по плечу, когда я уезжал учиться в Сеул. И во что его превратил рак?…       Выйдя из ванной, даже не стал полностью одеваться — просто натянул домашние штаны. Ноги были ватными, мозг отказывался соображать, прокручивая предсмертные слова покойного.       Абсолютно необдуманно, ведомый желанием спрятаться от всего мира, я двинулся по коридору и остановился в родительской спальне.       На широкой кровати, свернувшись калачиком под одеялом дремал Чонгук.       Не отдавая себе отчёта в том, что делаю, нарушая все мыслимые пасторские обеты, догмы пресвитерианской церкви и границы разумного, я забрался в постель. Лёг сзади, беспрепятственно прижавшись всем телом к чужой спине. Мои колени послушно уткнулись в изгиб ног Чонгука, а лицом я зарылся в его открытую шею, чуть ниже затылка.       От парня веяло запахом чистого постельного белья, прохладой и тем самым неуловимым «домом», который заставлял моё неуёмное сердце замедлить свой бег. Зажмурился, впитывая живое тепло, ощущая, как стальные тиски внутри наконец разжимаются, выпуская боль.       Тишину спальни нарушил едва слышный шорох — Чонгук не повернулся, но его тело под одеялом заметно подобралось, откликаясь на моё присутствие. Я вздрогнул, когда до ушей долетел хриплый, глубокий голос.       Юноша заговорил ровно и чётко:       — В жизни будет ещё много страданий. Ты не можешь быть пастором только тогда, когда легко.       Даже перестал дышать от удивления, а ладонь Чонгука под одеялом накрыла мои пальцы, крепко и плотно прижимая их к своей груди, где ровно бился его собственный пульс.