Vade retro

Земля Афродиты

      Гр-ка Орлова       Прихожу в клуб. Возле ресепшена ощущается шлейф «Black Afgano» — надеюсь, это не мой сегодняшний папик благоухает, как когда-то Ромео, а то получится двойной инцест: мне ведь нужно играть роль его мамаши. Из коридора, стуча каблуками, появляется Ника:       — Приветики!       — Салют! Кто тут у тебя каннабисом надушился?       — Ты тоже почувствовала? Человек явно хорошо расслабился, — она многозначительно поводит бровями и трогает указательным пальцем одну из розовых роз в огромном букете, который стоит в хрустальной вазе на стойке.       — Да это духи такие — селективный парфюм с выкрутасами.       — Ааа, — в голосе Ники звучит разочарование.       — А что за товарищ? Не мой клиент?       — Из издательства юноша. Костюм забирал. Твой ещё не приходил.       Неужели к нам залетал шальной ангел?       — Понятно. Ну что, где там мой боекомплект?       Ника протягивает мне номерок и листок с инструкциями, хотя я помню их наизусть: «Никаких острых предметов. Не разговаривать с клиентом до и после действа. Во время спектакля произносить только те фразы, которые предусмотрены сценарием. В случае любых непредвиденных обстоятельств немедленно нажать на кнопку вызова охраны, закрепленную на клипсе под одеждой». В общем, никакой самодеятельности и полета фантазии.       — Ни пуха, Жанчик! — с улыбкой говорит Ника, глядя на меня, а затем берет в руки издавший вибрацию смартфон, снова улыбается — уже не мне, а экрану — и поправляет волосы.       — К черту.       Забираю из костюмерной свой костюм: изумрудное приталенное платье средней длины с круглым воротничком и тонким поясом, жемчужные бусы, завязанные в узел, босоножки на деревянной танкетке, косметику в прозрачном пакете и файл с фейс-чартом. Перехожу по крытому переходу в другой флигель и отправляюсь в гримерку переодеваться и краситься. Макияж сегодня простой: ярко-синие тени с густой подводкой вокруг глаз, рассыпчатая пудра, морковные губы. Убираю излишки помады в уголках рта пальцем и вытираю его о салфетку. Расплетаю свою французскую косу, распускаю волосы по плечам и несколько раз прохожусь по ним расческой — сегодня без укладки. Не забыть бы слова, которые включили в последний момент. Поначалу заказчик говорил, что ему достаточно одной лишь песни, но в итоге принес еще и текст. Текст — конечно, слишком громкое название для двух реплик, но мне это на руку — меньше запоминать.       Выглядываю из-за кулис на сцену: декорации оформлены с безвкусной пышностью — папик-толстосум просил, чтоб было побогаче, изящество его не волнует. Интересно, что там у него произошло с его мамашей? Столько развелось этих мужиков, которые никак не могут забыть детские обиды. Женщину-психолога сейчас днем с огнём не сыщешь, вот и таскаются к нам — сценки разыгрывать. И ведь я же ему наверняка в дочери гожусь.       Над сценой загорается свет, а из динамиков начинает доноситься плеск волн. Ваш выход, Электра. Где же мой папик?       Хор девушек:       По синему морю, к зеленой земле       Плыву я на белом своем корабле,       На белом своем корабле, на белом своем корабле.       Меня не пугают ни волны, ни ветер, —       Плыву я к единственной маме на свете.       Плыву я сквозь волны и ветер       К единственной маме на свете.       Толстосум в коротких штанишках на подтяжках и матросской бескозырке с ленточками выезжает на середину сцены на огромной бутафорской льдине и несколько раз прикладывает к глазу золоченую подзорную трубу, направляя её в разные стороны.       Хор девушек:       Пусть мама услышит,       Пусть мама придет,       Пусть мама меня непременно найдет!       Хищный глаз трубы устремляется прямо на меня — это условный знак. Я развожу руки в стороны: «Малыш, я здесь! Давай я возьму тебя на руки, мальчик мой дорогой!» Толстосум роняет трубу, неуклюже слезает со своей льдины, бежит ко мне, падает в мои объятья, чуть не сбивая меня с ног, и начинает сотрясаться в рыданьях: «Мама, мамочка!!!» Я обнимаю его, глажу по лысеющей голове, с которой слетела бескозырка, и чувствую, как по щеке у меня ползет непредусмотренная сценарием горячая змейка. «Мама, мама, мама...» «Я здесь, сынок, я здесь. Я нашлась и больше не уйду».       Хор девушек:       Ведь так не должно быть на свете,       Чтоб были потеряны...       Верхний свет гаснет — я могу уходить со сцены. Папик всё еще лежит у меня на груди — заснул, что ли? Забавно — мы как будто с ним в клинче. Так и тянет надавать ему по рёбрам, но это будет нарушением правил во всех смыслах. Кто-то из хористок приносит мне три большие подушки и я перекладываю на них заплаканного Мамонтенка, который и весит, по ощущениям, не меньше центнера — супертяж. Интересно, ему-то полегчало?       Уютный полумрак закулисья принимает меня в свои объятья и провожает по коридору до гримерки. Отражение в зеркале всё еще показывает не меня, а какую-то женщину из семидесятых, которая, судя по фасону и ткани платья, шила свои наряды у портнихи. Мама и ба рассказывали, что в магазинах одежды тогда продавали всё однотипное и из совсем дешевых тканей. Если вдуматься, с тех пор мало что изменилось.       Ватные диски и молочко для снятия макияжа возвращают мне мое лицо. Мне нравится эта работа — да, на заказ, но всё равно ведь интересно. Но я ее при этом стыжусь, считаю себя продажной и вешаю всем, кроме Кати, лапшу про официантку в ночном клубе. Катюха говорит, что все люди продают себя — мозги или руки — но мне кажется, что я продаю именно тело, из которого я убираю на время спектакля свою душу и позволяю наполнить себя чужой. Есть, конечно, в этом самоотречении и что-то приятное, запретное — изгоняешь себя из себя. Как дьявола.       Заплетаю волосы в косу и перехватываю кончик чёрной резинкой. А затылок уже можно подбривать — оброс... Быстро переодеваюсь, возвращаюсь в офисную часть здания, ощущаю незнакомый мне аромат фиалки и сталкиваюсь в коридоре возле ресепшена с Евой.       Ева... Невысокая женщина чуть за сорок со светлыми в рыжину волосами, которые вьются, точно маленькие змейки. Спокойная и уверенная в себе. Одета сегодня в идеально сидящую на покатых бедрах юбку цвета брусники, такого же цвета укороченный пиджак и светло-розовую шелковую блузку — одна из жемчужных пуговиц на ней застегнута неправильно, будто наспех... Наверное, утро у неё началось хорошо. Ева сминает белый пакетик с веревочными ручками и просит меня выкинуть его в мусорное ведро. Значит, к нам таки заявлялся тот самый надушенный каннабисом небожитель, которого я видела в метро.       Ева... Умная и явно со связями — никогда ни о чем не просит, а только требует приказным тоном. Но со мной она обходительна и даже ласкова, потому что я умею совмещать две должности-функции — писать сценарии действ и играть роли в спектаклях.       В общей сложности из-под моего пера появилось где-то около пятидесяти скриптов и в половине из них у меня были роли. Четыре индивидуальных спектакля в месяц и пять-шесть корпоративов, иногда больше. Разумеется, перед каждым действом несколько раз всё тщательно репетируем.       Ева всегда приходит на последний генеральный прогон: проверяет, смотрит, оценивает. Иногда мне кажется, что она сама была бы не прочь побывать на сцене — уж очень жадно она смотрит на нее. Или, может, на меня? И ведь я в сущности почти ничего не знаю про Еву, не знаю даже, замужем она или нет, и кто расстегивает неизменно шелковые блузки на ее груди четвертого размера... Зато Ника точно знает — она всё про всех знает.       Отправляюсь в банкетный зал проверить, как установили декорации для сегодняшней хэллоуинской вечеринки.       Скелетов, конечно, нарядили в доспехи черт те как — латные бригантины повесили задом наперед. Исправляю недочет и как следует затягиваю на костяных парнях кожаные ремешки. Кто бы мог подумать, что знания, полученные во время занятий исторической реконструкцией, пригодятся мне в жизни больше, чем институтские лекции по какому-нибудь рудноформационному анализу. Забавно, конечно, что я магистр. Есть Магистр Тевтонского Ордена, а есть магистр геологии — слово одно и то же, но какой контраст смыслов. Хотя, получается, что я Магистр Земли... Как аватар Киоши из «Легенды об Аанге». Не так уж плохо, если вдуматься.       Дым-машины на местах и исправны. Лодка тоже работает. Пересчитываю кубки — вроде все на месте и доехали в целости и сохранности. А вот с набивными летучими мышами дело швах — зверь мелкий и вялый, на некоторых тушках дырки и из них торчит белый синтепух. И с материалом беда — заказывали бархатных черных мышей, а привезли нам темно-коричневых из искусственного шелка да еще и линялых (и, конечно, только в последний день). Надо как-то выходить из положения... У пластиковой фигуры Панночки, сидящей в гробу, развалился венок (он на проволоке и я легко восстанавливаю его целостность). В одном глазу у черепа коня вещего Олега перегорела светодиодная лампочка, та же беда приключилась с тремя мексиканскими расписными черепами и с черепом в руках у пластиковой богини Кали. Такой интернационал нечисти захотел сам заказчик — владелец известного книжного издательства «Памятник», большой любитель эклектики и наш постоянный клиент. А за лампочками придется после обеда бежать в магазин автозапчастей, который тут неподалёку — во дворах. С гирляндой-паутиной, к счастью, всё в порядке. Собираю самых драных летучих мышей — зашью матрасным швом — а тех, что целее, расположу в паутине и так прикрою их прокаженные тельца.       Захожу в костюмерную. Тут всё в порядке — костюмы мы на аутсорс не отдаем, ими занимаются наши девочки-костюмерши. Поправляю бирку с номером на костюме Убитого шотландского жениха (килт в красно-желтую клетку, хосы, жакет, сумка-спорран и белая рубашка, из которой торчит позолоченная рукоятка кинжала — ткань вокруг неё окрашена в очень реалистичный цвет венозной крови). А вот и мой любимчик — костюм Чумного Доктора: роскошный бархатный халат черного цвета, очень похожий на сутану, белая поддевочная сорочка в пол, черные кожаные перчатки, трость с серебристым набалдашником и черная вельветовая шапочка, к которой прикреплена полумаска с огромным клювом, напоминающим по форме клюв ворона — его поверхность расписана золотыми узорами. Расправляю на красавце пакет-чехол и бирку с номером “36”. За ним сегодня приедет ещё один папик — отправленный в опалу. А какой же костюм забрал каннабисовый ангел? Так-так-так... Не хватает Всадника без головы. Костюм там, конечно, специфический — сначала на пояс, как спасательный круг, надевается плюшевый серый в яблоко конь с дыркой посередине, а поверх него — чёрный камзол с серебряным позументом, который полностью закрывает голову. В верхней части камзола предусмотрены прорези для глаз и рта, закрытые вставками из сетчатой ткани — вылитая паранджа — крайне неудобное и совершенно лишённое элегантности облачение — не то что сутана и маска Чумного Доктора. И ведь костюмы эти ребята выбирали себе сами. Вот вроде бы двое мужиков, которым обычно пофиг на красоту и стиль, но у одного — вкус, а у другого — херня из дырявого коня. А ещё Nasomatto душится! В наше обманчивое время о человеке нельзя судить даже по его парфюму. А вот по одежке, получается, всё ещё можно.       Для меня тоже приготовлен костюм — на случай, если раздухарившиеся гости что-нибудь порушат в процессе веселья и нужно будет это что-то быстро поправить, не привлекая к себе внимание. Черное облачение палача для этих целей подходит просто идеально. Вот оно, висит в углу с биркой, на которой выведен красным номер “15”.       Тов. Говоров, претендент       — Ну что, товарищ мой, я прочитал рукопись... — Сказал Левицкий, откидываясь на спинку своего роскошного кожаного кресла.       — И каков твой вердикт, прокуратор? — я опустился на край кожаного дивана, который стоял ровно напротив его письменного стола.       — Роман изящен, как произведения Амадея и Фаберже вместе взятые. Но...       — И почему за панегириками всегда таится какое-то “но”, словно сложенные в трубочку губы Иуды. Так что же там?       — Понимаешь, никто ничего не поймет.       — Awesome! И что ты предлагаешь?       — Эээ, развернуть аллюзии, сделать намеки более очевидными. То, что лучше понимают, охотнее покупают.       — Да к черту продажи, Сережа!       — Нуу, товарищ мой, мы же не бессребреники...       — Но это разрушит атмосферу книги. Там нужна недосказанность — это ведь роман, а не учебное пособие. Какие есть альтернативы?       — Примечания и комментарии. Но предупреждаю: их мало кто читает.       — Понятно. Мне надо подумать. Сколько у меня есть времени? — спросил я, а он — принялся листать свой толстый ежедневник с золотым обрезом.       Я смотрел на его коротко стриженые черные с едва заметной проседью волосы, смуглое с резкими чертами лицо — от лица Иоанна Крестителя со знаменитой картины Иванова его отличал лишь цвет глаз и отсутствие усов и бороды, на месте которых проступала серебристая паутина небритости. Мне хотелось прикоснуться и ощутить кончиками пальцев контраст между мягкостью его волос и брутальной шероховатостью на его лице... Сколько ещё должен я томиться в ожидании крещения в мутно-серых водах Иордана твоих глаз?       — Шесть дней, — произнёс Левицкий. — Если откажешься, я умываю руки и ходатайствовать не буду. Про меня ещё со времён твоей повести думают, что я влюблённый дурак, который расхваливает молодого протеже.       — Это забавно.       — Что они так думают?       — Что прокуратор считает влюбленность дуростью.       — Ну, товарищ мой, я грубый корсар. Поэзия у нас в другой секции — за нее отвечает Васильев.       — Разделение труда?       — Распределение полномочий. Бодрые романы — моя епархия, вялые охи и вздохи в стихах — его, — он помахал в воздухе изумрудной брошюркой с золотой надписью «Шхуна любви: Поэтический сборник».       Верхние пуговицы его белоснежной рубашки, воротник которой выступал из v-образного выреза тонкого кашемирового пуловера цвета верблюжьей шерсти, были расстегнуты, оставляя его шею почти полностью обнаженной. Я ощутил явственную ноту шалфея и мне нестерпимо захотелось потрогать губами то место чуть пониже его уха, откуда она распространялась, а потом — сдаться в плен грубому корсару и уплыть с ним по водам Иордана на той самой шхуне прямиком в золотой закат.       — А если человек, как один мой друг, хочет и то, и другое? — осведомился я, кладя на колени сумку.       — Я бы посоветовал ему определиться с направлением.       — Хорошо: бодрые вздохи.       Он посмотрел на меня с интересом:       — Роман в стихах в русской литературе уже есть.       — Вот! И Александр Сергеевич не считал зазорным...       — Что позволено Юпитеру...       — А вот это уже некрасиво, прокуратор!       — Я пошутил.       — Мне обидно за моего друга.       — Ладно вам обижаться! Лучше напишите с другом примечания, что вам стоит? А там, может, и до правок дойдет... Хочешь, машинисточку к вам приставлю, чтоб она по клавишам стучала?       — Машинистку? Это и впрямь похоже на шутку...       — Что, место музы при Амадее уже занято? — он многозначительно повел бровями.       — Музе захотелось богатств земных и она променяла Амадея на Фаберже, — отозвался я, — А ты, говорят, тоже променял на кого-то своего Гиацинта...       — Наглая ложь. Место вакантно.       — Вот и у нас с другом.       — Ладно я, старый волк, подался в аскеты, но ты-то молод еще! Я в твоем возрасте... Неужели неохота?       — Ещё как охота...       Взгляни же на меня, аскет пустыни — се изнемогаю от жажды погружения...       — И чего же тебе охота? — он подпер голову правой рукой, на указательном пальце которой кокетливо сверкнул серебром массивный перстень-печатка, и с улыбкой посмотрел на меня, а я понял, что снова тону в его серых омутах, как тогда, полтора года назад.       — Мне охота занять вакантное место, — ответил я и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке.       — Амбициозный план, — он продолжал улыбаться, а его черные брови поднялись вверх.       — Не подхожу по экстерьеру?       — Этого я не сказал. Но я сказал тебе, что у меня без поэзии — одна бодрая проза жизни. Не все тонкие натуры выдерживают.       — Я хочу попробовать.       — Тест-драйв? — усмехнулся он, неторопливо снял свой перстень, а потом надел его обратно на палец.       — Цинично звучит.       — Это не цинизм, а здравый смысл: прежде чем покупать машину, нужно сесть за руль и покататься. Посмотреть, каков автомобиль в управлении, оценить мощность двигателя, плавность хода...       — За “ручник” подергать...       — Тоже важно. А то дернешь, а он того, не поднимается — огорчение.       — Да уж...       — Но с этим, насколько я понимаю, ни у кого из присутствующих проблем нет. У некоторых бодрость даже в переизбытке, — он улыбнулся, поднес палец к губам, словно призывая к молчанию, и многозначительно посмотрел на мою сумку.       — У одного из присутствующих проблема иного рода: он относится к числу желающих усидеть сразу на двух сиденьях. А у другого, как говорят, есть какое-то правило на этот счет... — сказал я.       — Из любого правила бывают исключения — всё зависит от человека, — он махнул рукой.       — Это обнадеживает, — отозвался я. И почему мне не пришло в голову завести с ним этот разговор полтора года назад? Может, не пришлось бы и на крышу подниматься...       — Да-да. Надежда — мой компас земной. Совет назначен на следующий четверг, и мне придется сказать, что примечания готовы, иначе... надежды нет, — он недоуменно развел руками.       — Хорошо, говори, что нужно.       Приказывай, аскет пустыни, а я буду тебе подчиняться.       Он стал барабанить пальцами по массивной деревянной столешнице. Интересно, твои пальцы сейчас теплые?       — Да... Вот еще что! — проговорил он после паузы. — Переиздание твоих «Четок» выйдет после Нового года. Те три опечатки поправили, текст сносок выровняли по левому краю, как ты хотел. С обложкой что делаем?       — А какие есть варианты?       — Можно полностью поменять, можно обрядить старую в супер-, — он передвинул изумрудную брошюрку на край стола.       — Что посоветуешь?       — Я не люблю супер-. Люди ее мнут и снимают — по факту остается только та обложка, которая на самОй книге.       Было бы супер, если бы ты прямо сейчас смял и снял все обложки с исстрадавшегося автора подлежащей переизданию книги...       — Я согласен с тобой, — сказал я вслух, расстегнул еще одну пуговицу на рубашке и плотнее прижал к коленям сумку. Он окинул меня взглядом, сомкнул ладони в почти молитвенном жесте и легонько коснулся губами указательного пальца на левой руке.       — Но если хочешь новую, тебе придется снова согласовывать свои идеи... с Олегом, — он опять развел руками и поднял брови, как будто общение с Олегом было делом малоприятным.       — Я готов.       Если бы ты знал, аскет пустыни, насколько я готов...       — Тогда я договорюсь с ним и сообщу тебе, когда нужно будет приехать, — он сделал запись в своем ежедневнике.       — Спасибо! — отозвался я и встал с дивана, стараясь, чтобы сумка висела у меня четко спереди ниже пояса.       — Всегда пожалуйста. К разговору о тест-драйве вернемся после совета. Я сейчас наберу тебе со своего личного номера, — он протянул руку к телефону. — Для связи удобнее использовать вотсап.       Телефон у меня в кармане завибрировал, я вытащил его, сбросил вызов и добавил в список контактов вожделенное «Сережа (личный)». Прощальное рукопожатие было особенно будоражащим: он протянул мне руку ладонью вверх, я положил свою руку поверх его, словно для поцелуя, а когда мы соприкоснулись ладонями, его средний палец попал мне на запястье, точно он проверял мой пульс. Внутри у меня всё защекотало — я почувствовал себя замком зажигания, в который вот-вот вставят ключ, и понял, что мне сейчас придется отправиться не в золотой закат, а в уборную.       Г-н Левицкий       И что это сейчас было? Он клеил меня прямо в кабинете, едва прикрыв свою бодрость сумкой, а под конец начал раздеваться. Ох и дерзкая пошла молодежь. Но красивый мальчик — ничего не скажешь. Даже жаль, что бисексуал, а то ведь можно и того... посерьезнее чего-нибудь организовать, чем просто это самое. Но и это самое с таким красавцем никому не помешает. Ладно, сегодня у меня планы на вечер есть, а с новым претендентом на вакантное место тогда действительно пообщаемся уже после совета. А вот договориться с Олегом по поводу обложки лучше сразу, тем более, что мне всё равно нужно напомнить ему о дедлайнах.       Спустившись на один этаж вниз, я прошёл по коридору, подошел к третьей по счету двери, постучался и дернул золоченую ручку — дверь оказалась заперта. Где искать живописца, я знал почти наверняка: он мог отправиться «снимать стресс» либо вниз, в курилку, либо прямиком в Эдем. Люди искусства из стрессов не вылезают — как вообще работать умудряются со столь тонкой душевной организацией... На первом этаже его не было и я поднялся в оранжерею на крыше. Зайдя под сень стеклянного купола, где во всю цвели огромные лимоны и апельсины в деревянных кадках, я сразу увидел Олега — он стоял почти в самом центре сада и протягивал кому-то большое жёлтое яблоко. Принимающую запретный плод сторону мне видно не было, зато было слышно — она громко всхлипывала в цитрусовых зарослях.       — Ну что ты, малах шэли... Зачем тебе этот грубый матрос? Ему ведь нужен только секс, — голос Олега звучал мягко, словно он разговаривал с ребенком. Всхлипывающий что-то пролепетал в ответ. — Не убивайся так... У тебя есть Клод. И есть твой друг. Мы — ценим твою душу, а не только красоту твоего тела...       Надеюсь, это не Василевс рыдает у него на груди среди лимонов. Хотя по части красоты тела он, конечно, сильно на любителя — Олегу вряд ли такие нравятся, а уж Клоду — и подавно. Что это, кстати, за француз? Или, может, прозвище...       — Я сейчас вернусь, малах шэли, — снова обратился к плачущему Олег, откинул с лица змеящуюся прядь своей огромной шевелюры и направился ко мне. Я протянул ему руку, он вяло пожал её, а потом спешно поправил клапан на кармане пиджака, который оттопыривался так, словно в нём лежал небольшой предмет квадратной формы. Хе-хе, рандеву я тебе подпортил.       — Что с последними двумя обложками, Олег?       — К понедельнику будут готовы, Сергей Матвеич.       — Добро. И... Васильев просил узнать про иллюстрации к «Шхуне».       — Это не раньше вторника. Сначала с обложками закончить надо.       — Добро.       — Ещё какие-то поручения? — Олег снова откинул с лица непослушную прядь и мельком взглянул на заросли цитронов, где плачущий ангел стал подкидывать в воздух яблоко.       — Хотел поручить тебе новую обложку, но вижу, что у тебя и так завал. Позже поговорим — там дело пока терпит.       — Славно.       — Удачи с... обложками.       — Лучше пожелайте сговорчивой музы.       — Желаю.       Мы снова пожали друг другу руки и он быстрым шагом направился обратно в эдемские кущи. Я помедлил у выхода, но вздыхающий по одержимому жаждой плоти матросу херувим так и остался скрыт от моих глаз среди блестящих зеленых листьев.       Когда я вернулся к своему кабинету, у двери меня дожидался Василевс.       — Сергей Матвеевич, приветствую! — его рукопожатие было крепким и уверенным.       — Рад видеть, Константин Константинович. Прошу в кабинет, чтоб на проходе не стоять.       Когда я отключил сигнализацию и мы расположились на диване, он первым делом спросил, что там с иллюстрациями. Получив от меня ответ про вторник, он со вздохом кивнул и закинул ногу на ноту.       — По шрифтам не смотрел ещё, Сережа?       — Глянул.       — Что скажешь?       — Возникло ощущение сумбура. Так и было задумано?       — Нет. Идея была создать нечто похожее на средневековый молитвенник — любовь как молитва, адресованная предмету сердца, — он взмахнул рукой, а затем приложил её к груди слева.       — Тогда оставляй свои буквицы, но используй везде один и тот же шрифт — с засечками. А лучше... попроси-ка у верстальщиков первоначальный вариант, который разрабатывали для «Четок экзорциста» — у них должен был остаться в коллекции. Там хороший шрифт, как раз подойдет.       — На тебя можно сослаться?       — Нужно. Шрифт делали по моей личной просьбе и раздавать его направо и налево они не станут. Если сегодня пойдешь к ним, я могу написать Васе.       — Да-да, я как раз собирался, если у них еще рабочий день не закончился.       — Они до семи сегодня, а не до восьми — на корпоратив отправляются.       — Буду иметь в виду, — задумчиво проговорил Василевс.       — И я бы сделал твердую обложку, — добавил я, открывая вотсап и набирая сообщение Васе.       — Если успеем, то сделаем... Как тебе эскизы иллюстраций?       — Эээ... Неплохо. Стилизация под гравюры в целом вписывается в эстетику средневекового молитвенника.       — Тебе всё же что-то не нравится... — Он сомкнул пальцы в замок на коленке.       — Златоусты мне твои не нравятся, Костя, — ответил я и положил смартфон на подлокотник дивана экраном вниз.       — Думаешь, мне они нравятся?       — Так ты же их отбирал.       — Ну, на безрыбье... Поэзия в упадке. Вообще вся сфера чувств в упадке.       — Твоим златоустам надо не чувствами заниматься, а работать над формой.       — И что же с ней не так?       — Не будем мудрствовать и посмотрим на два стихотворения в твоем сборнике: последнее и первое, — я протянул руку, взял со стола брошюрку и открыл её на предпоследней странице. — Финал у тебя отдан какой-то дамочке.       — Это псевдоним. И сей особе нельзя было отказать, — отозвался Василевс.       Уж не жена ли Потифара возжелала развлечься стихосложением? Хотя там вроде тяги к стихотворным формам раньше не наблюдалось — больше к накачиванию форм телесных.       — Пол не имеет принципиального значения — важен талант и усердие, — сказал я вслух. — Посмотрим навскидку на последнюю строфу данного опуса:       Брось спасательный взгляд мне, а лучше — спасательный жест,       Или позу спасения или спасения слово.       Мой Спаситель, сойди с отражённых в пучине небес       И меня исцели как совсем безнадежно больного.       — Образы хорошие и аллитерация приятная. Не знаю, к чему ты тут придрался, — откомментировал Василевс.       — Образы — да. “Поза спасения”, правда, вызывает у меня ассоциации лишь с удушающим захватом “Распятие”. А вот язык стихотворения таки применяет ко мне “Распятие” буквально. Взгляд действительно можно бросить слово — уже с натяжкой — бросают, скорее, фразу. Но брошенный жест и тем более поза — это за гранью разумного. А плеоназм “совсем безнадёжно”? Как будто можно быть не совсем безнадежно больным. В последней строке у дамочки вообще из-под юбки кое-чего высунулось — не иначе, в мазохистском предвкушении исцеления в той самой позе спасения.       — Ну, увлекся мальчик в порыве вдохновения — муза попутала.       — Вдохновение надо уметь обуздывать и облекать в подходящую форму. Словарь языковой сочетаемости для кого составляли?       — Ну, если автор заменит во второй строке “слово” на “фразу”, в последней строке ему останется срифмовать с ней только “заразу”.       — Или “проказу”, которая не только отлично вписывается в евангельский образный ряд, но еще и создаёт игру смыслов: кто же там — прокаженный или всего лишь проказник.       — Тонкий каламбур.       — Ага. А вот в стихотворении, которым открывается сборник, каламбур, наоборот, толстый и неуместный, — я отлистал книжку к началу, откинулся на спинку дивана и принялся читать вслух стих Леопольда про стояние у синагоги.       Василевс старательно изображал покерфейс, но когда я произнес фрикативное “г” в строчке про сладкий миг, его губы дрогнули и сложились в подобие улыбки.       — Мне продолжать? — осведомился я.       — Так я же читал это всё...       — И “сладкий мих” тебя не смутил?       — Что поделать, — он развел руками, — Поэзия в упадке.       — Она в упадке с твоего молчаливого согласия.       — А что я могу?       — Драть с этих златоустов три шкуры. Заставлять их дорабатывать свои вирши, трудиться, — я потряс открытым сборником в воздухе.       — Если я сорву с автора заключительного стихотворения хоть один волосок, — отозвался Василевс, снимая с лацкана пиджака ворсинку, — Меня самого потом обдерут не хуже Марсия.       — Так не все же неприкосновенные, как эта твоя псевдодамочка. Тот же Куликовский вполне заслуживает хорошей порки за свой “сладкий мих” и богов-покровителей у него нет.       — Ну, тебе виднее, чего он там заслуживает.       — Публикации без моих правок его творения явно недостойны, — усмехнулся я.       — Всё ещё злишься на него. Не остыло у тебя, значит...       — И что же у меня не остыло?       — Сердце. Романтические чувства, — он снова приложил руку к груди слева.       — На охи и вздохи я неспособен органически.       — Хочешь сказать, что в груди у тебя ничего не загорается?       — Загорается. Но не в груди. Клятвенно прикладывать руку к соответствующему месту уж не буду, — я снова усмехнулся, а Василевс поморщился.       — А как же слова любви — разве они не слетают сами с твоих губ?       — Не знаю, что там может само слетать с губ — разве что нецензурщина по пьяни.       — И стихи не хочется посвящать предмету сердца? Я думал, ты с твоим языковым чутьём... — Не унимался проповедник охов и вздохов.       — Я не пишу стихов. Это твоя епархия.       — Но это же многовековая традиция еще со времен царя Соломона!       — И сколько у царя-романтика было наложниц в гареме — восемьсот, тысяча?       — Специалисты расходятся во мнениях.       — Специалисты!       — Да ладно тебе издеваться! Это ведь не помешало Соломону написать «Песнь песней».       — Не помешало? Это напрямую поспособствовало. После прочтения стихов участники спектакля отправляются за подзарядкой для дальнейших романтических подвигов прямиком в спальню.       — Всё ясно. А тебе не пора ли отправляться на ваш Самайн?       — Пора, — мой смартфон издал вибрацию и в верхней части экрана появилось уведомление от Васи «Пусть приходит. Дам нашей поэзии в упадке...»       — Волнующего маскарада! — в голосе Василевса послышалась истерическая нотка и он торопливо поднялся с дивана; я встал вслед за ним.       — А тебе — хорошего семейного вечера, — спокойно ответил я и протянул ему руку.       — Я сегодня один — у Сашеньки смена до одиннадцати. Буду заглушать тоску работой, — с грустью сказал он; рукопожатие его уже не было таким уверенным, как в момент нашей встречи, и мне стало его жалко.       — Тогда желаю продуктивности. И не забудь — верстальщики только до семи.       — Спасибо, Сережа, — отозвался он пристыженно и направился к двери, но в последний момент остановился. — А что это за аромат тут у тебя? Это ведь... «Герман». Селективный аромат. Недешевый. Ты... сменил парфюм?       Я втянул воздух носом и ощутил едва уловимый запах церковного вина и ладана. И как только Василевс учуял его?       — У меня прежний одеколон. Как раз Саша твой помогал выбирать — у меня в парфюмерных магазинах случается обонятельный шок, один я туда не ходок, — ответил я.       — А откуда же тогда здесь «Герман»? — Василевс сжал руки с такой силой, что костяшки побелели, а во дворе за окном начала завывать автосигнализация.       — Так это ко мне автор приходил сегодня. Как раз перед тобой. Наверное, от него шлейф остался, — я подошел к окну и прикрыл форточку — звук сигнализации стал глуше, но все равно был слышен даже сквозь двухкамерный стеклопакет.       — Что за автор?       — Автор «Четок экзорциста».       — Что-то новое написал? — осведомился Василевс и разомкнул пальцы, а сигнализация за окном издала три отрывистых гудка и, наконец, замолчала.       — Роман на этот раз.       — Что ж, ни пуха ни пера вам на совете.       — К черту, Костя. К черту.       Когда он покинул кабинет, я открыл в вотсапе чат с Васей и быстро набрал сообщение:

18:45

Там Сашенька не у тебя околачивается?

18:46 Сейчас — нет.

18:47

Это хорошо.

18:47

А то Василевс тут на взводе.

18:47

Я ему на больную мозоль наступил.

18:47 Не-не, всë чисто. 18:48 Сашенька уже на саму оргию подъедет. 18:48 Их высочество даже при костюме.

18:48

Значит, вы по-прежнему времени даром не теряете.

18:49 Периодически пошаливаем. 18:49 Тяжело человеку на голодном пайке.

18:50

Этот голодный человек, как говорят, ещё с половиной города пошаливает.

18:50 Ну, я свечку не держал.

18:50

Нагло врут?

18:51 А бес их разберет. Явится сегодня, спрошу из любопытства, с кем ещё развлекается. 18:51 Хотя мне всë равно — предохраняемся и ладно.       Всё равно ему… Конечно!

18:52

Твой выбор.

18:52 Утром было явление жены Потифара.

18:52

Чего желала?

18:53 Стандартный набор — sex, drugs, rock-n-roll. 18:53 Преимущественно первые два пункта.

18:53

Осеннее обострение.

18:53 Ага. Чреватое для Иосифа увольнением.

18:54

Спасибо, что не темницей.

18:54 Тоже верно. 18:54 Ты уже выходишь?

18:54

Да.

18:55 Правильно — через полчаса кольцо встанет намертво.

18:55

Подвезти тебя?

18:55 Не беспокойся — тут ведь рядом. 18:56 Уж дождусь нашу поэзию в упадке, раз обещал. 18:56 До встречи на месте.

18:56

Увидимся.

      Я написал Пете, что мы отправляемся, выключил компьютер, а затем взял с вешалки чехол с костюмом, к которому был прикреплен прозрачный пакет с роскошной маской, и положил на стол. Когда я расстегнул молнию, мягкая черная ткань сразу вывалилась из клеенчатой смирительной рубашки, словно ей было там тесно. Сняв пуловер, я облачился в струящийся бархат. Белую нижнюю сорочку надевать не буду — взопрею в ней, чего доброго. Так, портфель оставляю тут. Смартфон, кардхолдер, паспорт, ключи... Чего-то не хватает... Сигарет! И зажигалка тоже где-то тут, на дне портфеля. Я накинул пальто и шарф, сунул в карман кожаные перчатки, взял в руки пакет с маской и трость с серебристым набалдашником. Щелкая выключателем, я подумал, что это первый корпоратив, на который я отправляюсь без Лео. Внутри у меня заскребло, и я допустил в сознание мысль о том, что Василевс может быть отчасти прав. Ведь скребет меня сейчас ностальгия не по играм в спальне, а по тому, как Лео смотрел на меня, как улыбался мне, называя единственным — еще тогда, в самом начале... Может, нам и впрямь нужны все эти охи и вздохи? Я вынул ключ из замочной скважины, прошел по коридору и спустился вниз.       На первом этаже царили полумрак и безлюдье — лишь в курилке стояла одинокая фигура, которая при моем приближении вышла из тени мне навстречу. Глядя на осунувшееся лицо и распухшие от слез веки, я ощутил желание или выпороть ее благоверного самолично или донести на него в его любимую общину, чтобы порку ему устроил их рэби.       — Сергей Матвеевич, здра... — Ее голос дрогнул и она поднесла к лицу бумажный платочек.       — Анита, рад встрече. Мы же договаривались, что можно просто “Сережа”. Что произошло, дорогая?       — Сережа... Пока ничего. Но я опасаюсь, что произойдет... на вашем корпоративе. Я нашла у него в кармане куртки коробочку с кольцом.       — И вы думаете, что я могу предотвратить катастрофу?       — Я уже ничего не думаю. Я пришла от безысходности... Точнее, я даже не знаю, как я здесь оказалась. Я оставила девочек с няней, вышла из дома прогуляться, а очнулась уже у входа в издательство, — она снова стала вытирать слезы.       — Анита, дорогая, люди не меняются. Вы молоды, привлекательны. Я давно говорю вам...       — Ho oн... не выживет без меня. Когда он погружается в работу, он, как все гении, забывает есть и перестает спать.       Гений среди растений! А я ведь так и забыл сегодня пообедать. Надеюсь, на корпоративе нам предложат что-то посущественнее оливок в коктейлях.       — Вы всерьез думаете, что тридцатипятилетний мужчина не сможет без вас добыть себе еду и отыскать в квартире кровать? — спросил я вслух.       — Вы правы, я преувеличиваю.       — Вы не просто преувеличиваете, вы стали мамой великовозрастного богемного...       — Прошу вас, не продолжайте. Я знаю, что мама ему для выживания больше не нужна.       — Ему — не нужна. А трехлеткам вашим мама как раз очень нужна — довольная жизнью и счастливая в браке.       — Вы правы, Сергей Матве... Сережа... Но и я... без него жить не могу. Точнее... я умираю по нему. Помните ту фразу на иврите “ани мета алэха”? Мы недавно проходили ее на языковых курсах. Такая ирония — ведь он как раз называет меня “Ани”... Мне все твердят, что он недостоин. Что я... достойна лучшего, но я не могу.       Вот тебе и безобидные охи и вздохи. Вздохнул — и умер. Страшное дело.       — Тогда остается терпеть, — отозвался я.       — Сил уже нет терпеть его новое увлечение... Он пишет его день и ночь. Я была в мастерской — отовсюду на меня смотрят эти глаза. И они... прекрасны. Это глаза Прозерпины с картины Россетти. Если бы они принадлежали женщине, я бы смирилась, но ведь это юноша...       И юноша этот у него не первый и не последний, дорогая Анита. Но сыпать соль на рану я тебе, разумеется, не стану.       — Анита...       — Я не знаю, зачем я всё это вам говорю. Я пытаюсь понять, когда любовный напиток отравил меня настолько, что я забыла обо всем на свете, — она снова заплакала.       — Поднимемся в мой кабинет.       — Но вы ведь собирались уходить. Я отнимаю ваше время...       — Делайте что вам говорят, — я чуть подтолкнул её в сторону лестницы, достал из кармана смартфон и предупредил Петю, что задерживаюсь.       Когда мы оказались в кабинете, я положил трость и пакет с маской на стол, жестом предложил Аните сесть на диван, налил в стакан воды из графина и протянул ей. Она стукнулась зубами о стеклянный край и сделала несколько глотков. Я расстегнул пальто и снял шарф, сел рядом с ней, забрал у неё стакан, поставил его на стопку справочников около дивана, а потом взял её за руку — на безымянном пальце тускло блестело широкое обручальное кольцо.       — Анита, вы включились в конкурентную борьбу, но вам в ней не победить. Ваш муж играет для вас роль другого человека, который когда-то отверг вас. Сколько вам было тогда? Три, как вашим близняшкам?       — Три с половиной. У меня появился младший брат и отец сказал... Наверное, в шутку... Что я... была неудачным пробным ребенком, на котором они с мамой... просто тренировались перед появлением Ванечки, — она чуть сжала мою руку, а я почувствовал на тыльной стороне ее ладони учащенный пульс.       — Видите. Вы сами всё знаете.       — Я пять лет хожу к психотерапевту, но мне не становится легче. Я осознала, что мои отношения с Олегом похожи на пытку, сладкую пытку, от которой я... не могу отказаться.       — Что это за пытка, Анита? Опишите ее, — я отпустил ее руку и откинулся на спинку дивана.       — Мне сложно ее описать...       — Мучения физические или эмоциональные?       — Физические.       — Это удары?       — Нет, это другое воздействие. Более... опосредованное.       — Вас обездвиживают?       — Отчасти, но главное как будто не это... — Она стала тянуть безымянный палец с кольцом.       — Вас растягивают, словно на дыбе...       — Да, — она отпустила палец и опустила глаза.       — В каком методе работает ваш психолог?       — Он психоаналитик.       — Значит, вам предлагают ланцет... И он вас не берет. Вы не думали об альтернативных методах?       — Каких?       — НТП, например.       — Я что-то слышала про них. Это какие-то нетрадиционные практики?       — Нестандартные телесные практики. Не все считают их правильными и даже допустимыми, но часто именно они оказываются эффективными в работе с травмой. Вы даете телу то, чего настойчиво просит ваша душа, и, при грамотном подходе “сверху”, ставите точку в этой истории.       — Я готова попробовать. Вы можете мне кого-то порекомендовать?       — Ваш психоаналитик — мужчина?       — Да. Ведь моя травма от отца. Да и найти психолога-женщину сейчас практически невозможно.       — Я могу порекомендовать вам только женщину, молодую женщину. Дыба — не самая распространенная практика и специализирующихся на ней людей мало. А грамотных — ещё меньше. Эта женщина — как раз такой редкий кадр.       — Насколько, по-вашему, пол имеет в этом деле значение?       — Пол непринципиален. Важна внимательность и аккуратность. И умение сострадать.       — Меня смущает, что мне придется с ней...       — Не придется. Она гетеросексуальна и не занимается ничем, кроме практик. В любом случае вы обговорите с ней все детали заранее — она действует строго в рамках контракта.       — Хорошо. Вы позволите задать вам вопрос?       — Я не гарантирую, что отвечу, но спросить можно.       — Вы... тоже имеете отношение к этим практикам?       — Да.       — А нельзя прийти к вам?       — Увы, дыба — не моя епархия.       — А какая ваша?       — Флагелляция. В самых разных вариациях — от голой ладони до кожаной многохвостки с утяжелителями, кнута и мексиканского цепа.       В глазах Аниты появилась искра интереса и она рефлекторно распрямила спину.       — Как бы я хотела, чтобы кто-нибудь выпорол его за все его подвиги мексиканским цепом... До крови, — она с силой сжала руку в кулак, так что костяшки ее пальцев побелели.       Правильно, девочка. Я подошел к столу, отыскал в смартфоне нужный контакт, переписал емейл-адрес на бумажку и отдал её Аните.       Когда дверь за ней закрылась, я взглянул на часы — теперь точно попадем в пробку... Я снова написал Пете, а затем надел шарф, взял со стола маску и трость, выключил свет, запер дверь и направился к лестнице.