Vade retro

Гора Маат

      Г-н Левицкий       Доставая сумку с полки для багажа, я увидел за окном своего красавца — он стоял на перроне с букетом каких-то фиолетовых цветов в руках, свежий как майская роза, и задумчиво смотрел куда-то в небо. И ведь если бы я ничего о нем не знал, я бы подумал, что этот мальчик — гей. Чего только в жизни ни бывает…       Я вспомнил, как меня точно так же встретил Гена, когда я, как влюбленный дурак, примчался к нему на выходные в Петроград — только в руках у него были красные розы. Как мы двадцать минут не могли оторваться друг от друга за какой-то полуразрушенной вокзальной пристройкой, к которой пробирались через заросли крапивы, как Гена шептал мне в ухо, что чертовски скучал по мне, а потом, бросив на землю свой букет, опустился на колени, дрожащими от возбуждения руками расстегивал на мне брюки, просил с ним не церемониться и демонстрировал технику, достойную шпагоглотателя, а я притягивал его ближе к себе прямо за волосы и сам лишь каким-то чудом не приложился во время финиша затылком о кирпичную стену. Пару минут спустя у меня возникло ощущение, что я таки об эту стену как следует приложился, ибо Геночка, отряхивая сначала джинсы, а потом — уже изрядно подвявший букет, сообщил мне, что так больше не может продолжаться — он побеседовал со своим психологом, понял, что он стопроцентный гетеро-, принял решение “завязать” и вернуться в семью. Цветы предназначались его жене и были знаком серьезности его намерений. Я понял, что он с самого начала врал мне про страх “выходить из шкафа”, предложил ему заодно завязать узлом то самое место, выхватил у него его серьезные розы, быстрым шагом вышел с ними обратно на платформу и швырнул прямо на пути, и по пути ненароком обжег правую руку о высокий куст особенно злой крапивы. Гена бежал за мной с криком «Сережа, верни мои розы!» и потом в сопровождении какой-то проводницы доставал брошенный на рельсы букет, а я стоял и наблюдал за этой нелепой сценой. Мне хотелось показать той части меня, из-за которой я и прибыл сверхурочно в Северную столицу, какой он мерзавец, чтобы она быстрее в нем разочаровалась. Эффект получился обратным — мне стало его жалко: он отчаянно пытался убежать от самого себя, выстилая свой путь алыми лепестками роз, чтобы замаскировать следы крови, которой при этом истекал.       Я остался в Петрограде и провел те два выходных дня в люксе «Метрополя» в компании двоих красавчиков. Поначалу я хотел предаться с ними разврату, но так вышло, что мальчики меня сразу узнали и мы сперва залили в себя коньяка “за знакомство”, а затем — принялись изливать души и до спальни так и не добрались. Когда я поведал о приключившемся со мной инциденте, ребята загорелись идеей подразнить гетераса и отправили в наш с Геной чат множество своих фотографий гомоэротического содержания (весьма эффектных). Гена все их получил и, судя по зависшему над пикантными снимками статусу “онлайн”, внимательно разглядывал, а потом написал, что издеваться над голодающим человеком — грех. Мои собутыльники спешно удалили из чата все снимки, отправили Гене извинения и пожелания жарких ночей с женой, и долго смеялись, по очереди изображая разочарованное выражение гетерасова лица. А я подумал тогда, что он вовсе не страдающая душа, а таки лживый мерзавец.       Затем мы возобновили возлияния, принялись вспоминать другие печально закончившиеся романы и я в том числе рассказал про Лео. Дослушав мою историю до конца, мальчики авторитетно заявили, что коллеги из Третьего Рима зажрались и их пора раскулачивать. В итоге, незажравшиеся питерцы не взяли с меня денег, хотя я был готов с ними расплатиться и даже настаивал на этом, добавили мне в телефон свои контакты и сказали, что будут рады завязать с ремеслом, переехать в Столицу и стать моими постоянными спутниками (хоть вместе, хоть по очереди), если я вдруг снова возжелаю семейной жизни. Когда я выразил сомнение в том, что подобное желание появится у меня в ближайшее время, они добавили, что всегда будут рады помочь мне скоротать время в городе на Неве — просто из личной симпатии, а не за деньги, ну, или за сеанс порки от Мастера. Я ответил, что бартер мне больше по душе, так как к бессребреникам я отношусь настороженно.       Обкрапивленная во время расставания с Геной рука беспокоила меня до самого возвращения в родные пенаты, хотя повышенной чувствительностью я никогда не отличался. Обжегся я тогда знатно — пожалел того, кто жалости не заслуживал.       Вот и этот красавец наверняка притащился с цветами на вокзал поскорее сообщить мне, что уходит к какой-нибудь бабенке. «Я скучаю по тебе, Сережа». Скучаешь, ага. Все вы одинаковые, морды бисексуальные. А я еще на день раньше из-за него… И говорил ведь себе: не связывайся с бисексуалами. Но нет, на те же грабли опять… Я сделал шаг на платформу.       — Сережа, привет! — лицо красавца озарилось радостной улыбкой.       — Привет, — буркнул я в ответ.       — Ты прости меня, я…       — К бабе собрался?       — К какой б…?       Батюшки, он стесняется называть женщин бабами... Виктор Говоров — человек чести.       — Цветы ведь ей купил?       — Цветы? Тебе… Я соску… Я сначала купил, и только потом вспомнил про прозу жизни и что нельзя…       Вот, Левицкий, мальчик скучал по тебе. На вокзал приехал тебя встречать. С цветами. А ты ему про бабу…       — Но твои подозрения настолько оскорбительны, что я сейчас, пожалуй, выкину эти цветы, — он с досадой тряхнул букетом.       — Еще не хватало, чтоб ты мои цветы выкидывал. Дай сюда! Я пошутил. Как хоть называются? — я вырвал у него букет и сунул себе подмышку.       — Анемоны. Символ тоски в разлуке. По легенде, они выросли из слез Венеры, когда та оплакивала смерть Адониса… Его ведь разорвали дикие…       — Молодой гомосек дарит старому цветочки. Я сейчас расплачусь от умиления, — раздался у меня из-за спины насмешливый мужской голос, а Витино и так всегда аристократически бледное лицо побелело еще сильнее.       — Ты, мальчик, за щеку возьми у него — такой знак внимания твоему командировочному папику больше понравится и он тебе подарит колечко с камушками, — продолжил голос, а бледное лицо человека чести напротив меня как будто раскололось на тысячу осколков и стало заполняться красным.       Таак, гомофоб этот у него тоже первый... И мальчик таки гей — был бы бисексуалом, его бы приняли за моего брата, свата или даже сына и докапываться бы не стали — такая защитная магия срабатывала у меня с бисексуалами сколько я себя помнил. Я также вспомнил, как беспричинная неприязнь поначалу обжигает, как сразу чувствуешь себя парией, а внутри поднимает уродливую голову необъяснимый убийственный стыд. Я понимал, что помочь Вите справиться с этим я не могу, но я мог дать ему время, чтобы он справился сам. Или не справился и сбежал от себя, как Гена. Тут выбор каждого — насильно не заставишь.       Я вручил Вите свою сумку, повернулся к хаму, который оказался ниже меня на голову, и посмотрел ему в глаза:       — А тебе, гетерас, завидно, что ли?       — Умираю, как хочу к вам, пидорасики, — он захихикал и засунул руки в карманы куртки. В первый момент я напрягся, но руки он быстро из карманов вынул.       — А сегодня какое число у нас? — громко спросил я. Таких, как этот, надо брать на испуг непредсказуемым поведением.       — Тринадцатое ноября, голубок, — ответил он язвительно и стал поправлять задравшийся воротник.       — Так сегодня ж праздник! — воскликнул я, а анемоны, которые я достал из подмышки, закивали фиолетовыми головками.       — Какой? — на его лице проступило неподдельное удивление.       — День принятия гетерасов в пионеры. Будешь с нами, раз тебе так охота, — я развел руки в стороны и приблизился к хаму почти вплотную, так что он чуть не уткнулся носом мне в грудь. Этот прием всегда работал безотказно — ненавидимый тобою пидор принимает тебя в свои объятья, потому что видит в тебе своего.       — Эээ, мужик, ты... это самое… — Он сделал шаг назад.       Быстро же он слился. Или, может, чего задумал?       — Что? Не желаешь к нам? — я стал похлопывать стеблями по левой ладони, точно собирался отхлестать его букетом.       — Не хотелось бы…       Таки слился.       — Тогда извиняйся, гетерас.       — Да как же я...       — Я сейчас тебя научу — цветами этими прямо в твою ж... мать по самые их головки! И, не обессудь, без вазелина — не взял с собой сегодня, — угрожал я просто для пущего эффекта, он извинился бы и так. Слабак.       — Извини, мужик!!! — заголосил он, глядя на меня снизу вверх.       — Не передо мной — перед мальчиком извиняйся, мерзавец! — я потянул его тремя пальцами левой руки за лацкан плаща, чтобы он оказался перед Витей. Заодно посмотрим, как отреагирует мальчик.       — Извините, товарищ гомосексуалист, я не со зла... Не знал, что вы тут нормальные мужики, — заискивающе пролепетал хам.       — Витя, ты его прощаешь?       Витя, на удивление, уже успел прийти в себя и вернуть лицу цельность и аристократическую бледность.       — Не прощаю. Сейчас набью ему его холеную морду, — ответил он, сунул мне сумку и стал наматывать на руку свой браслет из черных бусин. По его глазам я понял, что это не просто спектакль. Мальчик оказался мужчиной. Молодец. Но бить эту мразь на вокзале и общаться потом из-за нее с доблестными милиционерами я тебе, извини, не дам.       — Не марай руки, дорогой. Он недостоин, чтобы ты его касался, — я закинул на плечо сумку, взял за плечи Витю и развернул его лицом к вокзалу. Он несколько секунд колебался, но потом кивнул, снова забрал у меня сумку и мы направились в сторону турникетов. Краем глаза я видел, что хам плюет нам вслед. Я вспомнил про флоггер, но решил, что Вите и так достаточно впечатлений на сегодня, мысленно пожелал гетерасу скорой импотенции и ускорил шаг.       — С боевым крещением тебя, Виктор Александрович! С первым гомофобом! — сказал я, когда мы подходили к металлоискателям на входе в здание вокзала.       — Как ты понял, что он первый? — удивился он и положил свою и мою сумку на резиновую ленту, которая спешно утащила их за такой же резиновый ленточный занавес.       — Прочитал по твоим глазам.       Мы по очереди выгрузили из карманов ключи и смартфоны, прошли через рамку и забрали из пластикового контейнера свои вещи.       — И что в них было написано? — спросил он, подхватывая сумки.       — «Остановите глобус, я сойду».       — Да, очень похоже на мои ощущения. Везде трубят, что все проявления дискриминации давным-давно изжиты, но на деле всë оказывается не так.       — Увы, дорогой. Нельзя верить всему, что говорят.       — Вызываю такси?       — Я сам, — я разблокировал смартфон. — Ты еще хорошо держишься, я после первого раза потом полвечера заливался слезами. Мне мой тогдашний парень сказал: «Сережа, с такой чувствительностью тебе надо отправляться обратно к толерантным берегам Новой Англии — прямо вплавь через Атлантику, не дожидаясь парома».       — Это сложно представить, — отозвался он.       — Что — пересечение Атлантики вплавь?       — Нет. Что ты был таким чувствительным.       — А ведь было дело. Но я пообвыкся. Со временем ко всему привыкаешь. Правда, грубеешь от этого.       Мы вышли на площадь Двух вокзалов, которая погружалась в сумерки практически на глазах, и стали ждать такси.       — Ты не злишься на меня за цветы? — спросил он и несмело тронул меня за руку.       — Нет, — я сжал его холодные пальцы — если бы мы были не у вокзала, я бы поднес их к губам.       — Но ведь если бы не они, он бы к нам не привязался, — виновато добавил он.       — Ой не факт. Это сродни ксенофобии, для которой всегда повод найдется. Люди нутром чуют...       — Что чуют?       — Инаковость. И она их либо пугает, либо восхищает. Третьего обычно не дано. Реакция зависит от способности вместить возникшие чувства. Сложная задача — не всем под силу.       — Меня еще поразило...       — Что он угадал мои предпочтения?       — Да. И... Если ты приехал сюда из-за океана, значит, ты действительно как будто в командировке. Понятно, что ты вышел из «Сапсана» и он мог подумать... но ведь второй смысл никто не отменял.       — Всë это люди тоже нутром чуют, когда встречают таких, как мы. Но, если принимаешь себя, это работает в обе стороны — начинаешь видеть их в ответ.       — Что ты увидел про него?       — Его предпочтения такие же, как мои, — усмехнулся я.       — Мы позволяем себе то, что он себе запрещает...       — Да. И это его разозлило. Он-то из страха выбирает мучить себя. И женщину, которая рядом с ним. Частая история. К счастью, не моя. И не твоя, дорогой.       Подъехала машина, мы оба сели на заднее сиденье.       — Мне не хватало твоей рассудительности, — он положил наши сумки на сиденье с краю и снова дотронулся до моей руки.       — Я специально вернулся раньше восполнить твой дефицит, — анемоны у меня на коленях внимательно смотрели на нас черными реснитчатыми глазами.       — Куда мы едем? — спросил он.       — Ко мне, — отозвался я и накрыл его руку своей.       Тов. Говоров у дверей       Мы вошли в подъезд и поздоровались с консьержкой, которая проводила нас заинтересованным взглядом. Пока мы ждали лифт, Сережа молчал, я тоже молчал, прокручивая в голове эпизод на вокзале. Двери открылись, мы вошли в кабину и он нажал на кнопку рядом с цифрой “25”.       — Высоко, — откомментировал я, а про себя подумал, что с такой высотой никакая крыша не нужна, можно выйти прямо из окна.       — Почти на небе, — усмехнулся Сережа в ответ.       — Из инферно прямо в рай, минуя чистилище.       — Чистилище было на вокзале. А из инферно ты, судя по всему, вышел вчера, — он достал смартфон, разблокировал его и несколько раз коснулся экрана. — Часов в шесть-семь вечера.       — Ты прав, — ответил я, а по хребту у меня побежали мурашки. — И теперь у меня ощущение, что ты всё это время испытывал меня.       — Тебя испытывала жизнь. Я лишь смотрел на тот выбор, который ты всякий раз совершал, и делал выводы.       Двери лифта открылись, мы вышли, он достал из кармана ключи и один за другим открыл два замка на массивной железной двери, которая напоминала вход то ли в бункер, то ли в подводную лодку. Я взглянул в окно на лестничной клетке и в первый момент отшатнулся от непривычной высоты. Он приобнял меня сзади за плечи: «Ты быстро привыкнешь, дорогой. Заходи внутрь».       Я переступил порог вслед за ним. Под ногами у меня оказалась керамическая плитка с каким-то орнаментом — не то причудливые водоросли, не то арабская вязь. Я услышал, как ключ поочерёдно поворачивается в каждом из замков, обернулся и увидел его магнетические глаза. Я поставил его сумку на пол, обхватил его за шею и притянул к себе — его губы были теплыми и чуть влажными. Он сжал меня в объятьях. Сколько мы так целовались у двери, я не знаю — время для меня остановилось, как только его губы коснулись моих.       — Без тебя было плохо, Сережа. Но я и представить не мог, что мне будет настолько плохо... — Сказал я, снова взглянул в его глаза и увидел в них выражение сочувствия. Так вот что Магдалина имела в виду…       — Я вернулся, дорогой, — отозвался Сережа и погладил меня по волосам.       — Да... И у меня есть кое-что для тебя. Подарок.       Я полез в свою сумку, достал оттуда запасную связку ключей, вручил её ему со словами «Это тоже тебе — ключи от моей квартиры, чтобы ты мог приходить, когда захочешь», а потом нащупал на самом дне коробочку с парфюмом и протянул ему. Он подбросил связку и поймал её — его перстень стукнулся о металл ключей. Затем он положил анемоны на консольный столик с круглым зеркалом, которое было вставлено в деревянную раму в форме штурвала, украшенного якорями и цепями, и взял у меня коробочку.       — Хочу немного расширить твой парфюмерный гардероб, оставаясь в рамках привычного тебе бренда. Это тоже Jo Malone, — добавил я и поставил свою сумку рядом с его.       Подцепив одним из ключей защитную плёнку, он сорвал ее и с хрустом смял в руке. Я тем временем снял свою куртку и уронил ее прямо на пол. Он взглянул на меня с плотоядной улыбкой и открыл картонную крышку с клапаном — моя темно-синяя вязаная безрукавка присоединилась к куртке. Он достал флакон, бросил пленку и коробочку на столик и провёл пальцами по стеклу. Я расстегнул все пуговицы на своей рубашке и распахнул ее на груди (майки на мне не было).       — Яфэ, — сказал он.       — Флакон или я?       — Оба.       — Тогда слушай его прямо на мне. Буду твоим блоттером.       — Что это такое?       — Бумажные полоски, на которые наносят парфюм, чтобы потестить.       — Мне нужно вымыть руки после поезда и того нечестивца… — Он отдал мне флакон, сунул мои ключи в карман пиджака под пальто, быстро снял и его, и шарф, пошел прямо по коридору, а затем повернул налево. Я снова взглянул на массивную входную дверь, а потом увидел у стены внушительных размеров банкетку с резным деревянным основанием — обтянутая темно-синим велюром, она напоминала огромный корабельный сундук.       Сережа вернулся из ванной, вытирая руки маленьким белоснежным полотенцем. На нём сегодня, вместо его обычного кашемирового пуловера и белой рубашки, была элегантная серо-голубая (очевидно, габардиновая) “тройка” и голубая рубашка, в расстегнутом вороте которой темнел шейный платок цвета “navy”. Из верхнего левого кармана пиджака гордо торчали два уголка голубого платка-паше.       — Классный костюм! Представляю, как все хотели тебя в нём в твоем питерском филиале, — сказал я.       — Никому из них я не достался, — он подмигнул мне, бросил полотенце на консольный столик, взял у меня бутылочку и снял серебристый колпачок — я снял свою светло-голубую рубашку в тонкую белую полоску и кинул её на массивную банкетку-сундук. Он поднес флакон к моей груди и дважды надавил на головку дозатора — от прохладных брызг мое тело тут же покрылось мурашками. Его рука развернула меня спиной к хозяину, поочередно коснулась моих воспрявших сосков и принялась скользить по моему торсу. В джинсах у меня стало тесно. Вокруг нас распространился сладкий дурманящий аромат соцветий жимолости, из которого через несколько мгновений проступила едва ощутимая горечь полыни. У меня в левом глазу сместилась контактная линза, я надавил на веко, чтобы поправить ее, и на ласкающей меня руке сначала на мгновенье появился шестой палец с перстнем, а потом — рука раздвоилась, и обе кисти проворно расстегнули ремни на моих джинсах и нырнули за резинки.       — Какой необычный аромат, — проговорил Сережа, а мои ключи в кармане его пиджака начали позвякивать.       — Сладкая нота... это ж-жимолость... растение Юпитера и ссимвол вечной любви. А горькая... это п-полынь. Ею... украшают в Индии алтари... разрушителя Шивы, — сказал я, запинаясь, запрокинул голову и коснулся затылком его плеча, прижимаясь спиной к мягкой ткани его костюма.       — Прекрасное сочетание — такой синкретизм, — отозвался он, продолжая движения у меня пониже живота.       — Это называется “ольфакторная п-пирамидаааа”... Что ты делаешь... Я ведь сейчас… — Он вытащил руку и развернул меня к себе лицом, стянул мои джинсы с бедер прямо вместе с бельем и, судя по выражению его лица, остался доволен плодами своих трудов.       Я воспользовался паузой, забрал у него бутылочку и нанес аромат ему на шею с обеих сторон, предварительно покрыв её поцелуями. На его коже парфюм уверенно стартовал полынью и только потом растекся сладким цветочным дурманом. Его левая рука тут же легла мне пониже поясницы, а правой он обхватил за талию и притянул к себе. Его губы стали страстно впиваться мне шею. Упругий объем натягивал ткань его брюк и упирался мне в низ живота, что очень меня будоражило. Я дотронулся до него рукой — если бы мои джинсы не были приспущены, они бы точно начали трещать по швам.       — Я скучал и по нему тоже, — я принялся скользить ладонью по его ширинке, ощущая, как объем реагирует на мои касания и становится ещё более упругим.       — Ты страдал без меня и я хочу сначала заняться тобой. А твои гурманские блюда оставим на десерт, — сказал он, а я кивнул в ответ, потому что язык окончательно перестал меня слушаться.       — Доставай из ящика под столиком резинку и тюбик и снимай свои джинсы, — прошептал он мне в ухо. Я уже мало что соображал и снова принялся целовать его в шею, но он со словами «Делай что тебе говорят» отвесил мне обжигающе звонкий шлепок по тому месту, на котором до этого находилась его левая рука (шлепал он всегда просто богически — ощутимо, но не чересчур). Я открыл ящик и подал ему всё необходимое, а затем разулся и освободился от джинсов.       — Молодец. А теперь залезай на банкетку, — он не без усилия развернул гигантский сундук перпендикулярно стене. Я покорно забрался на мягкий бархат — сундук был настолько устойчивым, что даже не покачнулся под моим весом.       — Какой сговорчивый мальчик, — вслед за словами похвалы у меня за спиной раздался звук застежки-молнии и резкий хруст вскрываемой фольгированной упаковки. Липкий холод лубриканта быстро превратился под умелыми пальцами в теплую влагу. Мне хотелось, чтобы вокзальный гомофоб увидел меня сейчас, когда мой богический любовник собирался войти, и позеленел от зависти. Ах... Первое касание латекса оказалось холодным и вызвало ассоциации с неожиданным поцелуем (после мыслей о гомофобе это привело меня в смущение) — я рефлекторно сжался. Сережа, не отстраняясь и не торопясь продолжать, стал гладить меня по всему телу своими теплыми руками и говорить приятное про красивого мальчика, которого он хочет и который заводит его с пол-оборота, и еще более приятное — про то, что скучал по мне и страстно желал, чтобы я оказался прошлой ночью в его джакузи и ласкал его там своим сладким ртом под нашу песню Black Sabbath. Я расслабился и он начал осторожно погружаться. Властная горечь полыни обволакивала меня, а нота жимолости учащенно пульсировала на моей коже, вступая в диссонанс с моим сердцебиением и в ассонанс — с его погружением, которое он, как и всякий раз до этого, совершал медленно и плавно с длинными паузами, то и дело отвлекаясь на ласки руками — они в такие моменты невероятно меня будоражили. Я периодически задевал весьма интимным местом свою смятую рубашку (она так и осталась на сундуке подо мной), что тоже добавляло огня. Головой я почти задевал серебристый рельефный рисунок на обоях — то ли солнце с лучами, то ли штурвал корабля… Ах... Ах... Аааааа... Едва удерживая вес своего тела на четвереньках, я уткнулся лбом в солярный символ на стене.       Сережа пришел к финалу сразу после меня, как обычно, не издав ни звука (он пробормотал что-то на иврите только один раз, когда я делал ему фелляцию у себя дома в коридоре, я еще испугался тогда, что нечаянно задел его зубами, но, ощутив во рту сладковатый вкус, понял, что всë хорошо) — если бы он в конвульсивном порыве не прихватил меня обеими руками за талию, я бы не сразу догадался, что он “уже”. Мне очень хотелось посмотреть в этот момент на его лицо, но пока обстоятельства складывались так, что я всякий раз оказывался либо спиной к нему, либо на коленях перед ним, либо не на коленях, но тоже головой в районе его чресел. Доводить его до финала руками мне пока что не доводилось.       — Похоже, я отправлюсь сегодня домой в одной лишь безрукавке на голое тело… — Со смехом произнес я, слезая с банкетки и глядя на пострадавшую от страсти рубашку.       — Я думал, ты останешься ночевать у меня, — он успел незаметно снять резинку, воспользоваться салфеткой и уже застегивал брюки.       — Это приглашение? — я усмехнулся, тоже дернул салфетку из коробки у зеркала, а затем принялся натягивать джинсы.       — Да, — ответил он, придвигая банкетку обратно к стене.       — Тогда у меня уточняющий вопрос по поводу моего статуса.       — Это так важно?       — Для меня — да. Если ты приглашаешь меня остаться в качестве fuck buddy — это одно, если в качестве конкубины — другое, если…       — Конкубинат пока что не светит никому — как минимум до Нового года. Поэтому я предлагаю тебе третий вариант, дорогой, — он улыбнулся, открыл ящик под консольным столиком, убрал туда тюбик с лубрикантом и мои ключи, достал другую связку с большими ключами и протянул мне. — Оставайся в качестве постоянного спутника. Как тебе такой статус?       — Подходит, — я взял у него ключи и положил в свою сумку, которая сразу стала на полкило тяжелее. — Я бы остался на ночь и в другом статусе, Сережа, но я люблю понимать, на что подписываюсь.       — Это правильно, дорогой. Нельзя никому позволять пользоваться тобой вслепую.       Я снова усмехнулся и подумал, что с широко открытыми глазами это, наверное, делать можно, но озвучивать свои соображения не стал, а, вместо этого, попросил воспользоваться его стиральной машиной, чтобы постирать рубашку.       — Что за вопрос? Прошу! — он указал в ту сторону, куда уходил мыть руки.       Я прошёл по коридору и уперся в дверь цвета слоновой кости с кованой ручкой в форме розы на изогнутом стебле, повернул налево, увидел слева же ярко-бирюзовую дверь с золоченой ручкой в виде изогнувшейся рыбки и понял, что ванная там. Надавив на чешуйчатую спину, я открыл дверь и вошёл внутрь — свет включился сам и я оказался в настоящем царстве Нептуна. Вся сантехника, кроме ванны, была такого же бирюзового цвета, как дверь, а смесители и фурнитура повторяли стиль дверной ручки. Бачок унитаза обнимал щупальцами огромный кораллово-красный керамический осьминог. Раковину сжимал в своих объятьях такой же сын Ктулху, но чуть меньшего размера. На стене за большой круглой белой ванной красовалось перенесенное на кафельные плитки изображение корабля с двумя мачтами и множеством белоснежных косых парусов. Персонифицированный ветер в виде головы с надутыми щеками наполнял паруса воздухом и отталкивал корабль от себя. Вот так и Сережа гонит от себя мои чувства. Знай свое место, мальчик — оно на велюровой банкетке у двери. Постоянный спутник… Что это за формулировка такая? Как будто у него есть ещё непостоянные. Или как будто я должен вращаться вокруг него, словно Луна вокруг Земли. А про конкубинат… Да, пока запрещено, но ведь всё равно разрешат рано или поздно. Кольцо вообще можно в любое время подарить — никаких запретов тут нет.       Мое лицо в зеркале отражало мое внутреннее состояние — на довольного жизнью человека я был похож так же мало, как роскошные Сережины термы на санузел в убитой хрущобе, которую снимал до отъезда в Баварию Ромка. И ведь он тоже попытался сбежать от своих чувств, но увез сердце с собой и там, в Германии, его и накрыло… Но почему его накрыло спустя год после переезда? Стиралка, встроенная в шкафчик, замаскированный под коралловый риф, почти беззвучно начала заливать в барабане мою рубашку.       Но Сережа ведь сразу предупредил меня про отсутствие поэзии. И на что я только рассчитывал, когда соглашался… Повернувшись, я заметил на шее фиолетовый след. Неужели я и вправду думал, что справлюсь без охов и вздох… Тьфу! Что справлюсь без любви.       — Как ты тут, дорогой, справился? — я вздрогнул, обернулся и увидел его магнетические серые глаза, которые при взгляде на меня стали тревожными.       — Справился, — ответил я, стараясь убрать из своего голоса обертона мировой скорби.       — Молодец. Я месяц не мог запомнить, какие кнопки нажимать на этой машинке, а ты в два счета разобрался, что к чему, — он обнял меня сзади и я ощутил исходившую от него ноту полыни. — И спасибо тебе за подарок. Мне очень приятно.       — Тебе понравился аромат?       — Я пока не понял. Мне нужно время на адаптацию. У меня до этого был только один одеколон.       — Новые ароматы будоражат, к ним действительно нужно привыкать. А это… шхуна? — поинтересовался я, указывая на корабль на стене.       — Бригантина, дорогой, — ответил он, поцеловал меня в предплечье и, заметив засос, провел по нему пальцами и покачал головой.       Гр-ка Орлова       В кофейне всë уже было украшено к Новому году — праздник теперь повсеместно приходил к нам за два месяца до тридцать первого декабря и к заветной дате уже успевал порядком надоесть, но пока декорации ещё были в новинку и радовали глаз: живые ветви нобилиса светились огоньками и с гордостью демонстрировали роскошную сбрую из золотистых бус и стеклянных шаров рубинового цвета — матовых и глянцевых.              Ника пила эспрессо и рассказывала про нового кавалера, с которым встречалась уже третий месяц. Глаза её сверкали и было видно, что она увлечена. Влюблённые женщины похожи на крылатых ангелов. Интересно, как выгляжу со стороны я. Я отломила вилкой большой кусок истекающего шоколадом торта и отправила в рот.       — Ты уверена… что не хочешь? — спросила я Нику, указывая на глянцевый треугольник у себя на тарелке.       — Я на диете.       — В минус, что ли, хочешь уйти?       — Я набрала два килограмма за осень.       — Все к зиме набирают. Весной будешь больше двигаться и скинешь.       — Мне надо сейчас.       — Чтобы произвести впечатление на…?       — Да.       — Так ведь он и так без ума от тебя, раз кольцо подарил. Хочешь, чтоб он совсем ослеп от твоей красоты?       — Он не из таких.       — Ой… В некоторых местах все они одина…       — Перестань, Ян, ты меня смущаешь. Лучше расскажи про вас с Евой. А то я всë о себе да о себе. Как у вас дела? Ты довольна?       И откуда она знает, что мы сошлись? Мы ведь так старались шифроваться…       — Как тебе сказать… В целом вроде довольна. Но я дьявольски её ревную.       — Ох, бедняжка… Ещё бы — она такая эффектная, наверное, вьются вокруг всякие…       — Вьется, как ты выразилась, только чертов Эльдар.       — Значит, у них всë по-прежнему.       — О чем ты?       — До тебя у нас работала другая девушка — у неё что-то было с Евой. Эльдар несколько раз приезжал в клуб и устраивал безобразные сцены. Но они с Евой тогда еще были женаты... Ева как будто металась между мужем и той девушкой, Аллой. Один раз я случайно увидела, как они целовались в коридоре. Заметив меня, Ева убежала в свой кабинет. Алла в итоге уволилась по собственному желанию. Дальнейшая ее судьба мне неизвестна.       Из-под моих ног словно выбили табуретку, а на шее начала стремительно затягиваться петля из Евиного чулка, который я снимала с люстры в её кабинете после нашей первой ночи.       — Только этого мне не хватало…       — Прости, если расстроила. Я не хотела… — Крылатая Ника погладила меня по руке, но сострадания в ее глазах я не заметила — в них сквозило чувство превосходства. Так ты задумала мериться со мной судьбой? Что ж, давай. Ты гетеро-, у тебя мужик, который уже подарил тебе кольцо, а я… Ты победила. Совет да любовь тебе с твоим военным.       — Всë в порядке. Лучше горькая правда… — Отозвалась я, а она грациозно закинула ногу на ногу и расправила на бедре серо-голубую ткань юбки — Ника была единственной, кого Ева просила соблюдать офисный дресс-код. Я посмотрела на ее роскошные ноги, представила, как бесцеремонно задираю на ней юбку и… ничего не почувствовала. И в какой момент я перестала обращать внимание на кого-то, кроме Евы? Не знаю. Не помню… Когда я к ней переехала и она повесила на мою связку ключей брелок в форме розового сердечка?       Я живу во власти иллюзий — я даже не прима, а лишь очередной статист в их с Эльдаром спектакле. Сцена вторая. Те же и Девочка с розовым сердечком на ключах. Мой поединок с Эльдаром заранее проигран во всех смыслах этого слова, ведь между мной и мужем Ева даже не мечется.       Кому и что ты хочешь доказать, девочка? Что ты достойна? Ха-ха-ха. И не надо привязываться — я всë равно уеду в Германию без тебя. Какие кольца и штампы? Ты в своём уме? Мне была нужна только твоя… Придурок! Чтоб ты сдох в своей Германии от сифилиса за то, что так наплевал мне в душу. Мамочки мои, почему у меня не может быть так же, как у чертовой Ники? Как у всех нормальных людей…       — Кольцо-то покажи. А то заинтриговала со своими брюликами, — обратилась я к Нике вслух. Она зачем-то пошарила в сумочке, а потом протянула мне руку через стол. Изящное колечко с бледно-голубым топазом в окружении нескольких немелких бриллиантов. Только у белого золота какой-то кремовый цвет.       — Можно посмотреть поближе? — спросила я, и она сняла кольцо и протянула мне.       На внутренней стороне стояла проба “375”. Понятно. Бриллианты скорее всего не бриллианты. Я подышала на прозрачные камни и они тут же стыдливо помутнели. Шесть фианитов и голубой топаз… Мамочки мои, ей подарили кольцо конкубины. Вот и мой черед раскрывать тебе глаза — баш на баш.       — Ника, такие бриллианты, — я изобразила пальцами обеих рук кавычки, — были впервые синтезированы в семидесятые нашими учеными из Физического института Академии наук имени Лебедева, который сокращенно называют ФИАН. Полученный ими искусственный минерал назвали в честь аббревиатуры института.       — Фианиты… Шесть штук. И голубой топаз. Я наивная чукотская девочка, — растерянно произнесла Ника, а я отвела взгляд.       — А как отличить их от настоящих? — спросила она.       — Самый простой способ — подышать на камень: фианит запотеет, бриллиант — нет. Можно ещё посмотреть на огранку, но для этого нужна лупа или микроскоп.       Ника взяла у меня кольцо и повторила дыхательный тест, а потом тяжело вздохнула, уже не поднося камни к лицу.       — Мне извиняться за то, что я тебя расстроила? — спросила я с усмешкой.       — Лучше ты меня прости… Это было недостойно с моей стороны.       — К черту, Ника, проехали. А вот с переездом в квартиру этого кренделя ты пока повремени.       — Легко тебе говорить в твои двадцать четыре и с твоей ориентацией, Ян. А я стопроцентная гетеро-...       — Ника, ты завидуешь… мне? — я чуть не поперхнулась латте.       — Да. Ты делаешь что хочешь. Даже с начальницей не побоялась замутить — пришла, увидела, победила.       Земля налетела на небесную ось…       — А откуда ты, кстати, узнала про нас с Евой?       — Я не знала. Просто удачно ткнула пальцем в небо.       — Офигеть. Ты прямо как Штирлиц, Ник. Ты уверена, что ты гетеро-? А то я падкий на умных людей человек, — рассмеялась я.       — Уверена, — она покраснела и опустила взгляд.       — Хорошо, ты гетеро-. Но это не повод хвататься за первый попавшийся…       — Мне тридцать в следующем году.       — Ника, не говори чепухи. Ты видела когда-нибудь мужика, который бы переживал из-за своего возраста?       — Нет.       — Вот. Бери с них в этом пример. Тебе можно смотр женихов устраивать и выбирать, а ты какого-то мутного хочешь осчастливить.       — А они все сейчас такие, Ян — век славных рыцарей прошёл. Их, по статистике, с каждым годом всё меньше, но они в тельняшках.       — Тебе процитировать Омара Хайяма про жизнь с кем попало?       — Да знаю я твоего Хайяма. Но тошно одной, надоело.       — Это не повод соглашаться на статус конкубины. Тебе будет больно.       — Может, я хочу этого. А то всё только я людям жилы тяну, пусть и мне кто-нибудь...       — Тогда это твой выбор.       — Мы выбираем, нас выбирают, — отозвалась она отрешенно, а потом снова надела кольцо. — Иногда мне кажется, что он садист.       — Наверное, все военные немного садисты — без этой склонности убивать будет тяжело, — сказала я.       — Так он уже в отставке. Ушел как раз после Второй Казанской.       — Ого! Может, и с полковником Возрожденцевым был знаком?       — Под его началом и служил. Он связист как раз.       — Что рассказывает? Была война-то или авторы теорий заговоров не так уж и ошибаются?       — Он со мной эту тему не обсуждает. Говорит, не женское это дело.       — Ага. Женское дело — солдат им рожать, чтобы они их там потом как пушечное мясо… — Ника снова вздохнула и опустила глаза и я решила не продолжать свою тираду.       Я добила торт, вытерла губы салфеткой и мы какое-то время молча пили кофе.       — И в чем же тогда садизм, раз он там никого не убивал, а только провода разматывал? — поинтересовалась я.       — Он сейчас ведет секцию по рукопашному бою для молодых ребят. Я как-то зашла на тренировку, а он там такое с ними вытворяет…       — Верхом на них ездит твой связист, что ли, и проводами по крупам хлещет? — рассмеялась я.       — Вот тебе смешно, а я воочию наблюдала, как он заставляет их отжиматься и на спину им ложится. Или диски от штанги кладет на лопатки.       — Это называется “отжимания с отягощением” — эффективная штука. В моей секции тренер тоже такое практикует. Наше тело быстро адаптируется к работе со своим весом и обычные отжимания перестают давать прирост мускулатуры. Отягощения помогают преодолеть застой и обеспечивают тот самый прирост.       — Вот и он мне так же объяснил. Они там и правда все подкачанные, как ты — вылитые Аполлоны, — она пощупала мое предплечье.       — Вот и присмотрелась бы…       — Эти варианты не для меня.       — А конкубиной — для тебя?       — К нему — да.       — Что же там за магнетическая личность?       — Тебе не понравится.       — Почему?       — Ты за права женщин, а он — традиционных взглядов.       К нам подошла официантка и забрала мою использованную салфетку.       — Наш связист — многоженец-шовинист, — сказала я с издевкой.       — Называй как хочешь.       — Ника, прошу тебя, предохраняйся. Не пускай этот вопрос на самотек — обязательно сходи за таблетками. Если нужны контакты врача…       — Мне не грозит.       — В смысле?       — Неудачный аборт в четырнадцать лет.       — Это когда шла чертова кампания «Вита Этерна»?       — Да. Откуда ты знаешь? Тебе ведь тогда было…       Официантка забрала мою тарелку и вилку.       — Знаю… Есть жертвы среди родственниц. Тогда пять миллионов женщин так или иначе пострадали. Но никому до них дела как не было, так и нет, потому что это — женщины. Садистку Голышеву, конечно, сняли с поста главного эскулапа, но заодно сказали, что больше женщин на высокие должности брать не будут, так как мы сами себе враги. А Голышева благополучно оккупировала ящик и из него вещает, что от пирсинга будет гепатит, а всякие дурехи уши свои развешивают, — я щелчком пальцев скинула со стола крошку от шоколадного торта.       — Твоя мать тоже смотрит ее?       — Каждый день. А потом мне пересказывает — уши вянут. И диск здоровья откуда-то притащила и на нём тренируется — по совету специалиста, — я изобразила пальцами обеих рук кавычки, — А потом жалуется на суставы. Предлагаю ей более щадящий комплекс упражнений, но мой авторитет — ничто по сравнению с авторитетом специалиста из телевизора. А суставы у неё, видите ли, болят от гиподинамии и солей. Какая гиподинамия? Она так на этом диске наяривает — не всякий качок угонится.       — И мои все с дисками. Мать со своей соседкой по этажу с дивана ногами крутят, а бабушка ногами уже не может — так она, сидя в кресле, наклоняется и рукой диск двигает, как диджей.       — Просто секта дискоболов.       — Не то слово. Родина может спать спокойно — тренированные пенсы защитят нас в случае нападения внешнего врага.       А ведь Голышева нам кровный враг, раз акробатка наша из-за неё пострадала. А мама как будто соглашается с врагом… Надо ей напомнить, с кем она вступает в коалицию.       — Слушай, а в то время, когда ты делала аборт, возраст согласия разве не подняли еще? — уточнила я у Ники.       — Подняли — с двенадцати до четырнадцати для девушек. Мне было тринадцать с половиной, когда мне счастье привалило, но в милиции сказали, что шесть месяцев не в счет и его вина недоказуема, а вот меня как раз могут счесть гулящей…       — Я искренне тебе сочувствую. Такое не должно было случиться. Это мразь, а не человек, он будет гореть в аду, — я взяла ее руку в свои и крепко сжала.       — Спасибо, — ответила Ника со вздохом.       — И, честно, вдвойне теперь не понимаю, зачем тебе твой шовинист. У тебя все поводы для ненависти имеются…       — Жанчик, не надо. Только поругаемся. Мы ведь упрямые обе, как те бараны на мосту.       — Тогда последний вопрос и отстану от тебя, — я отпустила ее руку и откинулась на спинку стула, которая скрипнула под моим весом.       — Давай.       — Ты действительно сразу не поняла, что это за кольцо?       — Да поняла, поняла. Но мне хотелось ощутить, каково это, когда тебя считают невестой. Надеялась, что ты не сечешь в этих делах, а ты оказалась не промах. Даже в драгоценных камнях разбираешься. Ты минералог по образованию?       — Геолог. А ты?       — Патологоанатом.       — Ты меня троллишь?       — Ничуть. Мне даже повезло поработать по профессии.       — Готичненько. А почему бросила?       — Сокращение штата.       — И уволили, разумеется, только женщин…       — Ага. Сказали, что трупы ворочать мужикам сподручнее, а женщинам нужно беречь себя — они существа хрупкие.       — Голышевой, однако, дозволяется. Она ведь тоже из ваших. Тот ещё специалист.       — Да? Не знала об этом. Значит, некоторые животные равнее. Забавно, что главным эскулапом у нас столько лет был патологоанатом. Видимо, жизни в нашем славном городе уже совсем нет.       — Всë логично: есть только жизнь вечная. И чтобы человек её обрел, его нужно не лечить, а сразу вскрывать. Предварительно раскрутив на диске здоровья.       Никин телефон издал вибрацию.       — Вот и мой мутный шовинист. Ждет меня в машине возле кафе. Мне пора — ждать он не любит, — она оставила на столике две голубые купюры, накинула на плечи короткую белую шубку, а на голову набросила шарф с длинными кистями из серебристого люрекса. Уже у самой двери она обернулась, подмигнула мне, провела пальцами по губам, словно застегивала молнию, а затем изящным движением выбросила воображаемый ключ. Я помахала ей рукой, хотя так и не поняла, что означал её жест — что она никому не расскажет про меня с Евой или что я не должна никому рассказывать про её намерение стать конкубиной.       Я подозвала официантку и попросила счёт. В чеке, который лежал в жестяной коробочке, в графе “Итого” значилось “1552”. Год взятия Казани. А кому-то достанутся щедрые чаевые — двадцать восемь целых и восемьдесят семь сотых процента. На дне коробочки обнаружилась записка с комплиментом моим глазам и приглашением в подсобку. Все двадцать минут, что я провела там в объятьях официантки со сладкими губами, в правом кармане у меня то и дело позвякивали ключи от Евиной квартиры.       Бумажный пакет с пончиками и кофе мне выдали за счёт заведения, написав на стакане номер мобильного и имя “Стелла”. «Красивое имя», — прокомментировала я, пощупала влажное пятно на правой штанине своих джинсов и надела косуху.       Ну вот, мы квиты, Ева. И что от этого поменялось? Ни-че-го. Мамочки мои… Я взяла в левую руку стакан и пакет и направилась к выходу.       Когда стеклянная дверь захлопнулась за моей спиной и я оказалась в объятьях стремительно чернеющих ноябрьских сумерек, откуда-то слева донесся отрывистый собачий бас, а затем от стены кафе отделились две чёрные тени, одна из которых держала другую на коротком поводке. Нос Елика ткнулся мне в бедро и я рефлекторно погладила пса по голове.       — Черт… Лер, прости, забываю, что ты отучаешь его.       — Не переживай — своим можно, — Лера похлопала меня по плечу.       Я поставила стакан и пакет на выступ у окна кафе, опустилась на корточки и принялась чесать Елика за ушами — он стал поскуливать от удовольствия.       — Он ни к кому так не ластится — прям в щенка превращается под твоими руками.       — Мне просто очень нравятся такие чернявенькие, как ты, — сказала я, обращаясь к Елику, и поцеловала его в лоб.       — А ты какими судьбами тут?       — С подругой встречалась.       — И кто из них твоя подруга — та, что сидела с тобой за столиком, или та, с которой ты ходила в подсобку?       — За столиком. Ты её не узнала? Она работает у нас на ресепшене.       — Я прихожу только на корпоративы, на ресепшене в это время никого уже нет.       — Ясно.       — Тебе ясно, а мне — нет.       — Что именно?       — Про подсобку, — она подняла брови.       — Меня задержала полиция нравов и допрашивает? — с усмешкой спросила я.       — Пока нет.       — Звучит как угроза.       — Ты вроде не из пугливых.       — Физуха позволяет.       — Жесткая ты девица, гражданка Орлова.       — Такими темпами я сейчас решу, что ты собираешь на меня досье. И следишь… за моей нравственностью.       — Да ладно тебе щериться. Я просто живу тут неподалёку. Вышла с Еликом в Нескучный погулять, на обратном пути увидела знакомую фигуру в окне кафе — дай, думаю, поздороваюсь.       — Ну, салют.       — Ave, Жанчик. Подвезти тебя до метро? Или лучше до дома? Тут до твоего Теплака рукой подать.       Интересно, откуда она знает мое прозвище.       — Я на машине и живу сейчас не дома, — я достала из кармана ключ от Душеньки.       — Давай угадаю. Твоя — вон та чёрная кореянка Киа “Соул”?       Я кивнула, нажала кнопку на брелке — Душенька мигнула поворотниками и щелкнула замками на дверях, приглашая в салон.       — Говорят, у них мотор часто барахлит.       — У моей мотор в норме, а вот коробка иногда дурит.       — Автомат?       — Механика.       — И как ты ТО с ней прошла? — удивилась Лера.       — Папочка помог — он у меня водителем работает.       — С ним живешь?       — Неа.       — А с кем же?       — Угадывать не будешь? Ты вроде неплохо осведомлена о моих делах.       Лера молча дотронулась до брелка-сердечка, который выбился из кармана моих джинсов.       — Кто же носит сердце навыпуск, — покачала головой она.       — Это не мое.       — А чье же?       — Долго рассказывать.       — А я не тороплюсь, — она облокотилась на дверь Душеньки, скомандовала Елику “сит” и мне почему-то тут же захотелось рассказать ей всë.       Когда через двадцать минут я закончила свою исповедь, которую начала с недоромана с Ромео, Лера постучала костяшкой пальца по рулевому колесу:       — Яна, зачем тебе это?       — Что именно? — недоуменно спросила я.       — Ну, не машина же, — усмехнулась она и погладила кожаную обивку руля. Я принялась гладить Елика, который сидел на коврике у меня между ног.              — Тебе нравится, когда тебе мотают нервы? — уточнила Лера.       — Не знаю…       — И зачем же тогда?       — Хочу доказать, что я достойна.       — Любви?       — Любви, сочувствия, жалости.       — Значит, сама ты в этом не уверена.       — Неа.       — И поэтому ты решила добиваться любви этой динамщицы. А с чего ты вообще решила, что она би-? Она больше похожа на гетеро- с завихрениями.       — У меня не такой большой опыт, чтобы судить.       — Только не говори мне, что она у тебя была первая.       Я опустила взгляд и почувствовала, как кровь прилила к моим щекам и затылку.       — Яна, ты шутишь?       — Нет.       — Бедная девочка. Значит, ты не знаешь, что бывают такие гетеро-женщины, которым очень нужно мужское внимание. А поскольку мужчин сейчас мало, они готовы принимать вожделенное внимание в виде суррогатов. Понимаешь, о чем я?       — Ищут таких, как я…       — Да. И молодых мальчиков-геев. Уговаривают их попробовать с женщиной ещё раз, чтобы проверить свою ориентацию. Могут даже помогать им материально.       Так вот почему она любезничала с тем молодым геем во время корпоратива!       — Но у неё же есть Эльдар — ее бывший — он до сих пор сохнет по ней…       — Ей, как вампиру, всегда нужна свежая кровь. И поступать она должна одновременно из нескольких источников. Поэтому таких, как Ева, и называют “гетЕрочки”. Шлюшки.       Господи, за что мне это… Почему у меня не может быть, как у нормальных людей?       — А мужчины такие бывают? — спросила я, чтоб хоть как-то отвлечься — судьба мужиков меня интересовала мало.       — Бывают. Они вообще какими только ни бывают — им закон не писан.       — И как их называют? Ловеласы?       — Ловеласу было нужно женское внимание, а нашим героям — тоже мужское подавай. Только вот они боятся себе в этом признаться и вступают в брак с женщинами, а потом заводят тайные кратковременные романы с мужчинами. Таких товарищей называют “гетерасы”.       — Нецензурщина какая-то.       — Вот именно. Поэтому пора тебе сматывать от Евы свои удочки и начинать лечить душу, иначе твое жаждущее любви сердце так и будет свисать у тебя из кармана — бери кто хочет.       — И как лечат душу?       — Можно таблеточками, можно многолетней психотерапией. Можно удариться в какую-нибудь религию — они все сейчас в почете — выбирай на вкус.       — Я так понимаю, это всë тупиковые пути.       — Ты догадливая.       — И какой же единственно верный?       — Через тело, а не через голову.       — НТП?       — Ага.       — И что, есть хорошие специалисты?       — Есть. Надо только понять, какого воздействия на тело жаждет твоя душенька.       Я подумала про Евин чулок.       — Тут и понимать нечего… Мне нужна веревка. И висельник, — ответила я.       — Есть как раз с таким псевдонимом господин бондажист. Пойдешь к мужику? — она достала из кармана телефон.       — А у него действительно псевдоним “Висельник”?       — Да. Бондажист от бога.       — Блондин или брюнет?       — Брюнет. Жгучий. Подходит? — с усмешкой уточнила Лера.       — Да, — я снова стала чесать Елика за ушами, чувствуя жгучий стыд за свою наивность и ещё более жгучий — за то, что мою потребность в исцелении видно невооруженным взглядом.       — Ты не больная, слышишь? — она взяла мою руку в свои.       Я зажмурилась — глаза предательски начинали наполняться слезами.       — И этого почти никто не видит. Таких, как я, немного, — добавила она и сжала мою руку.       Мне хотелось выскочить из машины и убежать куда глаза глядят — слезы продолжали душить меня, но ещё сильнее меня душило её проницательное сочувствие. Не смотри же на меня, не смотри…       — Потерпи. Это сейчас пройдет. Это сопротивление твоей Защитницы, — сказала Лера и отвернула голову к окну.       Я вырвала у нее свою руку, снова схватила Елика и прижалась лбом к его макушке, задевая своей макушкой бардачок. Чёрный зверь… Чёрный, как моя Душенька. Он понимающе взглянул на меня — в его глазах, словно два огонька, отражался свет уличного фонаря. Тяжелая лапа легла мне на колено и мне стало чуточку легче.       — Лер, а ты тоже практикуешь? — спросила я и погладила Еликову лапу.       — Что, так видно? — Лера снова провела рукой по рулевому колесу.       — Ну…       — Практикую.       — И что делаешь?       — Угадай.       Я вдруг вспомнила, как ловко она тогда в день хэллоуинского корпоратива снимала обмотанный вокруг её талии брезентовый поводок.       — Тоже с веревками… — Проговорила я, а она кивнула в ответ, — А почему…       — К себе не зову? — опередила меня Лера.       — Да.       — Не работаю с теми, кто мне небезразличен.       Елик убрал лапу с моей коленки, а я снова потрепала его за ушами. Лера несколько раз коснулась своего смартфона — в белом свете экрана ее лицо выглядело каким-то потусторонним, точно она была ангелом смерти.       — В общем, давай так, — сказала она. — Ты едешь к ней, собираешь свои вещи и отправляешься с ними прямиком к… матери, в Теплый стан. И напиши, как доберешься. Я тебе сейчас позвоню, чтоб у тебя номер сохранился.       Мой телефон завибрировал, я достала его, сбросила вызов и добавила Леру в список контактов.