Vade retro

(Lost) «Opportunity»

      Жанчик       Первое, что я увидела, когда открыла утром глаза, был черный шелковый халат, небрежно брошенный на спинку офисного стула на колесиках. Значит, Лиля всё-таки проспала из-за наших ночных посиделок и убегала на работу в спешке. Я протянула руку, притянула шелковое кимоно с изображениями аистов к себе и накрыла им лицо. От ткани ощутимо пахло ее любимой томфордовской черной орхидеей, а еще — знакомым, чуть терпким ароматом ее кожи. Ведь так не бывает на свете... Почему у меня не может быть, как у всех нормальных людей? Мамочки мои... Зачем вы всё это придумали, зачем вы принесли меня в жертву нашей Красной Королеве? Она была сильная — она бы пережила, не хватил бы ее никакой инфаркт, она и умерла-то от инсульта. В 80 лет. Мамочки мои... Зачем вы отравили мне детство всей этой ответственностью и необходимостью хранить секрет, утаить который было так же сложно, как шило в мешке — сами же говорили, что мы с дедом похожи как две капли воды? Уж соврали бы и мне тогда, но нет, вы решили, что ребенок должен знать правду, чтобы не получить психологическую травму. Мамочки мои бестолковые... Дуры мои дорогие...       На кухонном столе стояла нетронутая чашка с кофе — бедняжка Лиля даже позавтракать не успела. Рядом лежала записка, написанная ее размашистым почерком:       «Янка, доброе утро!       Оставайся сколько хочешь — его сегодня и завтра тоже не будет. Ешь всё, что найдешь в холодильнике. Кофе осталась последняя капсула — добивай.       P.S. Книжку я нашла. Можешь забирать.       P.P.S. Если будешь уходить, дверь просто захлопни.       P.P.P.S. Я тебя л.

Л.»

      А вот и книжечка. Значит, она не позавтракала, потому что таки пошла перерывать нераспакованные коробки с вещами и искать ее. Как же я тебя л., моя дорогая Л. И как же опять щиплет глаза. Мамочки мои... Может, мне и впрямь надо лечить душу, как предлагает Лера?       А обложка готичненькая — такая мощная кожаная многохвостка. Положим книжку в сумку рядом с распечаткой мемуаров Возрожденцева.       А вот и договор конкубината, про который Лиля рассказывала с таким энтузиазмом. И ведь действительно условия вполне приемлемые: каждый остается при своем, а собственность, оформленная господином на конкубину, достается конкубине. И как же зовут нашего щедрого господина? Эльдар Гафарович Адашев. Может, просто тезка? Так-так-так, что у Лилечки на туалетном столике? Конечно — золотой браслет «с новым видом плетения». И что будет, если он узнает, что я Лилина родственница? Мамочки мои... И Еве не расскажешь, потому что неизвестно, как она отреагирует на то, что моя биологическая мама — конкубина ее Элика. И договорчик они заключили... Ого! Если Ева с Эликом тогда еще были женаты, то дело совсем швах. Если уже развелись, то швах, но не совсем. И архи-швах, что я начала называть чертова Эльдара Эликом. Хотя, учитывая обстоятельства, мы с ним уже практически родственники. Мамочки мои... Что же делать? Расходиться с Евой, чтобы не дразнить гусей? А ведь у меня и повод есть после вчерашнего... Что, Жанчик, нагулялся? И в чем же причина? В юной принцессе, которая снимает перед вами свои трусики прямо в чате и, оставшись в триколоре и фригийской шапочке, зовет на баррикады? Настоящее комбо для рыцаря.       Так, для начала надо выяснить, знает ли чертов Элик, как меня зовут. Вот уж не думала, что настанет момент, когда я буду мечтать о том, чтобы оказаться всего лишь статистом в их пьесе — безымянной Девочкой с розовым сердечком на ключах. Чего только в жизни ни бывает... Черт, уже двенадцать. Тогда совершим налет на Лилин холодильник и отправимся утешать страдающего Виссарика.       Во дворе нашего дома я встретила Катиного отца дядю Колю, который снова окопался в припаркованной напротив подъезда старенькой Шкоде «Фабиа», чтобы совершить там возлияния и избежать недовольства тёти Любы.       — Янка! Ты ли это? Давно тебя в наших краях не было, — проговорил он, опуская стекло. — Давай... в честь твоего визита... музыку включу, — дверь машины открылась настежь, выпуская из салона низкий женский голос, который под бодрый аккомпанемент уговаривал маму вытереть слезы, чтобы не накликать беду. — Как сама, что поделываешь?       Глупые вопросы — что я делаю и где       Пропадааю яаа       Ночами пропадааю яаа       — Здравствуй, дядь Коль! — отозвалась я, перекрикивая завывания пропадающей. — Работаю, в основном.       — Давай выпью за тебя, — он убавил громкость, осторожно достал откуда-то из салона полную стопку водки и прикрыл дверь. —Сама-то будешь?       — Не, не буду. Я водку по утрам не пью.       — Какое утро? Час дня…       — В час тоже рано.       — Зря. Хотя... мне больше достанется, — он выдохнул, опрокинул в себя стопку и поморщился.       — Ты как поживаешь, дядь Коль?       — Отдыхаю после трудов праведных, — он сунул стопку в накладной карман куртки. — Но я в тоске...       — Почему?       — Моя опять бегала вчера для другого мужика готовить, — он поднес к носу кусочек Бородинского хлеба. — Изменяяет мне! — хлеб отправился в тот же карман, что и стопка. — Не был бы он начальником твоего бати и этим самым, не пустил бы ее, оторву.       — Так он же хорошо платит и продукты сам закупает — ей сумки не таскать. Да и два раза в неделю всего, Катюха говорила.       — Ага, регулярно кормит пидораса этого. А он ей... — В зубах у дяди Коли смачно хрустнул маринованный огурчик.       Мне заплакать впору, только светится лицо       Катится под гору старой жизни колесо       — Дядь Коль, ты резину-то сменил на зимнюю? На той неделе снег обещают, — спросила я, непроизвольно сглатывая слюну — у Лили в холодильнике обнаружился лишь безлактозный йогурт и обезжиренный творог и нормально позавтракать мне не удалось.       — Я... это самое... на всесезонке. Не меняю её, оторву.       А мне надо бы поменять...       — Как знаешь. Так чего там твой гей-соперник?       — Больше заплатил моей вчера. Сказал: «Индекса-ция за-рплаты». И она до-вольная такая прибежала...       — Еще бы — прибавку получила.       — А я думаю, подозриительно это. За что прибавочка-то?       — Он же сказал: индексация. Инфляция, цены растут. Правильно он сделал, что больше ей заплатил. Мне тоже зарплату прибавили.       — Подозри-ительно... И слышала бы ты, как она с ним по телефону любезничает. «Да, Сережа», «Конечно, Сережа», «Какие пожелания по меню, Сережа?», «Как мясо приготовить, Сережа?» Как будто он султан, а она у него в гареме хочет стать любимой женой. Меня-я она так не спрашивает — готовит из того, что в холодильнике имеется.       — Ревнуешь ее, что ли?       — Рревную! Как Мавррр... — Он запустил руку в открытое водительское окно и выудил оттуда кусок Бородинского хлеба с тоненьким ломтиком сала.       — Черт, так ты своими огурцами и салом тут распахся, что мне тоже есть захотелось.       — Давай-давай, угощайся. Вон там на сиденье тарелка — другоой тарелкой накрыта. Это самое... мояя всё сделала мне, чтоб я закусывать не забывал.       — Вивишь, как забосится о тебе, а ты ее подозвеваешь, — сказала я, сунув в рот целый мини-бутерброд с салом.       — Я рревную!       — Так шёл бы тогда сам подрабатывать, раз ей не доверяешь, — я тоже хрустнула огурцом. — Хорош огурчик — умеет теть Люба!       — Умеет... А я... это самое... не двужильный. У меня уже одна работа имеется.       — А она — двужильная? — я взяла еще кусочек бородинского с салом.       — У неё пенсия раньше, вот пусть и это самое... Мне до пенсии ещё долго, а она-то уже в сорок пять освободилась, как все бабы...       — Тогда молчи и нервы ей не мотай.       — Все вы такие умные, молодежь, советы раздавать. Своюю жизнь только устроить не можете, — он оглянулся на окна дома, достал из накладного кармана куртки стопку, а из внутреннего — чекушку водки.       — Чего это мы не можем?       — Виссарик, друган твой, по-ка-тиился по наклонной — за воротник начал закладывать, — он дважды похлопал себя по шее, быстро опрокинул стопку в рот и достал из кармана кусок хлеба. — Не довелиии его заднеприводные до добра, — добавил он, понизив голос, и поднес хлеб к носу.       — Ты вон с самого утра уже накачался без всяких заднеприводных — значит, не в них дело.       — В них, родимых, в них. Они козни плетут, заговор устроили и хотят последних мужиков... и-зве-сти.       — Зачем им вас изводить — они вас любят как раз.       — Неее, не уничтожить... А... это самое... пропагандой... извести всех гитЕросексуальных и принять в свои ряды.       — Вас изведешь.       — Меня-то нет, я крепкий. Водочку, конечно, люблю, но по другой части — крремень, не поддамся врагу, — он показал кулак подъезду, в котором жил Виссарик.       — А что, враги тебя штурмом взять пытаются?       — Было дело, — он подошел ко мне вплотную и снова заговорил тише, обдавая меня парами огненной воды, как дракон из сказки. — Увидел я тут одного белобрысого на вокзале, когда свояков из Петрограда на поезд провожал...       На него, на него я смотрю и понимаю — пропадаю яаа       Пропадаю яаа — И, я тебе скажу, у меняя аж искры из глаз и руки задрожали, — он стал трясти рукой, а я так и не поняла, нарочно он это делает или нет. — Но я... это самое... поблажек себе не даю — у меня семья, — он извлёк из карманов стопку и бутылку и накатил ещё водки. — А вот как там твой разведенный батя поживает? — спросил он с ухмылочкой.       Понятно, куда ты клонишь, алконавт.       — Работает мой батя, — обтекаемо ответила я.       — Привет ему передавай... От соседа по дому, — снова ухмыльнулся он.       — Угу.       — И... это самое... прибрала б Виссарика к рукам-то. Девка ты справная, — он обеими руками изобразил в воздухе очертания контрабаса. — Любому мужику сто верст форы дашь. Даже тому белобрысому. Ну, поболит немного сзади, так и пройдет. Моя не жалуется... — добавил он, похрустыва огурцом.       — Что, дядь Коль, глаза тебе Виссарик колет? Завидки берут?       — Ты... это самое... на весь двор-то не ори...       За него, за него все отдам и потеряю,       Пропадаю яаа       — Ладно, я пошла. Теть Любе привет.       Я направилась к подъезду, а дядя Коля огляделся по сторонам, снова залез в машину и увеличил громкость музыки.       Без него, без него, без него судьба другая — не моя              — Понимаешь, Янка, он ушел, а я не знаю, что мне делать, — Вис убрал на подоконник полупустую бутылку водки и граненый стакан, стыдливо задернул алконатюрморт занавеской и поцеловал меня в щеку — перегаром от него, как обычно, совершенно пахло.       — В смысле, что делать, Вис? Жить дальше, — я села на диван и откинулась на спинку. — Музон поставь какой-нибудь, а то дядя Коля внизу включил какой-то треш — весь мозг мне через уши изнасиловал...       — Чего включить?       — Что бы ты ни включил, это будет лучше, чем у дяди Коли.       Вис не сразу отыскал на столе мышку, погребенную под ворохом листов с эскизами для татуировок.       — И как тебе идея жить дальше?       — Пока никак, — он стал щелкать мышкой., а я взяла со стола один из листов, где красовалось реалистично нарисованное черным маркером человеческое сердце, в которое впивалась колючая проволока. Готичненько.       Вис присел на диван рядом со мной, а из динамиков начал завывать голос Кипелова.       Возьми мое сердце, возьми мою душуу       Я так одинок в этот чаас, что хочу умере-э-э-э-эть...       — Новый? — спросила я, помахивая листом с эскизом.       — Вчера нарисовал. Один друг хочет набить.       Знаем мы этого друга...       Возьми мое сердце, возьми мою душуу       Я так одинок в этот чаас, что хочу умере-э-э-э-эть...       — А чего это песня сразу с припева началась? Файл битый? — удивилась я.       — Да не, это я туда бегунок перетащил.       — Для настроения и атмосферы?       По мне плачет только свечаа на холодной заре-э-э-э-э.       — Типа того. Могу с самого начала включить. Начало там тоже подходящее, — он снова подошел к столу и щелкнул мышкой.       Тупая боль пробьет висоок и пальцы лягут на куро-ок,       А в зеркалах качнется призрак, призрак любви-и.       — Может, пободрее чего включим, а?       — Ты ж сама сказала, что любой мой выбор подойдет.       — Ну, любой-не любой, но от этой песни даже мне застрелиться хочется, хотя от меня твой Сашка вроде не уходил.       — Ну, давай пободрее... — без энтузиазма отозвался Вис и снова пощелкал мышкой. — Вот, пожалуйста.       В глубокой шахте который год таится чудище-змей.       Стальные нервы, стальная плоть, стальная хватка когтей.       — Другое дело. А то совсем депрессняк был, — я положила рисунок обратно на стол. — Вис, можно я тебе скажу одну вещь?       — Валяй. Мне уже пофиг.       — Я рада, что он ушел. Он тебе столько нервов вытрепал. Только вот, боюсь, он еще вернется.       Одна ошибка — случайный взлет       И неизбежен удар.       — Думаешь, вернется? — встрепенулся Вис.       — Мамочки мои... Что ты в нем нашел, а? Ну, кроме того, что он, ты говорил, смазливый.       — Ну, он... он такой, понимаешь... — он стал перебирать пальцами в воздухе, словно нажимал на клавиши пианино.       — Какой?       — Ну... А что тебе в твоем баварском вампире нравилось?       — Ум.       — И всё?       — Язык еще его нравился. Но ум — больше. Я после него вообще ни на кого смотреть не могла. Никто был не в состоянии даже поддержать более-менее серьезный разговор об исторических процессах, литературе, искусстве, войне 12-го года, семье Романовых, сциентистах, антисциентистах и десятках других тем, а он мог со мной об этом всем часами спорить — с доводами, аргументами и отсылками к источникам. Когда он свалил в свою Баварию, мой мозг как будто одновременно лишили кислорода и тренажера.       — Понятно... Ну, с Сашкой у меня иначе...       — Секс хороший?       — Да не то чтобы...       — Родственная душа?       — Какое там! Мы настолько разные...       — Значит, только его смазливое лицо?              Всё, во что ты навеки влюблён       Уничтожит разом       Тысячеглавый убийца дракон              — Ну... — он потер шею сзади и знакомым движением всклокочил волосы на затылке.       — Вис.       — Ну?       — Тебе нравилось, что он топчется у тебя на яйцах. Извини за прямоту.       — Да уж, прямота так прямота. Но, блин, в точку... — Вис снова всклокочил волосы. — Он ведь гулял от меня — с папиками своими, с мальчиками...       — Я в курсе, ты рассказывал.       — Один раз, помню, ко мне приходили какие-то его знакомые папики. Из издательства как раз, где отец твой работает. Как там оно называется?       — «Памятник».       — Ага, оттуда. В общем, хотели мариванной у меня разжиться — как раз урожай был хороший. И так получилось, что Сашка их сразу в комнату ко мне завел. И они заходят — явно верхние оба — такие холеные, одеты прилично, в начищенных до блеска ботинках, и надушенные одеколонами. Один, который выглядел старше — явно дорогущим из того бутика, где Сашка работает. Мне еще понравился... А ты говорила, у тебя отец таким же душится — сестра твоя ему достает по блату...       — Так и я этот парфюм ношу иногда, когда надо в какие-нибудь присутственные места идти. Jo Malone с шалфеем и морской солью.       — Точно! Ну вот, а я... в джинсах и в мерче с Эдди...       — Отличный, кстати, мерч.       — Ага. В самый раз для мелкого дилера травки.       — И чего дальше с папиками?       — Сговорились с ними о цене и я пригласил их в парничок на крышу, чтобы бабка нас не запалила. Но она, видимо, уже пасла нас с кухни. Мы отправились на крышу, я показал им травушку, они пощупали, одобрили, отдали деньги и я им стал запаковывать в несколько пакетиков, как они попросили. И тут явилась бабка и стала орать, что мы черт те чем на крыше занимаемся вчетвером и что папики нас с Сашкой развращают. Я вышел из парника и со мной вышел один из папиков, который постарше. Мы с ним вместе навешали бабке лапши, что они за рассадой пришли. Я ж ей заливаю, что у меня там редкие коллекционные растения. Папик еще добавил, что все мы одетые и даже штаны застегнуты. Ну, и что его лично мужественные брюнеты, как я, вообще не заводят уже лет тридцать.       — Молодец — не растерялся.       — Ага.       — И чего дальше?       — Бабка вроде успокоилась, но попросила проводить ее — она со своей клюкой и правда еле ходит. Мы проводили ее до квартиры, а потом, когда назад возвращались, папик меня около лифта задержал и велел расходиться с Сашкой. Расписал, какая у него репутация в их тусовке. Еще так интересно сказал: «Он будет играть на твоих нервах, как на чертовой арфе. А потом растворится в тумане и сообщит тебе об этом в смс. У таких нет сердца. Они слишком красивы, чтобы носить в груди этот неэстетично выглядящий орган». Как напророчил про смс — Сашка ведь мне в чат и написал, что уходит — даже за вещами не явился.       — А ты чего ему ответил тогда?       — Что не могу разойтись, потому что люблю Сашку, ну, и всё такое...       — А он?       — Сказал, что сам проходил через такое и что это какая-то фиксация, которая хорошо лечится НТП. И визитку свою оставил, на случай, если я надумаю.       — И как, ты воспользовался его предложением?       — Неа. Мы тогда поднялись в парник, я быстро запаковал им травку, а когда посмотрел на Сашку и того, второго, понял, что они тут успели кое-чего, пока мы бабку ходили провожать. У мужика того глаза были довольные, как у кота, который сметаны наелся, а Сашка... Неважно... — он махнул рукой, а потом продолжил: — В общем, холеные красавцы отвалили, а мы с Сашкой вернулись ко мне домой. И я подумал: «Вот же они — успешные, богатые, красивые — но остался-то он со мной, значит, есть и во мне что-то», выкинул визитку и успокоился. А сейчас думаю, может, надо было послушаться и пойти на это его НТП.       — Мне тут, кстати, слили контакты одного НТП-шника. Говорят, крутой спец. Может, вместе сходим из любопытства?       — А давай. Вдруг полегчает. Свяжешься с ним?       — Угу.       — И мне сразу напиши, как он назначит время — я подменюсь на второй работе, если будет нужно.       Я достала телефон, отыскала в Лерином чате емейл, быстро написала письмо и нажала «Отправить». В верхней части экрана появилось уведомление. От мамы. 13:15 Детка, ты случайно не в наших краях?       Совершенно случайно в ваших. Значит баб Маня уже настучала ей, что я тут. Кругом доносчики, как при дворе императора Тиберия. И когда я уже перестану вздрагивать от этого “детка”?

13:15

Сейчас подойду, мам.

      — Вис, меня мама дернула. Как НТП-шник отзовется, напишу. Всё будет путем, не кисни. Только песню про тупую боль и призрак любви больше не слушай, хорошо?       Войдя домой, я сразу почувствовала аромат фиалки, утопленной в мускусе, и увидела на крючке уже знакомую коричневую косуху. Вот и дама сердца — проспалась, протрезвела и явилась.       — Ева Евгеньевна, здравствуйте! Какой-то форс-мажор в клубе? — спросила я из коридора, расшнуровывая ботинки.       — Здравствуй, — отозвалась с кухни Ева. — Янина Павловна меня чаем угостила... Мне... нужно с тобой поговорить. И... ты куртку оставила, я привезла заодно, — добавила она, выходя ко мне.       И где же нам при дворе Тиберия поговорить без посторонних ушей? А мы сейчас под музыку пообщаемся!       — Тогда прошу ко мне в комнату.       Как же хорошо, что на двери есть замок — хоть какое-то личное пространство.       — Сейчас я только музыку включу, а то у стен уши, — тихо сказала я и включила ноутбук.       — Давай Мамбору твоего или как там его... — предложила Ева. — Про богическую блондинку.       Надо же, запомнила.       — Будет вам Мамбора, миледи, — отозвалась я и быстро отыскала нужный трэк, который тут же ударил по струнам, как менестрель.       — Что стряслось, Ев?       — Я... была неправа. Вчера... Про куртку и про твоих мам...       — А про Иуду и шлюх?       Она закрыла лицо рукой и тяжело вздохнула.       — Прости, Янка... Я спьяну что-то...       — Я теперь как Элик, Ев?       — Ты будешь смеяться, но...       — Да?       — Ты лучше...       — Это комплимент такой или наоборот? Он ведь тебе мозг выедает. Я лучше справляюсь с этой задачей?       — Язви-язви. Имеешь право. Это комплимент. Он ни за что бы меня не повез домой из ресторана после...       — После официанта Аркаши, — продолжила я и села на край письменного стола. — Ев, а что если ты права, и у меня тоже есть свои официанты?              Она помассировала виски и зажмурилась:       — Просто, не рассказывай мне про них, ладно?       Неожиданный поворот... То есть мне тоже можно.       — Аспирин или рассол?       — Рассол.       Я принесла банку с огурцами и две рюмки, наполнила их рассолом и мы распили их на либершафт. Утопая вместе с Евиной фиалкой в мускусе, я подумала, что у нас с Лилей разные фамилии — мы с матерью Орловы, а они с отцом — Сорокины — поэтому шансы, что Элик о чем-то догадается, минимальны. Но как этот Гафарович прокрался в мою жизнь на мягких лапах! Поначалу я его так ненавидела, а теперь уже как своего воспринимаю.       — У тебя тут прямо как на складе с оружием. Аж жутко, — сказала дама сердца, глядя на дюралевые мечи и щиты на стене.       — Реликты моих занятий исторической реконструкцией, — я сняла один из мечей и крутанула его в руке.       — Эффектно. А это что, кольчуга?       — Ага. Та самая, как у Жанны Д’Арк. Сама плела, — я вернула меч на место и потрогала длинный подол из сцепленных между собой проволочных колец.       — Вот у тебя руки золотые... И нахальные такие... Ай, щекотно — пальцы холодные! Ха-ха-ха!       — Тссс! Мама услышит. Сейчас я их погрею у себя подмышками... Лучше?       If God was a woman       Would you be impressed       If she showed up in high heels       And a pretty red dress       Would you make a donation       Or would you draw the line       Would you yield to temptation       Or savor her wine       Телефон у меня в кармане завибрировал, а в дверь постучали.       — Детка, вы будете обедать? — донеслось из-за двери.       — Да, мам. Сейчас придем.       — Я прям себя чувствую, как на смотринах, — сказала Ева, поправляя волосы.       — Ну, поесть-то надо. А то я как волк. И... это самое... я поживу несколько дней у мамы, чтоб она окончательно успокоилась?       — Ладно, — Ева вздохнула.       — Иди на кухню, я сейчас руки помою и тоже приду, — я повернула задвижку замка и открыла перед Евой дверь, а другой рукой открыла на телефоне чат Стеллы, где висело два новых сообщения: 14:15 Приветствую вас, дорогой рыцарь! Розовое сердечко с голубой ленточкой. 14:15 Во сколько мы завтра идем искать место для пикета?       Vic       — Красиво ты ее! «Полина, это судьба», — сказал я, снимая волосок с Сережиного пальто, когда мы ехали на лифте с 28-го этажа вниз.       — Так не первый раз замужем, — отозвался Сережа.       — Ты или она?       — Оба, — усмехнулся он.       — Это твое пальто, кстати, очень напоминает шинель — не только фасоном, но и цветом. Она еще так трогательно стала помогать тебе его снять, когда мы вошли… Получается, она сняла с тебя шинель и сразу надела на тебя проекцию своего муженька.       — Может, и надела. А, может, я облачился сам, — снова усмехнулся Сережа.       — Значит, выбор пальто не был случайностью?       — Не был.       — Что было бы, если бы ты назвал ее Полиной в третий раз? Она бы тебе отдалась на глазах у меня и фотографии своего покойного супруга полковника, которая стояла в серванте?       — Не знаю. Я стараюсь не злоупотреблять, — снова усмехнулся Сережа.       — Чем?       — Доверием. Даже неосознанным.       — Ага, не злоупотреблял! Ты так смотрел на нее, как будто хотел раздеть взглядом...       — Кто-то ревнует?       — Может, и ревнует...       — Ну что ты, дорогой, — он приобнял меня за плечи. — Я ее и не видел, когда смотрел.       — И что же ты там видел, вместо нее?       — Ее белое платье напомнило мне твой халат, в котором ты после нашей первой ночи вышел провожать меня на лестничную клетку. Ты забыл завязать пояс и вышел нараспашку, а халат надел на голое тело. У тебя еще такие глаза были опьяневшие, что я в итоге остался у тебя до обеда.       — А ты ведь и сам не хотел уходить тогда…       — Не хотел, — усмехнулся он.       — А зачем пошел к лифту?       — Хотел притормозить.       — Зачем?       — Ты попал мне во все мои фетиши одновременно и мне, как ты выражаешься, срывало крышу.       Никогда бы не подумал, что ему тогда тоже срывало крышу — он выглядел таким спокойным и уверенным в себе...              — И как, удачно притормозил? — поинтересовался я.       — Как видишь.       Лифт издал звуковой сигнал и остановился. Двери открылись и мы вышли в вестибюль.       — Как же вы всё-таки похожи на покойного Павла Платоновича! Так и в воскресение мертвых поверить недолго, — всплеснула руками консьержка, обращаясь к Сереже. — Вы точно не родственники с ним?       — Никак нет, барышня. Здравия желаю! — ответил Сережа командным голосом, приложил руку к голове, отдавая честь, и мы, смеясь, вышли на улицу.       — Ты доволен, товарищ полковник? — спросил я.       — Очень, Витя. Я три месяца ее обрабатывал, а она всё телилась, — он со щелчком закрыл до конца вторую застежку на своем портфеле. — Ездил к ней, как мальчик на свидания.       — Слушай... Ей, наверное, просто нравилось твое внимание и твое сходство с ее супругом, вот она и тянула. Понимала, что если согласится, ваши свидания закончатся.       — А ты, наверное, прав, — задумчиво отозвался Сережа.       — Видно, что она сильно любила этого Возрожденцева.       — Она пожертвовала ради него карьерой и отношениями с отцом.       — А кто ее отец?       — Известный византинист. Она была его ассистенткой и доверенным лицом. А потом встретила Возрожденцева и предпочла семейное счастье с ним всему остальному, а он тогда был ещё старлеем и мотался по стране только в путь. Ну, и она всюду была с ним. И фамилию сменила, чем очень расстроила отца.       — Прямо жена декабриста.       — Возрожденцев и впрямь был тот ещё диссидент. После Афгана он не принял участия ни в одной боевой операции, при этом продолжал одной рукой делать карьеру, а другой — материально помогал тем, кто вернулся из "горячих" точек. Продал какие-то дачи своего папочки-генерала, а на той даче, которая была под Казанью, устроил госпиталь. Поскольку помогал анонимно, оформив всë на третьих лиц — многие считали его карьеристом и презирали.       — Надо же какой конспиратор!       — Но и Полина не лыком шита — поработала над рукописью.       — В смысле?       — Сократила объем процентов на двадцать пять.       — Ого. А откуда ты знаешь?       — Я видел оригинал.       — Когда?       — Возрожденцев связывался со мной незадолго до смерти. По скайпу с ним беседовали.       — Зачем же ты спрашивал меня тогда, что рассказывал про войну мой тренер, если и так уже всë знал из первых рук?       — Ну, лишний раз проверить информацию не помешает. А для этого нужно сравнить, что говорят разные источники. Ну, а твой тренер еще и очевидец.       — И почему же она сократила текст рукописи?       — Из ревности, дорогой. Помимо жены, у Возрожденцева была официальная конкубина в Казани — Маргарита Ивлева.       — Та самая заведующая лабораторией "Веста" при НИИ Партеногенеза? Которую еще называли Казанской Девой?       — Ага.       — Наш пострел везде поспел!       — Их конкубинат был фикцией — Возрожденцев хотел таким способом обеспечить Ивлевой относительную безопасность, а любовниками они, по его словам, не были. Он верил в неё как в учёного и, более того, считал, что будущее принадлежит женщинам — таким, как она.       — И почему же он не посвятил в это жену, чтобы её успокоить?       — Он так и сделал. Только это не помогло.       — Почему?       — Полина решила, что он испытывает к заведующей романтические чувства, а в её глазах это было даже хуже измены физической.       — Её можно понять.       — Разве?       — Конечно! Эмоциональная измена ощущается гораздо болезненнее.       — Как бы то ни было, текст рукописи подвергся редактуре, если не сказать — цензуре. Хотя один мой знакомый писатель вообще считает эти слова синонимами.       — Но ты же не станешь отрицать, что в данном случае это так и есть?       — Не стану.       Я вспомнил про название рукописи и подумал, что оно символичное.       — Надо же, какая ирония — мемуары Возрожденцева постигла та же участь, что и дневники Льюиса Кэролла, — сказал я вслух.       Сережа кивнул:       — Думаю, Аполлинария постаралась не хуже, чем сестрички Льюиса, и «Казанское зазеркалье» лишилось интереснейшей главы, а, может, даже нескольких.       — И в обоих случаях причиной стало желание вымарать то, что цензоры посчитали аморальным. Ведь, по одной из версий, рвение родственниц Кэролла объяснялось желанием скрыть свидетельства его гомосексуальности.       — Ты про человека по имени Султан?       — Ага. Льюис ведь ездил с ним вместе в Россию, где в то время на увеселения мужчин друг с другом смотрели сквозь пальцы.       — Я читал об этом в «Сумеречной России», — отозвался Сережа.       — Да, в этой книге много про оттенки серого… А ты, кстати, обратил внимание, что все фотографии в квартире у Возрожденцевой черно-белые. Неужели они с мужем не сделали ни одной цветной?       — У Возрожденцева была врождённая ахроматопсия.       — Что это? Разновидность дальтонизма?       — Да, при которой человек видит мир как раз в оттенках серого.       — Вот уж где настоящие сумерки. Кошмар.       Я представил, каким беспросветным стал бы столичный ноябрь без ярких пятен на рекламных щитах, изразцах на стенах церквей в стиле "узорочье", одежде прохожих и витринах магазинов. И не только ноябрь… А Сережино пальто было бы тогда не благородного темно-синего цвета, а практически черного. А вот его серые глаза всë равно бы не пострадали… 365 оттенков серого — по одному на каждый день. И никакая ахроматопсия не страшна. Jesus fucking Christ…       — Думаю, те, у кого подобное заболевание с рождения, страдают меньше, чем те, кто обладал способностью различать цвета, а потом утратил ее, — сказал Сережа, перекладывая портфель из одной руки в другую.       — Ты прав. Но чёрно-белый мир всë равно хуже цветного. Хотя… есть кое-что еще похуже.       — Что?       — Мир, лишенный запахов.       — Ты прямо как мастер Бальдини, — усмехнулся Сережа.       — Мне, кстати, было безумно интересно читать Зюскинда. Я старался представить себе все описанные в его романе запахи, включая зловоние на рынке, где родился Гренуй.       — А зловоние — для контраста?       — Угу. Пройдемся по Тиберийской до Палатинского холма? Погода вроде ничего.       — В этом году на удивление теплый ноябрь, — заметил Сережа, когда мы вышли на Малый Устьинский мост. — Сейчас я только наберу Потифарову — обрадую его, он ждет моего звонка. И скажу ему заодно, что ты согласен на публикацию на новых условиях. Ты ведь согласен?       — Да.       — Подержи мой портфель.       Я взял его увесистый портфель, в котором лежала распечатка рукописи объемом шестьсот страниц, а Сережа достал из кармана телефон, облокотился на бетонный парапет, огибавший полукругом ножку изящного фонарного столба, и поднес девайс к уху:       — Георгий Иваныч? Левицкий на связи. По голосу поняли уже, ха-ха-ха!... Видно, плохой из меня Штирлиц!... А дипломат хороший, да! Ха-ха-ха!... Да, всё благополучно. Ну, урезала она примерно на четверть, как он и предупреждал. Но он говорил, что имеет смысл подождать — она отходчивая и может передумать... Да. Тогда предлагаю хотя бы до Рождества подождать... Или даже до Нового года... Успеем, конечно. Там без иллюстраций, один текст... Ну, или гляну рукопись, и те главы, где точно нет купюр, сразу отдам корректорам. Стиль? Стиль хороший у него, редактура по минимуму... Да, добро. И, Георгий Иваныч... Говоров Виктор Александрович согласен на наши условия. Так что и «Шелковую плеть», даст бог, издадим после Нового года... Да... Передам, да, он тут рядом как раз. Всё, не отвлекаю больше, отдыхайте!       Он такой довольный — вылитый охотник, добывший трофей. А про мою рукопись говорит, как Пушкин — про Анну Керн, когда собирался её с божьей помощью это самое... Я помню чудное мгновенье!       Сережа коснулся экрана и убрал телефон в карман:       — Привет тебе от Потифарова.       — Спасибо! Оказывается, от дома Возрожденцевой до издательства рукой подать, — добавил я, глядя на карту на экране своего смартфона, — Ты ходил к ней пешком?       — Неа. Тут на машине три минуты езды всего.       — А пешком двенадцать, если верить навигатору.       — В четыре раза дольше.       — Зато для здоровья полезнее.       Брови моего визави взлетели вверх и он молча забрал у меня свой портфель.       — Не был бы ты спортсменом, я бы тебя и слушать не стал, — сказал он после продолжительной паузы.       — Рот бы мне заткнул?       — Обиделся бы на тебя за то, что ты мне непрошеные советы даешь.       — И что ты делаешь, когда обижаешься?       — Играю в ненавидимую тобою молчанку.       — В нее много кто играет, — я махнул рукой.       — Я злостный молчун — неделю могу не разговаривать.       — А сексом как занимаешься в такие периоды? — поинтересовался я.       — Никак.       — Целибат?       — В отношении того, на кого я обижен, да.       — И что же, сексишься в это время на стороне?       — Бывает по-всякому.       — Я, кстати, хотел обсудить этот момент. Мы можем сейчас поговорить об этом?       — Ну, давай попробуем, — отозвался он без энтузиазма.       — Ты вчера рассказывал про НТП-сеанс, который произошел пятнадцать лет назад. И получилось, что тот парень расплатился с тобой натурой. Ты... часто практикуешь такое?       — Бывает.       — Могу я высказать в связи с этим одно свое пожелание?       — Высказать — можешь. Но я не гарантирую, что удовлетворю его.       — Ладно. В общем, мне бы не хотелось... Точнее, так: мне было бы очень приятно, если бы ты… не принимал такой вид оплаты за свою помощь.       — Я услышал твое пожелание.       — И?       — Я приму его к сведению. Особенно, если оно будет озвучено полностью.       — В смысле?       — Ну, там ведь точно есть вторая часть, о которой ты умолчал: что будет, если я продолжу поступать так, как раньше.       — Мне будет очень неприятно.       — И что?       Ну и ответ! Вот и следуй после этого рекомендациям из книг про экологичное общение... Внимательно слушайте друг друга, уважительно рассказывайте о своих чувствах и потребностях, с пониманием относитесь к чувствам и потребностям другой стороны. Бла-бла-бла...       — Моего дискомфорта недостаточно? — осведомился я.       — Чтобы что?       — Сережа, не прикидывайся, что ты меня не понял. Чтобы ты изме... скорректировал свое поведение с учетом моего пожелания.       — Ты загоняешь меня в угол.       — Нет.       — Выглядит так, словно загоняешь.       — Сожалею, что это так выглядит, я не вкладывал такого смысла.       — Как же? Ты ставишь мне ультиматум и требуешь от меня верности.       — Я высказываю свои пожелания.       — А ты вещи свои ко мне перевез?       — Нет...       — А пожелания уже высказываешь. Может, сначала вещами займешься?       — Это ультиматум в ответ?       — Это — ответное пожелание, — с издевкой сказал он.       Мы перешли дорогу и пошли вдоль парка «Зарядье». Сережа молчал. Я тоже молчал, пытаясь понять, обиделся он на меня или нет.       — Ты обиделся? — спросил я после того, как мы прошли ещё метров пятьдесят в тишине.       — Нет, — мрачно ответил он.       — А чего такой мрачный?       — Настроение плохое.       — Но ты был такой радостный...       — Был.       — Хочешь сказать, что я испортил тебе настроение?       — Испортил.       Мы шли молча ещё две минуты.       — Мне жаль, что так вышло. Я не хотел портить тебе настроение, — тихо сказал я. — Хочешь, я понесу твой портфель в качестве компенсации?       — Как в школе, когда за девочками ухаживают? — засмеялся он. — Ну, держи, ухажер.       — Тяжелый портфельчик-то. Ты в каком классе?       — В пятом. Остался на второй год. А ты?       — Я в восьмом уже... Сережа, чем я тебя обидел? Я не очень понял. Объяснишь мне?       — Ну, смотри: сначала ты сказал мне, что я старая развалина, которой пора подумать о здоровье, — он отогнул большой палец, — А потом, по сути, назвал блядуном, которого надо контролировать, — он отогнул указательный палец, на котором сегодня снова не было перстня, и получилось, что он изображает рукой пистолет.       Следуя нашим рекомендациям, вы с вашим партнером сможете лучше понять друг друга и прийти к компромиссному варианту, устраивающему вас обоих. В итоге он решил, что я чего-то от него требую под дулом пистолета. Awesome! Экологичное общение, черт подери...       — Черт... Я совершенно не это имел в виду.       — Ну а что ты имел в виду?       — Я стараюсь при любой возможности ходить пешком и считаю, что это полезно для здоровья. Исследования говорят, что даже двенадцать минут ходьбы лучше, чем ничего.       — Ах вот оно как!       — Да.       — А по второму пункту?       — А по второму... Я хочу, чтобы ты спал только со мной. И чтобы всё твое внимание в этом плане доставалось мне. Я хотел обозначить, что мне не всё равно. У меня был негативный опыт, когда я не проговорил этот момент, меня неверно поняли и...       — Теперь ясно. Ты думаешь, у меня сейчас много НТП-сеансов?       — Я не знаю.       — Кроме тебя, я в данный момент ни с кем не практикую — ни НТП, ни это самое...       — Но я не хочу, чтобы ты начинал практиковать это самое с кем-то еще, как только ты на меня обидишься.       — А НТП, значит, можно?       — Это же призвание, дар — как я могу запрещать такое.       — Ты считаешь это даром? — задумчиво произнес он.       — Да. Это ведь целительство.       — Ладно, договорились. Я попробую больше ходить и не буду брать за сеансы НТП плату натурой. Обещать стопроцентную верность не могу, потому что в жизни бывает всякое, но твою позицию я понял.       — Хорошо. Спасибо, — я погладил его по руке.       Кто бы мог подумать, что всё так закончится. А я уж решил, мы сейчас разбежимся с ним... И какой вывод? Говорить прямо, без экивоков и подчеркивать свои потребности. Звучит как-то нарциссично, но зато действенно. А всеми этими книжками про экологичное общение можно печку топить. С Лилей, кстати, их советы тоже работали через два раза на третий. Значит, всë равно с каждым партнером приходится действовать методом проб и ошибок. Эх...       — Ты, кстати, посмотрел вчера свою рукопись? — спросил Серёжа.       Сейчас начнется лечение по поводу правок и кошке отольются мышкины слезки...       — Посмотрел, — ответил я со вздохом.       — И что скажешь?       — Мне показалось, там стало меньше мест, которые ты предлагаешь поправить.       — Так и есть. Я снял часть своих замечаний.       — Почему?       — Подумал, что ты прав, и недосказанность там действительно нужна.       Неожиданно.       — Ясно. А я решил переписать некоторые сцены.       — Какие?       — Связанные с НТП. Хочу добавить кое-что про Защитников.       — Будут вопросы — обращайся.              Вот так, обошлось сегодня без лечения.       Сережа и другая точка зрения (на события прошлого)       — Удивительно, что никому не пришла в голову светлая мысль закрыть в связи с уничтожением памяти о Казанских войнах и Собор Василия Блаженного, — сказал Витя, когда мы поднялись по склону Палатинского к собору с разноцветными главами.       — Просто, никто уже не помнит, что его построили в честь взятия Казани, — отозвался я.       — Да, наверное. И, учитывая, что во времена Грозного он назывался Покровским, это, можно сказать, два разных собора. В общем, у этого памятника больше шансов сохраниться, чем у Казанского вокзала.       — Так и вокзал пока на месте. Сносить его передумали.       — Но здание пустует, ветшает. А можно было бы превратить его в очередной ТЦ. И переименовать в «Татарский пассаж».       — Какой подвох, какой пассаж! — засмеялся я.       — Точно, — рассмеялся Витя в ответ, — Кстати, о вернисажах в пассажах. Олег прислал мне сегодня утром билеты на его выставку, которая пройдет в будущую среду в ЦДХ. Пойдем?       — Я пока не знаю, свободен ли у меня вечер.       Если слухи о том, что там появится граф Влад Дракула, подтвердятся, мне лучше не дразнить гусей. Надо бы навести справки.       — А я бы сходил. Я очень люблю живопись.       — Ну, сходишь без меня.       — А ты не обидишься?       — Нет.       Мы обошли собор противосолонь и остановились возле памятника Минину и Пожарскому.       — Иногда я думаю, что было бы, если бы Иван Грозный не взял тогда Казань в 1552-м... По какому пути покатилась бы телега истории?       — Татарстан был бы сейчас отдельной страной.       — А если бы старец Филофей не промыл мозг Василию III и Грозному и они не провели масштабную кампанию по переименованию столицы?       — Затиберийский район и линия метро назывались бы сейчас Замоскворецкими.       — Говорят, Грозный даже первое время отрезал языки тем, кто называл Третий Рим по старинке Москвой.       — Это апокриф, дорогой. Языки никому не отрезали — недовольных просто отправляли в Сибирь.       — Это полностью меняет дело! Окажешься в ссылке раньше, чем успеешь квакнуть “Москва”.       — Реформы — дело хлопотное.       — А отрезание языков и отправка в ссылку — нет? И ведь многие новые названия оказались далеки от благозвучных и даже просто логичных. Взять тот же Затиберийский — как будто в честь Тиберия, а не в честь Тибра.       — Так его ведь сначала назвали "Затибрский", но из-за скопления согласных звуков выговаривать было сложно и решили переименовать. Ну, и Тиберий был вполне приличным императором.       — По сравнению с его преемником Калигулой — безусловно, — со смехом отозвался Витя.       — Тацит в своих "Анналах" поет Тиберию дифирамбы, — я облокотился о каменное ограждение Лобного места — ноги с непривычки уже гудели.       — А Светоний в «Жизни 12-ти цезарей» пишет, что во второй половине правления он сделался скупердяем. А еще он из зависти отравил Германика. И, думаю, после смерти императора довольный плебс неспроста кричал "Тиберия в Тибр!"       — Но он также улучшил финансовое положение империи.       — Это ведь ему принадлежит фраза "Хороший пастух стрижёт овец, а не сдирает с них шкуры"?       — Ему-ему. Еще он отличился в Германских походах и завоевал новую провинцию. Выступал за свободу слова.       — На словах — да. А на деле? Он ведь начал судебные преследования "за оскорбление величества".       — Но суровых мер к обвиняемым вроде бы не применял.       — Он вообще был тот еще лицемер. Декларировал передачу полномочий Сенату, но на деле консулами становились только те кандидаты, которых неофициально предлагал Сенату Тиберий.       — Сенаторы были сами виноваты — не надо было так откровенно лизать ему зад, — отозвался я.       — Они боялись, что он казнит их за выражение несогласия, вот и пытались подстраховаться...       — Так боялись, что провозгласили его императором восемь раз.       — А народным трибуном — тридцать восемь. И пять раз — консулом. Тебе не кажется, что у нас сейчас происходит нечто схожее?       — Ты про переизбрание одних и тех же градоначальников?       — Да. Ну, и регионам вроде бы дали вожделенное самоуправление и возможность выбирать глав самостоятельно, но список кандидатов составляется в Сенате, а пул персоналий поступает к ним напрямую от принцепса. Какой-то выбор без выбора.       — Есть такое. Но нашего принцепса, в отличие от Тиберия, никто не видел.       — Существует ли он вообще на свете, этот принцепс, или это некая мифическая фигура, как Бэтмен, — он изобразил на голове пальцами обеих рук уши Бэтмена.       — Ты такой смешной, когда изображаешь Бэтмена. Слишком ты светлый для этого образа.       — По-моему, я очень убедителен. Мне не хватает лишь маски и плаща. И можно сигать с небоскреба или вон хоть с колокольни Ивана Великого, — мрачно усмехнулся он.       — Не надо, дорогой.       — Высота колокольни — восемьдесят один метр. Высота моей шестнадцатиэтажки в Чертаново — всего сорок восемь. Как ни крути, с колокольни надежнее.       — Не надо, дорогой.       — Между прочим, ты так и не вернул мне ключ от крыши, — его глаза возбужденно заблестели.       — Зачем он тебе?       — Нравится быть хозяином своей судьбы, — ответил он и скрестил руки на груди.       — А без ключа ты уже не хозяин?       — Это что-то вроде талисмана. Я знаю, что у меня всегда есть выход, — он сжал правую руку в кулак.       — Витя, это не единственный выход. Есть и другие.       — Я решу сам. Это моя жизнь, черт тебя подери. Отдай мне ключ, — он разжал кулак и протянул ко мне свою ухоженную руку ладонью вверх.       — Я снял тот ключ со связки и убрал в сейф.       — Awesome! Но это не единственный выход. Есть и другие, — ухоженная рука снова сжалась в кулак.       — Ты пробовал другие? — спросил я, глядя ему в глаза.       — Я не хочу об этом говорить, — он отвел взгляд.       — Эта информация может помочь нам на НТП-сеансах.       — Ладно. Валиум.       — Почему?       — Почему именно валиум?       — Нет. Почему ты его принял?       — Это... связано с Димой. Ну, с Дмитрием Афанасьевичем. Я тогда не рассказал тебе эту историю до конца...       — Расскажи сейчас.       — Это правда поможет в НТП?       — Да. Мне будет проще сориентироваться.       — Ладно... — он какое-то время молчал, словно собираясь с мыслями, а потом снова заговорил: — После нашего с ним поцелуя я понял, что влюблен в него. Я ушел из церковной общины. И... расстался с Энни, с которой у нас были вялотекущие отношения на расстоянии. Мы с Димой бурно общались в чатах и много чего планировали. А в один прекрасный день, — он изобразил пальцами обеих рук кавычки, — Он… написал мне, что женится. Не на мне, разумеется, а на девушке, своей невесте. И что мы должны расстаться. Я был обескуражен и не мог поверить, что это правда, но это была правда. Я ничего не знал про его девушку, ее фотографий даже не было в его соцсетях... Если бы я знал, я бы не стал с ним связываться... Кульминацией той нашей переписки стало сообщение, в котором меня назвали извращенцем и демоном-искусителем. Я прочел его в уведомлении, а когда открыл чат, сообщение уже удалили. Я заблокировал Диму везде, а потом достал валиум и принял двадцать пять таблеток — по числу прожитых мною лет. Мне было двадцать три, но я решил округлить — для верности. Я... включил моцартовский "Реквием" — хотел умереть красиво. И записку написал, что в моей смерти никто не виноват, кроме меня самого. Я жил один и никто не должен был хватиться меня еще четыре дня... Мне… холодно...       — Иди ко мне, дорогой. Дать тебе мой шарф?              Я отдал ему шарф, а он замотал в него руки, точно в муфту.              — Поедем домой?       Он молча кивнул в ответ и я вызвал такси.       Пока мы ехали, он заснул у меня на плече, накрывшись моим шарфом. Сильно понервничал, раз так вырубило... Но для нового сеанса еще рано и придется приводить его в чувства подручными средствами. Может, он знает, чтО ему помогает?       — Приехали, дорогой, — тихо сказал я, когда машина остановилась у подъезда, и погладил его по голове. Он открыл глаза и я увидел в них два океана боли. Я помог ему вылезти из машины и довел до лифта. По дороге он снова замотал руки в шарф, а когда мы поднялись на этаж и вошли в квартиру — в изнеможении повалился на банкетку.       — Что ты обычно делаешь после сильных нервных потрясений? — спросил я.       — Принимаю горячую ванну.       — Я сейчас тебе ее налью. Ты пока сиди тут. Пить хочешь?       — Нет.       Я, не разуваясь, прошел в ванную, включил воду и заткнул слив, а потом вернулся в коридор, размотал его муфту и помог ему снять верхнюю одежду и ботинки. Когда я довел его до ванной, ванна уже наполнилась примерно на треть. Я помог ему полностью раздеться и забраться в воду. Его бледные щеки немного порозовели.       — Как ты, дорогой?       — Почти согрелся.       — Хочешь, сделаем пену?       Он кивнул, я добавил в льющуюся из крана струю мыльную жидкость, которая быстро превратилась в переливающиеся белые шапки.       — Залезай ко мне. Я не хочу быть один.              Я быстро снял ботинки, разделся и присоединился к нему.       — Ты как?       — Лучше. В тепле мне всегда становится лучше.       — Я... очень сочувствую тебе. Такие вещи тяжело вспоминать. Но, ты знаешь, лучше вспомнить всё до конца. Символически это будет еще одной победой над тягой к смерти.       Ванна наполнилась до краев и я выключил воду.       — Посмотри на меня, — сказал я, а он поднял на меня глаза — они всё еще были печальными, но такого бездонного отчаяния, какое я видел в такси, я не заметил.       — Хорошо, Сережа, я попробую. Ты... подержишь меня за руку?       Я взял его левую руку и вынул из воды — капли стекали по его длинным пальцам обратно в ванну, словно слезы. Я стал лихорадочно трогать его руку губами, говорить, что мы его вылечим и всё обязательно будет хорошо.       — Петя прав: спутничек тебе достался тот еще, — ответил он и погладил меня по затылку — капли воды покатились по моей шее, а мне стало стыдно, что я вчера подверг этого печального ангела дополнительному стрессу.