Vade retro

Миранда

      Виктор Александрович       На добротных деревянных воротах висела табличка с изображением головы овчарки и надписью «Двор охраняется собакой. Больно кусает и быстро бегает».       — У твоих родителей собака? — спросил я, стараясь скрыть тревогу.       — Боишься собак? — ответил Влад вопросом на вопрос.       — На меня в детстве напала овчарка — чуть ногу мне не оторвала.       — Мой бедный мальчик... У моих родителей кот. А собака есть у сестры. Когда она приезжает, там, за забором, действительно появляется пес — только не овчарка, а кане корсо. И совсем не агрессивный, а очень даже вышколенный.       — Значит, это — какая-то рандомная овчарка? — спросил я, указывая на оскалившуюся морду на табличке.       — Нет. Моя сестра дрессирует служебных собак. Это… — Влад тоже взглянул на табличку. — Скажем так, это портрет одного из её любимчиков. Его зовут Султан.       — И зачем он здесь?       — Отпугивать злых людей, — Влад достал из кармана большой ключ, открыл им калитку в воротах, которую я сразу не заметил, и первым вошёл во двор. Я последовал за ним, на всякий случай озираясь по сторонам в поисках острозубого и быстролапого Султана. От дома прямо на меня вдруг порысил огромный лоснящийся чёрный зверь и я неожиданно для самого себя прижался к Владу.       — Что, Влад, боится твой мальчик моего Цербера? — раздался с крыльца насмешливый голос, половую принадлежность которого было сложно определить.       — Главное, что он меня не боится, Лер — остальное уладим, — язвительно ответил Влад, загораживая меня от Цербера и ласково почесывая песьи уши.       Обладательница насмешливого голоса втоптала в землю окурок, тоже подошла к нам и протянула мне руку:       — Лера.       — Виктор, — ответил я и сжал её теплую ладонь.       — Не любишь собак? — уточнила новая знакомая.       — Я больше по кошкам.       — В доме есть у нас пушистый лентяй. Но, смотри-ка, Елику ты нравишься...       — “Елик” — это уменьшительное? — спросил я.       — Да. Полное имя — “Елисей”.       — «И жених сыскался ей — королевич Елисей», — произнес я, перекладывая из одной руки в другую букет роз.       — Верно, в честь жениха мертвой царевны и назвали. Ты погладь его, он не укусит — очень уравновешенный пес. И чувствует людской настрой получше иного психолога.       Елик лизнул мне костяшки пальцев, а я осторожно провёл ладонью по его чёрной бархатной шерсти:       — Какой ты мягкий! До мурашек...       — Да ты и сам, я смотрю... — Хозяйка Цербера взглянула мне в глаза, а я почувствовал, как меня ощупывают сотни проворных невидимых пальцев.       — Лера, прекрати свои взломы, — Влад встал между нами, загораживая меня собой — ощущение ощупывания тут же пропало.       Подчиняясь внезапному порыву, я распростер правую руку у Елика над головой ладонью вниз, он тут же сел на землю и поднял правую лапу. И что всë это значит?              — Я потом тебе всë объясню, — сказал Влад мне на ухо.       Так, стоп, я что, опять озвучил свои мысли?       — Хватит обволакивать его романтическими признаниями, менестрель — дай мальчику отдохнуть, — усмехнулась Лера.       — Мы разберемся без твоих советов, — отрезал Влад, прошептал мне на ухо «Чудо ты мое голубоглазое» и поцеловал в щеку.       В этот момент на крыльцо дома вышли высокий мужчина интеллигентного вида в очках и с бородкой и миловидная русоволосая женщина.       — Папочка, доброго дня! — обратился к мужчине Влад.       — Слава. Сын. Сколько лет, сколько зим! — мужчина протянул Владу руку.       Надо же, а ведь “Владислав” — это тоже “Слава”...       — Maman. Je suis très hereux de vous... — продолжил Влад, обращаясь к женщине.       — Владик, сыночек! Я так соскучилась. К черту церемонии, — она обняла Влада за шею и поцеловала в щеку.       А “Владик” у меня ассоциируется лишь с сокращенным названием города Владивосток... Всë же просто “Влад” — самый оптимальный вариант.       — Познакомьтесь, это Виктор Александрович... А это — Игорь Владиславович и Татьяна Дмитриевна, — сказал Влад.       — Можно просто “Виктор”, — я протянул Татьяне Дмитриевне букет и поцеловал ей руку, а затем пожал руку Игорю Владиславовичу — его ответное пожатие было таким деликатным, что я практически его не почувствовал, да и температура кожи у нас оказалась почти одинаковой, а вот пальцы его жены были теплыми, как у Влада и Леры.       — Спасибо за цветы, мальчики.       — Это Витя напомнил мне про них, maman. Его и благодарите, — отозвался Влад, приобнимая меня за плечи.       — Спасибо, Витенька. Так приятно.       — Мне тоже, Татьяна Дмитриевна. Розы персикового оттенка как раз означают на языке цветов радость встречи.       — Как романтично — «радость встречи», — она улыбнулась и поднесла букет к лицу. — И... зови меня Тати.       — Как скажете, Тати.       Влад улыбнулся с довольным видом, Лера скомандовала Елику “сит” и он послушно уселся на крыльце, а мы впятером вошли в дом.       Чёрный пушистый кот с жёлтыми, как у змеи, глазами грациозно спрыгнул с лакированных деревянных перил ведущей на второй этаж лестницы и потянулся, припадая на передние лапы.       — Филечка, — обратилась к змееглазому домовому Тати. — У нас гости — Владик и его сердечный друг.       Филечка посмотрел на меня с выражением "Знаем мы, что у вас за дружба" и, задрав хвост, направился в другую комнату.        А “сердечный друг”, пожалуй, звучит лучше, чем “партнер” или “спутник”, и как-то по-дореволюционному...       — Филимон у нас гордый, — сказала Тати, глядя на меня, — Не сразу идет на контакт.       — У каждого своя скорость сближения, — отозвался я и ощутил, как теплые пальцы Влада сжимают мои — с ним каждый раз до мурашек...       Тати отвела нас в небольшую гостиную и удалилась, а нас практически сразу почтил своим присутствием Филимон и расположился у моих ног.       — А ведь его имя в переводе с греческого означает “возлюбленный”. Сколько ему лет? — я провёл рукой по длинной шелковистой шерсти Филимона и меня снова окатило мурашками.       — Маман завела его десять лет назад, когда я поступил на госслужбу, — ответил Влад и придвинулся ближе ко мне.       — Наверное, ты стал очень занят и она скучала по тебе, — я наклонился и поднес к носу Филимона руку ладонью вверх, он ткнулся в неё губными вибриссами, а потом посмотрел на меня своими желтыми глазами, запрыгнул ко мне на колени, и, громко урча, стал тереться о мою жилетку.       — Я работал тогда 25/7, без отдыха.       — Даже с лишним часом в сутках... — Сочувственно отозвался я.       — Это было ошибкой. Полноценный отдых — такой же важный залог успеха, как и сам труд, — Влад приобнял меня правой рукой за плечи и посмотрел на Филимона, — Как он к тебе ластится... Завидую ему, — добавил он мне на ухо, а его левая рука скользнула по моему бедру. Из-за мурашек на спине и урчащего Филимона на коленях я почувствовал себя на велюровом диване с лакированными деревянными подлокотниками как на кресле для вибромассажа. От моих запястий доносились горьковатые древесные ноты и нота красного перца, а от шеи Влада — сладковатая амбра — всë так же стойко, как после нанесения; шерсть Филимона чуть отдавала мускусом. За нашим тройственным воркованьем пристально наблюдала стоявшая у окна Лера.       «Ребята, всë готово, идите наверх» — проговорил из-за стенки бархатный голос Тати. Я подхватил задремавшего Филимона, Влад снова приобнял меня за плечи и мы поднялись на второй этаж, где в просторной гостиной нас ожидал накрытый стол.       Осторожно положив Филимона на одно из кресел у окна, я подошел к столу, Влад отодвинул для меня стул, а потом вплотную придвинул к нему другой и тоже опустился на велюровую обивку благородного оливкового цвета.       — Витя, он ещё не достал тебя со своими ухаживаниями? — с усмешкой спросила Лера, протягивая руку к тарелке с большими кусками сладкого пирога.       — Нет, всë замечательно, — ответил я, глядя на Влада, а он посмотрел на Леру и развел руками, всем своим видом говоря «Что, съела?» — Лера мстительно сощурилась и откусила от пирога большой кусок.       — Витенька, это пирог со сливовым вареньем. Очень рекомендую попробовать, — стала угощать меня Тати. — Сливы свои — в саду у нас растут. Владику очень нравится этот сорт, он сажал их, когда заступил на госслужбу... Варенье из вишен. Можно в чай добавить. Вишни тоже свои — Владик сажал пять лет назад. Ягоды сладкие и мясистые — попробуйте и оцените сами.       — Спасибо, Тати. Ко мне можно на “ты”, — отозвался я, — Представляю, как красиво в вашем саду весной.       — Там практически цветение сакуры, — сказал Игорь Владиславович. — Слава очень любит её.       — И вот еще с капустой пирожки попробуй, — не унималась Тати, продолжая обставлять меня тарелками с выпечкой.       — Но учти, Витя, капусту сажал не я, поэтому знака качества на ней нет, — усмехнулся Влад.       — Её сажала я. А ты у нас капусту только рубишь хорошо, — засмеялась Лера.       — Лерочка, ну зачем же так грубо про брата?       — А ему понравилось, мам. Смотри, какой довольный.       — Витенька, с картошкой пирожки вот тут. Ну, и тут по мелочи — икра красная, рыба красная... Икра не сахалинская, конечно, но уж какая есть. Угощайся.       — Благодарю.       Икра богическая. И чем она может быть хуже сахалинской?       Когда все утолили первый голод, Игорь Владиславович откочевал на кресло у окна, Тати понесла ему поднос с чаем и вареньем, а Влад намазал сливочным маслом огромный ломоть хлеба, щедро добавил на него икры и поднес к моим губам:       — Кусай скорее, а то убежит.       Я откусил большой кусок бутерброда, а пара икринок осталась у меня на губах.       — Чертовски хочется снять эти икринки губами, — прошептал Влад мне на ухо, — Но придется просто пальцами.       Лера демонстративно уткнулась в телефон и перешла в соседнюю комнату. Влад дотронулся до моих губ, снимая янтарные шарики, я дотронулся до подушечек его пальцев кончиком языка, он отправил икринки себе в рот и облизал пальцы. Мы повторяли маленький эротический спектакль до тех пор, пока не расправились с бутербродом. Тати какое-то время смотрела в нашу сторону, а потом включила музыкальный центр и пошла к Лере. Из больших колонок с надписью “Matsushita” полилась знакомая увертюра к опере Гуно «Фауст». Надо же, какое совпадение — это ведь вторая опера в списке фаворитов моей мамы после «Нормы» Беллини...       Влад быстро сделал ещё один бутерброд с икрой и отдал его мне:       — Теперь корми меня ты.       В соседней комнате началась негромкая беседа, которую мне тем не менее было слышно практически дословно.       — Видишь, как Владику хорошо с его Витей, — сказал голос Тати.       — Мам, — раздражённо ответила Лера. — У твоего обожаемого Владика просто пять лет не было нормального секса из-за этого Алека, который...       Влад откусил кусок бутерброда, одна икринка осталась на его губах.       — Ну, секс для мужчины — не проблема, — отозвалась в другой комнате Тати, а я снял с губ её сына оранжевую мини-сферу и отправил себе в рот.       — Не скажи. Влад давно уже наскакался — ему теперь подавай постоянство дома и чтоб любили. А тут ему ещё вскружили голову голубыми глазами в очках, — голос Леры звучал совсем приглушенно, но это не спасало — мое чуткое ухо улавливало слова всë равно.       Ещё один укус белоснежных зубов — две икринки-беглянки лопаются у меня во рту.       — Лерочка, не язви. Нашла бы себе хорошую девочку и тоже была бы сейчас довольная, как Владик.       — Я не могу так быстро переключаться.       — Так разве же он быстро?       — Две недели прошло всего, как он разругался со своим Алеком. И так уж он...       Я откусываю от бутерброда сам, Влад снимает икринки и облизывает пальцы. Я подношу его руку обратно к своим губам, его пальцы скользят по ним, сначала едва касаясь, а потом погружаясь чуть глубже в мой приоткрытый рот. Если мы продолжим в том же духе, остановиться будет тяжело. А что там папа у окна, не спит? Nope. Читает газету. Чтобы сбавить градус возбуждения, я всматриваюсь в передовицу, на которой крупным шрифтом написано «Сливовая благотворительность: Отнять у богатых и отдать бедным», и снова прислушиваюсь к разговору в соседней комнате.       — А что у них произошло? — спросил голос Тати. — Мне он так и не рассказал.        — Ускакал девственный Алек к другому папику после корпоратива. И там асексуальность с мальчика волшебным образом сняли — как порчу. И, похоже, не без применения традиционного НТП. Короче, подлечили юношу на скорую руку и оприходовали. А когда Влад психанул и выставил Алека из дома, тот даже извиняться не стал, а отправился прямиком к любовнику.       Получается, наши с Владом партнеры согрешили друг с другом. Но меня гораздо больше возмутил тот факт, что Левицкий тоже так и не извинился передо мной.       — Он следил за ним? — уточнила Тати.       — Так он же не следит принципиально. Выдает кредит доверия. Даже на телефон не ставит ни пин-код, ни доступ по отпечатку пальца...       — Влад, а как узнать, есть ли на телефоне жучок? — спросил я.       — Я принципиально не ставлю на телефоны близких никакие программы слежения, — отозвался Влад дожевывая последний кусок бутерброда.       — С тобой мне повезло, а вот до тебя...       — Давай твой телефон, я посмотрю.       Я разблокировал экран и протянул ему телефон. Влад вытер пальцы о тканевую салфетку, жестом позвал меня к себе поближе и зашел в раздел с приложениями. От его шеи повеяло винтажной бальзамической нотой.       — Смотри, если слежку за тобой организовывает совсем дилетант, он скорее всего установит тебе приложение «Sub Rosa» — это примитивная следилка с Симплекса, что-то вроде родительского контроля. Он установит её в открытую среди других приложений в надежде, что люди сейчас много чего держат в телефоне и редко проверяют количество приложений. Видишь, у тебя такой нет, — он показал мне мои приложения на букву S.       — Вот и хорошо. А то я уже стал подозревать...       — Подожди. Если за тобой следит более продвинутый человек, он установит тебе ту же «Sub Rosa», но скроет её ярлык от твоих глаз — он, как хамелеон, замаскируется под цвет фона.       — И как ее обнаружить?       — Скачать с Симплекса приложение «Oculus Dei», оно покажет все скрытые ярлыки.       Он зашел в Симплекс Маркет, быстро отыскал там приложение с глазом на иконке и установил его на мой телефон.       — Теперь запускаем его, нажимаем кнопку «Увидеть скрытое» и смотрим результаты сканирования. «Скрытых приложений не обнаружено».       — Вот и славно, — выдохнул я, а потом подумал, что ведь следить могут и профессионалы. — Влад, а что бы сделал ты, если бы тебе нужно было проследить за кем-то с помощью телефона?       — Хороший вопрос, — улыбнулся Влад. — Я постарался бы всучить человеку новый телефон со встроенным маячком. Лучше всего такой апгрейд прокатывает, как ни странно, с айфонами.       — А если всучить новый телефон нельзя?       — Тогда я создал бы на телефоне скрытое пространство и установил бы туда не «Розу», а стороннее несимплексовское приложение «Damoclis Gladius». Оно не только показывает расположение объекта на карте, но и отправляет уведомления о его перемещениях в чат в телеграме. Его иконка выглядит вот так, — он повернул ко мне экран моего смартфона, на котором черным клеймом на желтом поле горел свисающий на ниточке меч.       Fucking dickhead...              — И как избавиться от этого Дамоклова сокровища? — спросил я со вздохом.       — А ты не хочешь сначала посмотреть, кто его тебе установил?       — Я и так догадываюсь...       — Ты можешь узнать точнее. Тут сохраняется дата и время установки. Смотрим?       — Давай, — снова вздохнул я.       — 15 ноября этого года в 19:05.       Из матцушитовских колонок донеслась каватина Фауста «Salut, demeure chaste et pure». Привет вам, Виктор Александрович, от господина Сергея Левицкого...       — Кто это был? Тот, кто тебя разочаровал? — спросил Влад.       — Тот, кто в 19:15 сочувствовал мне и кого я с искренней благодарностью потом... Неважно, — я рефлекторно зажмурился, так как глаза начали предательски наполняться влагой. — Как его удалить?       — Как любое другое приложение. Можно ещё перед этим сбить охотника со следа, отправив ему ложные координаты. Он подумает, что ты сейчас на Эйфелевой башне или около статуи Иисуса в Рио. Или в Штатах. Или в Абу-Даби.       Я представил, как красиво можно было бы нырнуть вниз с почти километрового небоскреба «Бурдж-Халифа» в Абу-Даби или со шпиля трехсотметрового творения Гюстава Эйфеля. Пусть даже понарошку. Хотя он-то не будет знать, что это понарошку, и получит по заслугам...       — Нет, Влад. Не надо никому причинять лишней боли. Просто удали его и всë.       — Как скажешь, друг мой, — ответил Влад. — Всë, слежки больше нет. Видишь, список приложений и экран пуст. Чтобы выйти из скрытого пространства, нужно нажать вот сюда. Если захочешь ещё раз зайти в него, это можно сделать через «Oculus Dei».       Он вернул мне телефон, а потом приобнял за плечи, коснулся пальцами левой руки своих губ, а затем приложил их к моим, а меня опять окатило мурашками и началó отпускать.       — Какие у тебя всегда восхитительно теплые пальцы, — сказал я.       — Они становятся холодными, только когда я нервничаю, а нервничаю я нечасто, — ответил Влад.       — Надо же! А у меня на нервной почве пальцы, наоборот, становятся горячими.       Он трогает мои пальцы, а затем берёт в руки свой телефон, свайпает по цветам сакуры на экране, открывает чат в телеграме с заголовком “Виктор”, набирает сообщение, отправляет его — я вижу его месседж сразу на двух экранах — его и своем: на одном — справа, а на другом — слева. 15:05 Хотел бы я, чтобы мои пальцы оказались сейчас у тебя во рту.       Я печатаю ответ, отправляю его и показываю Владу на своём экране.

15:05

Я бы ощупал языком каждую папиллярную бороздку на твоих подушечках.

      — А как Владик узнал об этом втором сеансе? — спрашивает голос Тати в соседней комнате.

15:06

В рамках дактилоскопической экспертизы Смайлик-лупа

      Лицо Влада расплывается в довольной улыбке.              — Земля слухами полнится, — отвечает в другой комнате Лера. — Да и мальчик его не отпирался. Сказал, что на этот раз его выпороли флоггером, ему понравилось и он расплатился натурой.       — Господи! Бедный Владик. Такой удар по самооценке, — сокрушается Тати.       — Не волнуйся, он уже утешился. Довольный вон, как Филимон, когда тот сметаны наестся. А всего две недели назад страдал и плакался мне. Даже сеанс с ним проводили, чтоб обезболить.       Влад снова касается экрана теми самыми местами, о которых только что шла речь в нашем чате. 15:08 А я бы пропальпировал поверхность твоего языка и внутренней стороны щеки. 15:08 Думаю, контраст возбуждающий.       — Так что ж ему теперь, сидеть и выжидать какие-то условные сроки, глядя, как эти прекрасные голубые глаза забирает себе кто-то другой? — удивляется Тати.       — Не знаю…

15:09

Не знаю. Попробуешь и расскажешь мне Смайлик, показывающий язык

15:09 Я уже пробовал. 15:09 Правда, не пальцами.

15:09

Меня накрыло воспоминаниями Смайлик-цунами

      Такими темпами меня скоро даже плотная ткань на джинсах не спасет, а сумки, чтобы прикрыть искренний знак своей симпатии, у меня с собой нет...

15:10

Вызывайте пожарных, я весь в огне.

15:10

Извергающийся вулкан

      — Лерочка, но ведь уже два года прошло с тех пор, как она отбыла в Германию. Пора и тебе двигаться дальше. 15:10 Тогда тебя нужно залить белой пеной для пожаротушения.       — Девочка моя, это потому, что от тебя раньше никто не уходил, — разъясняет Лере Тати. — Уходила всегда ты. Вот ты и не можешь смириться.       — У меня вообще со смирением плохо, мам. Уж не знаю, в кого я такая уродилась — вокруг меня в семье одни дипломаты на мягких лапах.       — Лерочка...

15:11

Я надеюсь, что она тоже попадет мне на язык.

15:11

А не только на лицо, как вчера в душе.

15:11

Любопытно узнать, какова она на вкус.

15:11 )       — Тати, почему у чая такой горький вкус? — громко вопрошает строгий папа, отложив газету и сделав глоток из чашки.       — Игоречек, это из-за чабреца. Добавь варенья, будет вкусно, — так же громко отзывается бархатный голос Тати.       — А сахар где?       — В чай с чабрецом сахар лучше не добавлять — весь вкус испортится.       — Понял. Сейчас попробую с вареньем... Слава, а ты иди ко мне, поговорим.       Влад нехотя убирает телефон, шепчет мне на ухо «Труба зовет», подходит к окну и садится в кресло напротив отца.       — Слава, что там у вас произошло в среду?       — Эксцесс, пап. Непредвиденные обстоятельства.       — Я давно тебе говорю: ты зря пренебрегаешь наружкой — она сводит такие обстоятельства к минимуму.       — Всë уже под контролем. Я же не идиот.       — Слава, мы с матерью дали тебе возможность получить лучшее в мире образование — остаться после него идиотом просто невозможно.       — Пап... — Влад тянет мочку своего правого уха с сережками.       — Слава, чему тебя учили в твоей Японии? — пристальный взгляд голубых глаз следит за сыном из-за очков, у которых на креплении дужки прилепились две буквы G в позе рыбок из ванной во Владовой галерее.       — Я так понимаю, это риторический вопрос, на который ты сам сейчас дашь ответ? — Влад проводит большим пальцем по своей правой брови.       — Правильно понимаешь. Тебя учили выдержке и хладнокровию. А ты что? Обстоятельства, теракт... Чуть что, ухо теребишь! И бегаешь за ними всеми, как мальчик.       И сам же его как мальчишку отчитывает прямо при мне и при женщинах.       — Бегать — надо только за женой... Ну, в твоем случае — за мужем, — добавляет папа со вздохом. — Именно этот человек, — его большой палец указывает в мою сторону. — Будет тебе создавать атмосферу, в которой ты или процветешь как кедр Ливанский или загнешься. С остальными надо соблюдать субординацию и грамотно делегировать им полномочия...       — Пап... — пытается вклиниться Влад.       — Что ты папкаешь, Слава? Они же тебе на шею залезли уже и ножки свесили, — раздраженно одергивает сына папа.       — Пап... — Влад снова трогает бровь и бросает взгляд в мою сторону.       Так, надо куда-то удалиться, чтобы не смущать его. Пойду-ка я на балкон.       — Витя на балкон собрался. Покурить, что ли? — тихо произносит голос Тати у меня за спиной слева.       И как она увидела? Зеркало там, что ли?       — Влад говорит, что он не курит и спортом занимается, — отвечает Лера.       Вот так, тут тоже про меня уже многое знают. Слава богу, хоть не про мои сексуальные предпочтения…        — Тогда зачем ему на балкон? Мы его все бросили, разбрелись по углам... Некрасиво.       — Да ладно тебе, мам, пусть проветрится человек. Влад от него и так не отходит, только что на руках из комнаты в комнату не носит...       — Надо пойти Игоря успокоить, а то разошелся что-то.       — Вот, почитай и оцени сам, как оценивает твою работу наша пресса, — папа сует Владу в руки номер «Третьеримской правды».       Интересно, какую правду он надеется там найти?       — Игорь Владиславович, но ведь эта газета желтушная, — вмешиваюсь я, остановившись у балконной двери. — Они в погоне за хайпом печатают всë подряд, не занимаясь факт-чекингом. Сомневаюсь, что их публикации содержат хоть сколько-то объективную оценку и анализ ситуации.       — У Славы появился адвокат! — брови отца удивленно поднимаются вверх.       — Да, для гармонии — ведь суровый обвинитель у него уже есть, — отвечаю я.       — Zajebiscie, — бормочет Игорь Владиславович себе под нос, а губы Владислава Игоревича растягиваются в улыбке.       — Sorewicz, — я открываю стеклянную дверь и выхожу на ноябрьский балкон.       И почему, если ты накосячил, родители считают своим долгом втоптать тебя в грязь ещё глубже? Как будто от их выволочки сделанное тобой волшебным образом исправится. Или они думают, что ты идиот, который сам не видит, что сделал, и нуждается в разъяснениях? Я облокотился о деревянные перила, а стеклянная дверь у меня за спиной приоткрылась.       — Таточка, чай с вареньем и правда вкусный, — донеслось из комнаты. —Прости, что я ворчал на тебя.       — Я рада, Игоречек. Только зачем же ты Владика нашего обижаешь? Он старается как может.       — Да я начитался в газете этой... Раздувают из мухи слона. Кого хочешь до белого каления доведут. Прости, сын. Я погорячился.       Надо же, извиняется. Моя мама не извинялась передо мной никогда из страха, что это пошатнет её родительский авторитет.       — Принято, пап, — добродушно отозвался Влад. — Ты мне лучше дай совет по поводу всей этой ситуации с плодовой базой...       — А что тебе с ней неясно? Таточка, будь добра, принеси мою записную книжку. Она на первом этаже около бескнопочного аппарата.       — Сейчас, Игоречек.       Через пятнадцать секунд на первом этаже зажёгся свет, а диалог у меня за спиной продолжился.       — Мне неясно, почему они отвезли сливы твоей конкубине, — сказал Влад, — Ты... имеешь к этому какое-то отношение?       — Слава... Я расторг с ней конкубинат сорок лет назад и с тех пор мы с ней не виделись. Я понятия не имею, что у неё за дела с этими людьми...       Я плотнее прикрыл дверь. Деревья в саду у меня перед глазами медленно покрывались белым снежным налетом.       Владу можно только позавидовать — у него есть трое людей, которым он нужен. Точнее, четверо. А кому нужен я? И какую атмосферу я могу ему создать со своей тягой к мортидо — «Загнемся вместе, милый»?       А здесь совсем невысоко — всего лишь второй этаж. Ага, Виктор Александрович, не «Бурдж-Халифа», не Эйфелева и даже не тридцативосьмиметровый Христос-Искупитель — только кости переломаете и всë...       — Ты чего тут мерзнешь один? — спросил Влад, протягивая мне шерстяной плед.       Надо же, я почти привык к его неожиданным появлениям.       — Спасибо, — я набросил плед себе на плечи. — Как там Игорь Владиславович, не обиделся на меня?       — Нет. Он сказал, ты молодец, что не стал молчать. Ну, и что ему говорили про эту газету то же самое, что сказал ты.       — Хуже этой «Третьеримской правды» только бесплатная газета в метро с их статьями про гигантских крыс, которых никто не видел, как нашего принцепса.       — Как думаешь, почему он не показывается на людях и не принимает полномочия de facto?       — А черт его разберет. Может, это какой-то хитрый план, а, может, мы просто достали его и он видеть нас не может.       — Говоришь так, словно понимаешь в этом, — усмехнулся Влад.       — Я тот ещё интроверт. И периодически нуждаюсь в затворничестве. Чтобы продолжать жить дальше... — Я плотнее закутался в плед. — Я... должен кое-что тебе рассказать.       — Ещё какой-то секрет? — улыбнулся он.       — Боюсь, что на этот раз менее приятный, — ответил я со вздохом.       — Говори.       Ну что, Виктор Александрович, в омут с головой?       — У меня... было несколько попыток суицида. Одна из них серьезная — я наглотался валиума. Мой психолог говорит, что я скорее всего так и останусь в группе риска...       Влад молча обнял меня за плечи.       — Тебя... это не пугает? — спросил я.       — Нет. Наш город может кого угодно довести до суицида. Даже мне иногда повеситься хочется.       — Из-за чего?       — Из-за тщетности своих усилий. А из-за чего это делал ты?       — Чувствовал себя никому ненужным...       — Послушай... — Он взял меня за руку своими теплыми пальцами. — Я хочу, чтобы ты запомнил: ты нужен мне.       My fucking God! Я не верю своим ушам. Я боюсь верить им.       — И если тебе станет грустно, я хочу, чтобы ты всегда приходил ко мне и приносил мне свои печали — я буду их утолять.       «Я обязательно совершу задуманное, но после одного сеанса у Славы». И этот Слава хочет помогать мне безвозмездно...       — Как Натали из той попсовой песни? — я услышал свой голос словно со стороны.       — Витя, не иронизируй. Я серьезен как никогда, — он отпустил мою руку, облокотился на перила и стал смотреть с балкона вниз.       Вот так, Виктор Александрович, Левицкий за две недели прочитал вам экспресс-курс по обесцениванию и заразил паранойей, и вы обидели Влада. Что же делать? Раскройте карты, Виктор Александрович.       — Прости, мой сарказм был неуместен, — погладил его по плечу. — Это что-то вроде защиты...       — От чего? — он повернулся ко мне — его брови поднялись вверх, а взгляд стал тревожным.       — Мне... сделали очень больно и теперь мне страшно снова...       — Доверять?       — Да...       — Это пройдет, друг мой. Это проходит.       — Я хочу, чтобы это прошло, но пока... Но я точно не хочу… чтобы ты прекращал то, что ты делаешь. Мне... так хорошо с тобой. Я временами думаю, что ты… мой soulmate...       Черт, он же просил переводить... А я, как на зло, забыл русское слово — вот тебе на!       — Я... забыл русский эквивалент этого слова...       — Кажется, “соул” означает “душа”. Мне недавно попадалось это слово — так называется модель машины корейской марки «Киа».       — Да... А “mate” — это буквально “напарник” или “соратник”... А всë слово обозначает того, с кем у тебя душевный резонанс. Типа половинки, но без оттенка неполноценности.       — Родственная душа?       — Да, точно! — отозвался я. — Мне кажется, что мы родственные души, Влад.       — Мне тоже так кажется, друг мой, — он снова сжал мою руку, а затем взглянул в мои глаза своими темными прорвами. — Kochanie... Можно называть тебя так время от времени? Я обещаю не злоупотреблять.       — Да, Влад, да. Разве таким можно злоупотребить? У некоторых хронический дефицит подобных вещей...       Он снова посмотрел мне в глаза.       — Gdy bedziesz smutny, jak ksiezyc na niebie, przypomnij sobie, ze ja kocham Ciebie, — его голос звучал напевно — то ли из-за польского акцента, то ли из-за самих слов, которые он произносил.       — Оказывается, польский — мой любимый язык, — сказал я.       — Если ты дашь мне свой, — Влад обнял меня и плотнее завернул в плед, точно в смирительную рубашку. — Я покажу тебе на нём парочку эрогенных зон, о которых ты даже не догадываешься. Хочешь?       Я кивнул, он приник губами к моему рту, одновременно скользя руками по моей спине. Я подумал, что он натирает меня, как натирал вчера солью и специями те чудесные стейки. Как же приятно... Крупные хлопья снега залетали на балкон, попадали мне на висок и сразу таяли. Если он сейчас высосет из меня вместе с языком мою разбитую на осколки душу, я с радостью предложу ему на десерт своё сердце...       Когда от стимуляции дотоле неведомых мне эрогенных зон мое возбуждение достигло пиковых отметок, я с трудом оторвался от Влада и в буквальном смысле заплетающимся языком проговорил, что после такого разогрева хочу теперь прожарку “well-done”, выпростался из-под пледа и расстегнул ремень на джинсах.       — А тебе не будет потом больно — это ведь уже третий раз за последние два дня? — засомневался он.       — Нет. Я же говорю, что мне с тобой очень хорошо. Во всех смыслах.       — Ладно. Только я всë же сначала подольше помассирую тебя с лубрикантом, — сказал он, стянул с меня джинсы вместе с трусами и достал из кармана своих джинсов уже знакомый мне тюбик.       Его пальцы у меня под пледом сзади были подобны крыльям мотылька и мне показалось, что падающий снег — это лепестки сакуры, а на дворе не ноябрь, а... Когда же она у них там цветет?              — В разных районах сакура цветет в разное время. На севере Хоккайдо — в мае, в центральной части Японии — в марте-апреле. А на Окинаве зацветет совсем скоро — в январе-феврале, — проговорил Влад мне на ухо, не прекращая легкокрылых движений.       Значит, сейчас май и я на севере Хоккайдо в объятьях прекрасного самурая под снегопадом из нежнейших лепестков...       Вишен цветы       Будто с небес упали —       Так хороши!       Откуда я знаю это хайку?       — Это мое любимое. Его написал Кобаяси Исса, — сказал Влад.       Его глаза смотрели мне прямо в душу и от этого возникало ощущение, что она срастается — словно мертвое тело, которое поливали мертвой же водой. Он снова поцеловал меня, а потом развернул лицом к резному столбику и исполнил мое желание о прожарке.       Я стонал, как барковская Прозерпина, он зажимал мне рот, но это не спасало, потому что я рефлекторно начинал трогать языком его ладонь — ему становилось щекотно и он, смеясь, отдергивал руку. Подмога пришла откуда не ждали — Лера на припорошенном снегом газоне за углом дома взялась отрабатывать с Еликом команду “Bark”. Влад шептал мне в ухо, что превосходит сестру в искусстве дрессировки, так как у меня на него встает каждый раз как по команде, а Елик внизу лает через раз, да и то лишь за лакомство. Я смеялся и снова стонал. Через стенку от нас Игорь Владиславович сорок седьмой год подряд пил чай с вишневым вареньем в компании своей Татьяны Дмитриевны, и мне нестерпимо хотелось открыть стеклянную балконную дверь и поблагодарить их за сына, который отлично умеет жарить — и не только стейки.       Шеф-повар пришёл к финалу гораздо раньше заявленных в рецепте девяти минут, выдыхая мне в ухо «Kocham cię» и сильнее вжимая меня в резной столбик, я кончил вслед за ним, едва коснувшись себя рукой, а затем ухватился обеими руками за деревянную подпорку.       И где же был гей-рай — утром в галерее или сейчас здесь, на балконе? Раз тут меня жарили, значит, здесь гей-ад... Ну и ладно — Люцифер, конечно, ангел, но ведь падший же.       — Ты как там, жив, kochanie? — спросил Влад.       — Нет, милый, со мной приключилась “маленькая смерть”.       — Как ты меня назвал?       — “Милый”. Ты... против такого обращения?       — Называй меня так почаще. Оказывается, у меня тоже недостаточность. Никогда бы не подумал.       — Учти, милый, это как наркотик. Чем больше употребляешь, тем больше хочется, — рассмеялся я.        — Значит, kochanie, сторчимся с тобой вместе.       — По рукам, милый.       — Так, аккуратно. Я сейчас выну. Тебе не больно?       — Да какое там, Влад — у меня снова как по команде... Тати точно ничего не подмешала мне в чай? — я засмеялся и повернулся к нему, демонстрируя стойкую приверженность своих биологических часов околополуденному времени.       — Тогда мою чашку, видимо, постигла та же участь, — его часовая стрелка, с которой он снял резинку, показывала половину двенадцатого ночи.       — Я хочу попробовать фроттаж. Как на той картине на выставке, у которой мы познакомились. Твоя чувствительная корона не будет против? — поинтересовался я.       — Я залью её лубрикантом с головой, — ответил Влад, открывая крышку тюбика.       Я обхватил обладателя чувствительной короны обеими руками за шею, а он обхватил одной рукой обе наши часовые стрелки, которые оказались практически одинаковой длины. Дальше я опять мало что соображал, утопая в касаниях его скользкой от смазки руки, будоражащем трении его упругого объема о мой, его глазах, которые из карих вдруг превратились в желтовато-ореховые, кружащихся вокруг белых лепестках сакуры, стекавших прохладными каплями по моему лицу, и отрывистом лае цербера Елика, звучащем через раз в ответ на команду “Bark”.

* * *

      — Влад, там, на балконе... это было НТП? — спросил я, когда под колесами джипа приятно захрустел гравий грунтовой дороги, которая должна была вывести нас на шоссе.       — Да, — спокойно ответил он и включил дальний свет фар.       — Значит, ты завернул меня в плед нарочно?       — Я вынес его тебе, чтобы ты не замерз, а потом уже применил по другому назначению.       — А мой Защитник, почему он не активизировался, когда ты спеленал меня пледом?       — Я сделал ему анестезию.        — Любовным признанием?        — Да, друг мой. И такая анестезия срабатывает, только если чувства искренние.        — И что ты сделал дальше?        — Избавил тебя от яда. Я умею вытягивать яды.       — А какой именно яд ты забрал у меня?       — Яд недоверия. Но не весь — его в тебе много — кто-то сильно отравил тебя.       — Может быть, есть еще какое-то противоядие?       — Есть, друг мой.       — Какое же?       — Любовь, — с улыбкой ответил он.       — И как я сам не догадался... А почему ты решил провести сеанс?       — Я увидел в твоих глазах много боли. Мне стало очень жаль тебя и я решил помочь тебе от неё освободиться.       — А... вся эта японская тема — она ведь была от тебя, а не от меня, да?       — Мой проницательный мальчик. Ты видел часть моей души. Ее самую северную точку — мыс Соя. Оттуда в хорошую погоду видно Сахалин.       — Твоя душа... прекрасна. Те лепестки сакуры такие нежные...       — Такие же, как твои пальцы, — он протянул руку и коснулся моей руки.       — Ты, кстати, обещал объяснить, почему Елик так отреагировал на мою руку.       — Всë просто: ты укротил его.       — Как я это сделал?       — Вошёл с ним в контакт, когда погладил и сказал что он мягкий до мурашек. Твои мурашки — сигнал о том, что ты эмоционально подключаешься к кому-то. Если контакт приятен второй стороне, она тебе подчинится.       — А если нет?       — Будет противиться.       Мимо нас по обеим сторонам шоссе проносились, словно огромные факелы, горевшие оранжевым фонари. Машин на дороге снова не было, хотя на часах не было ещё и десяти вечера.       — Всë это жутко интересно, Влад. А можно ли научиться контролировать эмоциональное подключение?       Он кивнул:       — Это даст тебе большую власть над людьми.       — Ты мог бы научить меня?       — Конечно, друг мой. Я расскажу тебе об этом всë, что знаю сам.        — Можно задать ещё вопрос или я утомил тебя и отвлекаю от дороги?       — Задавай сколько хочешь. Могу представить, как тебе сейчас любопытно.       — Не то слово! Я хотел спросить, почему сеансы проходят с разными людьми по-разному? Мой предыдущий опыт...       — Понятно... — С досадой отозвался Влад и постучал пальцами по обтянутой кожей поверхности руля.       — О чем ты, милый?       — Понятно, откуда в тебе столько этого яда. Какой-то коновал решил не только полечить тебя, но и полечиться об тебя в ответ.       — Что ты имеешь в виду?       — НТП — по сути, разновидность психотерапии. И принцип «Не навреди» распространяется и на эту сферу. Мастер залезает к тебе в душу и помогает тебе разобраться с твоими тараканами, так сказать, изнутри. Но он не должен подпускать к тебе своих тараканов, иначе тебе он как раз навредит — сам же при этом освободится от части своего груза, для которого ты станешь вместилищем.       — Значит, Сережа во время нашего совместного сеанса...       — Никаких совместных сеансов не существует, друг мой. В роли клиента всегда только кто-то один. Эгалитаризма нет и здесь. Как нет его в принципе.       — Но у нас получилось, что каждый попал в душу к другому.       — И каков результат? Тебе стало легче?       — Не знаю...       — Тогда в чем был смысл этого обоюдного сеанса?       — Ну... Я попытался ему помочь, но он сказал, что не готов. Он — осмотрелся у меня в душé, сказал, что у меня там какой-то циклический суицидник, с которым надо договориться...       — Он видел этого суицидника?       — Не знаю. Он толком не объяснил.       — Значит, не видел, а поверил тому, что сказал твой Защитник, который мог и соврать.       — Зачем ему врать?       — Чтобы уберечь тебя от лишней боли. Вероятно, тебе попался мастер-традиционалист, а твой проницательный Защитник понял его тактику.       — Что значит “традиционалист”?       — В НТП существует два подхода. Один из них традиционный или классический — его приверженцы считают, что человек должен прочувствовать всю ту боль, которую когда-то вытеснил, и таким образом принять свой опыт страданий, ассимилировать его, — мы выехали на СКАД, Влад снова включил поворотник, взглянул в зеркало и перестроился в крайний левый ряд. — Предполагается, что во время лечения человек испытает страдания. Там даже из-за этого есть ограничение по частоте сеансов — их проводят не чаще, чем раз в три дня. Традиционалисты презирают анестезию, считают, что она мешает понять, где именно у человека главная рана. Если такой мастер залезает в глубинные слои психики, человек потом как правило ничего не помнит — это следствие болевого шока.       — Ты говоришь “как правило”. Значит, бывают и исключения?       — Бывают. Если Защитник клиента подчиняет себе Защитника мастера, который заглянул к нему в душу. Тогда и мастер, и клиент будут помнить, что произошло.       — А если память отшибло у мастера?       — Значит, Защитник клиента вмешался в персональный миф мастера и внёс в него изменения. По сути, они меняются ролями — мастер превращается в клиента.       — Какая сложная система. Немудрено и запутаться.       — Чтобы этого избежать, есть подстраховка.       — Какая?       — Вы договаривались об оплате? — ответил Влад вопросом на вопрос.        — За что?       — Понятно, — Влад снова вздохнул. — За сеанс берется плата — реальная или символическая. Кто платит, тот и является клиентом — объектом лечения. Тогда путаницы не возникнет. Позаботиться об оплате — задача мастера. Именно он должен понимать, что он возьмет за свой сеанс.       — Аа. Тогда договоренность имела место. Я попросил у него его сердце и предложил ему взамен свою душу.       — Мощный контракт, — задумчиво отозвался Влад.        — А как он действует дальше?       — Тот мастер отдал тебе сердце?       — Увы... — вздохнул я.       — Тогда ты ему тоже ничего не должен.       — А что я должен тебе?       — Ты расплатился со мной авансом. И я ещё остался у тебя в долгу.       — В смысле?       — Общение с тобой доставило мне большое удовольствие.       — Ты про секс?       — Не только про секс. Ты дал мне принятие, которого я не получал уже много лет. Ты ничего не хотел от меня, кроме меня самого.       — Но ведь ты сделал для меня не меньше. Так почему ты оказался у меня в долгу, а я у тебя — нет?... По-моему, нам нужно признать обоюдное поражение, — добавил я с усмешкой.       — Предлагаю ничью, — отозвался Влад.       — Я согласен.       — Мне нравится твоя сговорчивость.       — А мне — твоя твердость.       — Где именно? — спросил он, а я, не глядя на него, по его голосу понял, что он улыбается.       — Везде. Кроме сердца, — ответил я.       — Поехали опять в галерею? Я хочу провести и эту ночь только вдвоем, без посторонних людей, — предложил он.       — Я снова согласен. Я сегодня просто мистер Сговорчивость.       — Грех этим не воспользоваться, — со смехом отозвался Влад, включил поворотник и выкрутил руль вправо.        Мы подъехали к уже знакомым мне кованым воротам, которые Влад открыл, а затем снова закрыл с маленького пульта управления. Припарковавшись возле крыльца, он заглушил мотор, дернул ручник, вынул ключ из замка зажигания, быстро вышел из машины, открыл мне дверь и подал руку. Закрыв за мной дверь, он поднес телефон к уху и проговорил: «Больше никуда не едем сегодня. Стрекозу можно отпускать. И джип в гараж заберите — ключи я оставлю в вестибюле на обычном месте. Нас — не беспокоить. Ужин? Я приготовлю сам. Всë, отбой».       — Иди сюда, мистер Сговорчивость, — он притянул меня к себе и принялся целовать, прижимая к передней двери джипа. В первое мгновенье я успел подумать, что вся дорожная пыль сейчас останется у меня на спине, но потом мне стало всë равно.        — За куртку не волнуйся, ее заберут в химчистку, — сказал Влад, когда его язык снова оказался не у меня, а у него во рту, а затем достал телефон, потрогал экран и поднес микрофон к губам, записывая голосовое: «И куртку темно-синюю отвези в химчистку. С вешалки в вестибюле заберешь. Только чтоб к утру она была чистая и на прежнем месте — у нас поездка в планах. Всë, отбой».       — А какая поездка у нас в планах? — поинтересовался я.       — Поедем тебе за кольцом, — Влад нажал на брелок и поставил машину на сигнализацию. — Буду звать тебя замуж. Проходи в дом.       Вот так, Виктор Александрович, ваши суицидальные наклонности его действительно не испугали. Сережу они, впрочем, тоже не испугали. Похоже, пугают они одного только меня. Я боюсь самого себя? «Meet Victor, my self-scared fiance» «Nice to meet you, Vic the terrible chick!».        Яна Петровна считает мужчин (в процентах)       — Яна, это всë ужаасно сложно, — сказала Маша, закидывая в рот тарталетку с чёрной икрой. — Зачем нам эти проценты?       — И дроби — тоже... — отозвалась Таня, окуная канапе в трюфельный паштет.       — И как это нам поможет на пикетах? — почти хором спросили сестры Зайчиковы, одновременно откидываясь на велюровую обивку дивана.       — Понимаете, девочки, — начала Стелла тоном учительницы младших классов. — Владислав Игоревич всë это время пудрил нам мозги, приводя взятые с потолка цифры.       — Зачем нам вообще эти цифры? — спросила Таня и тоже принялась за тарталетки с икрой.       — Чтобы аргументировать свою позицию, — ответила я.       — Как?       — С помощью статистических данных, например.       Я отошла к окну, из которого открывался вид на Патриарший мост и Храм Христа Спасителя. Интересно, сколько стоит аренда этого помещения и кто её оплачивает? Наверное, тот же, кто платит за все эти канапе и тарталетки — кормящий папа Стеллы.       — Но ты ведь уже это всë знаешь, Ян. Нам-то зачем этим голову забивать?       — А право на конкубинат вам зачем? — спросила я.       — Чтобы выйти замуж, — уверенно ответила Таня и взяла с тарелки с фруктами огромную спелую клубничину.       — Какое же это замужество? — возразила я.       — Так в обычный брак мужчины сейчас вообще не хотят вступать — слишком много обязательств для них, — Таня с нескрываемым удовольствием вонзила зубы в гигантскую ягоду и откусила половину.       — И чем вам тогда не угодили те виды конкубината, которые уже существуют?       — Так там же дети по документам остаются без отца, — Таня отправила в рот вторую половину клубничины и бросила зелёный хвостик на блюдце под своей кофейной чашкой из костяного фарфора. — А тут будет шанс, что мужчины заинтересуются и захотят вписать свою фамилию в свидетельство о рождении.       — То есть вы выходите на пикеты, чтобы заинтересовать мужчин? — спросила я, не обращаясь ни к кому конкретно.       — Конечно. А иначе какой смысл рисковать, — ответила Маша, надкусывая новую тарталетку с маленькой черной шапкой сверху.       Готичненько! Мы боремся не за равные с мужчинами права, а за мужское внимание.       — Стелла, ты тоже согласна с Машей? — обратилась я к предводительнице.       — Нет. Я хочу, чтобы было равенство.       — Конечно! Тебе легко говорить — у тебя уже есть жених, — завистливо сказала Таня.       — И такой привлекательный, — поддержала её Маша.       — Даже на площадь приезжал за тобой на крутой машине... — Ответила то ли Даша, то ли Люда Зайчикова. Как они их различают?       — А мы рискуем остаться старыми девами, — подытожила вторая из сестер.       — Далось вам это замужество! — раздраженно отозвалась я.       — Ты, Яна, тоже хорошо устроилась! — Таня смерила меня недовольным взглядом.       — Я?       — Ага. Все эти мужчины в общем чате только и делают, что пытаются с тобой заигрывать.       — Из этих мужчин процентов восемьдесят — геи, — возразила я.       — Восемьдесят — это много или мало?       — Так я на доске вам пытаюсь объяснить как раз, — я снова взяла в руки маркер.       — Вот и объясняла бы на мужчинах, а то начала про неравную оплату труда и дискриминацию на работе, — возмутилась Маша. — Про потолок еще какой-то стеклянный придумала...       — Хорошо, — я стёрла с доски все записи и начала сначала. — Все мужчины в нашем чате — это 100%. Предположим, что 80 из них — геи. Много это или мало? Если бы в чате было 100 человек мужского пола, геев из них было бы 80. Если бы было 10 человек, то геев было бы 8.       — Получается гораздо больше половины... — С досадой проговорила Маша.       — Давайте посчитаем точнее, — предложила я. — Сколько человек в нашем чате?       Когда тарелки с тарталетками, канапе, паштетами и фруктами опустели, девушки одна за другой стали придумывать поводы и отчаливать.       — Так происходит каждый раз или это я их загрузила и они убежали пораньше? — спросила я, когда последняя участница нашего клуба скрылась за дверью, сказав, что ей нужно выгуливать дома собаку.       — Каждый раз, — вздохнула Стелла.       — То есть они являются сюда раз в неделю поесть деликатесов. А продлевать абонемент на гурманские удовольствия приходится раз в месяц с помощью выхода на пикет.       — Людям нужна подпитка, — философски отозвалась Стелла.       — Но это же какая-то профанация, а не борьба за права.       — Ты думаешь, я этого не понимаю? — я впервые услышала в голосе Стеллы ноты раздражения.       Я снова взглянула в окно на массивное здание храма с пятью главами. Что было бы если бы его взорвали в 30-е годы прошлого века? Ведь с архитектурной точки зрения его ценность весьма сомнительна — производит впечатление лишь его размер.       — О чем задумалась? — заискивающе спросила Стелла.       — О полумерах. Есть ли смысл на них соглашаться.       — Смотря какие есть альтернативы, — отозвалась Стелла, глядя на последнюю тарталетку с чёрной икрой.       — И какие же альтернативы есть у нас, вместо чёрной икры от твоего папы?       — Красная икра, — смеясь сказала Стелла и достала из замаскированного под шкафчик холодильника стеклянную банку, полную красных шариков. — Ее передал Владислав Игоревич. В смысле, Влад...       — В качестве компенсации за обезьянник, что ли?       — Наверное, — снова рассмеялась Стелла.       — Шикарная альтернатива — заменить одну профанацию на другую.       — Но съесть-то её надо. Бери крекеры и пошли на крышу — оттуда красивый вид.       Розовое солнце прямо у нас на глазах опускалось за шлемовидные главы собора, превращая всё вокруг в диснеевский мультфильм. Принцесса в моей косухе зачерпывала красную икру из банки прямо крекерами и поочередно отправляла хрустящие бутерброды мне и себе в рот.       В кармане джинсов у меня завибрировал новенький айфон последней модели — его сегодня утром прислал мне тот же человек, который прислал нам красную икру. Я отвлекла внимание Стеллы на странный объект, который завис над утопающим в розовых облаках храмом, и быстро прочитала сообщение в чате, над которым красовался никнейм из шести цифр с окончанием “338”: «Бон апети, милая».       Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.       — Это квадрокоптер, Ян, — сказала Стелла. — Надо же, кому-то разрешено здесь его запускать.       И я даже знаю, кому... Под моей толстовкой и тканью мерча с “Disturbed” вдруг затрепетало что-то, подозрительно напоминавшее крылья колибри, я отправила в чат красное сердечко и помахала пальцами милому НЛО, зависшему над пятью главами Христа Спасителя. Если это и профанация, то у её организатора отменный вкус — вкус красных шариков из банки, которые так приятно лопаются на языке.       Я взглянула Стелле в глаза и подумала, что она делает всё, что в её силах, а я просто чертов максималист. И Ева тоже делает, что может. Ну, а он... Он делает невозможное... Во всех смыслах. Хорошо было бы собрать их всех вместе, включая баварского вампирчика, чтобы они познакомились поближе и увидели, какие они все замечательные — каждый по-своему. Хотя Влад и так всех знает, кроме Ромео, но про него я бы ему рассказала.       Мы были бы как Д'Артаньян, три мушкетера и царедворец кардинал Ришелье с сексуальной эспаньолкой. И равноправие воссияло бы над страной, как этот великолепный закат. Очередной крекер с икрой хрустнул у меня на зубах.       — Стелла, но какое же это чудо...       — Закат или икра? — спросила Стелла.       — И то, и другое, милая.       — Скажи ещё раз... — Выдохнула она, прижимая голову к моей груди, а банку с икрой — к своей.       — Что именно, милая?       — Что угодно...       — Ты как яркая звездочка, милая.       У меня во рту один за другим оказались сразу три крекера с икрой.       — Мивая, я фейчас повафлюсь...       — Ты жуй, жуй, — она стала поглаживать мою челюсть, как будто это могло поспособствовать пережевыванию. — Кушай, Ян. Если мы хотим достучаться до небес, надо хорошо кушать. Папа всегда так говорит...       Я вытащила из кармана своей косухи, которая была на Стелле, ещё один крекер, зачерпнула им икру и отправила в рот принцессе. Карман на моих джинсах снова завибрировал, я достала телефон и посмотрела на экран.       — Этому-то что надо? — спросила я вслух, дожевывая остатки импровизированного бутерброда.       — Кто там?       — Погорелов. Гонит что-то на Влада.       — Вот скотина! Что хоть пишет?       — Что Влад интересуется мужиками и что он тот ещё садист.       — Папа говорит, что Влад — очень хороший любовник и многие мужики завидуют его мастерству.       Интересно, откуда её папа в курсе...       — А что известно про его ориентацию? — спросила я вслух.       — Про это папа не распространяется. Но я думаю, что он би-, как мы с тобой, — сказала Стелла и смущенно опустила глаза.       — Чего ты застеснялась вдруг?       — Ну, я не только би-. У меня... иногда бывают такие фантазии...       — Какие?       — Ну, знаешь, когда ты сразу с несколькими людьми... — Она снова опустила глаза. — Это плохо?       — Нет. Это же только фантазии.       — А если бы... это стало чем-то бóльшим, чем фантазии, это... было бы плохо?       — Нет. При условии, что все участники совершеннолетние и согласились по своей воле.       — Реализовать мои фантазии не так-то просто. Я иногда представляю вместе Влада и Артура... А иногда даже папу с Ив... — Она осеклась и снова опустила глаза.       — Шипперишь их, как персонажей аниме?       — Да-да! Как здорово, что ты понимаешь, о чем я, и меня не осуждаешь. И там... с ними... ещё и мы с тобой... Но только уже без папы, конечно, — добавила она, беря меня под руку.       Слава богу, что без папы. А на Влада с Артуром я бы даже посмотрела. И не без любопытства...       — Получается, соотношение мужчин и женщин в твоей фантазии...       — Два к одному, — продолжила Стелла.       — К одной, — поправила её я.       — Вернёмся в комнату? Там есть доска и можно… ещё что-нибудь посчитать...       — О да. Я сегодня в ударе — практически как Лобачевский, — со смехом сказала я.       Мы вернулись в богато обставленную комнату, где господин Лобачевский быстро посчитал на пальцах и у Стеллы получился оргазм. Затем полученную сумму удалось умножить на четыре, добавив к уже и так не слишком сухой математике на пальцах немного прикладной лингвистики. Хорошо было бы организовать нечто подобное и мне — например, с помощью пальцев Влада или языка Ромео… А лучше — с обоими по очереди. А что если...       — Стелла, а ты не хочешь поиграть в колибри со мной?       — Очень хочу… Но стесняюсь предложить...       — Зря, — улыбнулась я, расстегнула джинсы и засунула её нежную руку за резинку своих трусов.        Ощущения оказались непривычными, но по-своему приятными.        Задачка сошлась с ответом: я немоногамный человек. Всё так просто? О даа…       Сергей Матвеевич       — И что Шимон? — спросила Фина после того, когда я начал рассказ о своей последней командировке в Петроград.       — Придумал со своим Коллекционером схему и стал морочить людям голову, — ответил я.       — Что за схема?       — Брал деньги якобы за встречу со мной, когда я действительно приезжал в Петроград. Клиенты должны были прийти к гостинице и дожидаться приглашения. Гарантии, что “я” их приму, не давали, — я изобразил пальцами одной руки кавычки. — «Мастер Плетей лечит только тех, кого выбирает сам — мы даем вам возможность попасть в группу первичного отбора». Элитаристы чертовы!       Фина укоризненно покачала головой:              — И что происходило дальше?       — Дальше тех, кто помоложе и посимпатичнее, действительно приглашали в номер, накачивали “для расслабления” какой-то наркотой и отдавали в руки Коллекционера. Ну, а он, как говорят, с людьми не церемонится и об их здоровье мало думает.       — Мощная бизнес-идея, — цокнула языком Фина.       — Ага. То мальчиков-русалок каких-то в шампанском людям показывали, теперь это. Но тут им удалось провернуть свою аферу только два раза — мощная идея была еще на стадии тест-драйва.       — И что сделал ты?       — Попросил молодцев с ресепшена моей гостиницы прикинуться беркутами петроградского градоначальника. Они Симона с его благоверным прямо возле гостиницы приняли, попугали немного и заставили вернуть деньги всем, кого те успели обмануть. Там негусто у них было — трое всего, включая Кали. В смысле, Артема.       — Как ты подтверждал легенду? — осведомилась Фина. — Шимон — тёртый калач, легковерностью не страдает.       — Так я же там всех по именам знаю — и начальника службы безопасности, и зама. С Потифаровым вместе ездил договариваться насчет аренды здания под филиал в 14-м году на правах бывшего местного жителя. А градоначальник сейчас тот же, что пять лет назад.        — Я в курсе, что они выбрали этого мерзавца. Даже фамилию его произносить не хочу…       — Я помню твое к нему отношение — nomina sunt odiosa.       Она махнула длиннопалой рукой с перстнем:       — И что было дальше?       — Мóлодцы нужные имена назвали, будто им шеф звонит. Ну, а я добавил драматизма.       — Значит, всë закончилось благополучно?       — Без жертв не обошлось. Мальчика одного чуть не уморили. Наши «бизнесмены» вынесли его в отключке и на лавочке оставили прямо без штанов, будто он наркоман. А там притон рядом, местные натерпелись от его завсегдатаев — никто не кинулся его спасать. Мы еле успели его откачать.       — Какие мерзавцы! — Фина сжала руку в кулак. — С мальчиком всë в порядке?       — Относительно. Ездили в больницу к нему сегодня. Душеньку-то я ему подлатал, а вот разрывы в другом месте — увы...       — Очень жаль... Вот, Сережа, надо самому тебе брать это дело под контроль.       — Не хочется, Фина. Не люблю я публичность.       — А что делать? Иначе другие воспользуются... А публичность у тебя и так уже есть. Сам же говоришь, что тебя там каждая собака знает. Прямо как Иоанна Кронштадтского...       — Сим, кстати, когда я ему написал по дороге в Петроград, что приеду, стал брехать, что они с Коллекционером уехали в Кронштадт — в романтическое путешествие.       — В ноябре? Там же околеть можно на семи ветрах.       — Ну, гостиница их, где они чуть человека не угробили, тоже «Кронштадт» называлась. Романтики хреновы...        — А на могиле был? — спросила она тихим голосом.       Я кивнул:       — Отнес ему его любимые — цвета свеклы́.       Фина сочувственно погладила меня по плечу и посмотрела на Кали, который в отдалении от нас орудовал гаечным ключом.       — Ох, Левицкий, ты ведь понимаешь, что нашел на свою голову Мишу номер два?       — Перестань, Фина. Он совсем на него не похож.       — Внешне — нет, но по характеру... Ты вообще уверен, что он гей? Посмотри, как девицы мои к нему липнут, даже десятилетки.       — Они ко всем посетителям липнут, им просто скучно тут без людей.       — Что-то тебя они так не облепили.       — Я старый для них.       — Дело не в возрасте.       — А в чем же?       — В обезоруживающем обаянии, — Фина поправила собранные в низкий пучок волосы. — Он оставит тебя без головы, Левицкий. Как злодейка Шломит оставила без головы прекрасного Йоханана.       — Йоханан из меня такой же, как Иоанн Кронштадтский...       — Что это еще за самокритика? Или ты у нас подался из садистов в садомазохисты?       — Фина, ты зла на меня за то, что я долго не навещал тебя?       — Я просто не хочу, чтобы тебе опять причинили боль. Я вижу, ты остался таким же влюбчивым, как двадцать лет назад. Ничему тебя жизнь не научила, елэд шэли.       — Хамуда шэли... — Я обнял ее за плечи.       — Не подлизывайся, Левицкий. Мог бы хоть иногда позвонить. Или в вотсап написать. Мне девицы установили. Ждала... — Она отвела взгляд, а я сунул кожанку Кали подмышку и взял ее руку в свои.       — Фина... Я закрутился на работе. Ну, и личная жизнь забила ключом...       — Так ты ж говоришь, вы с ним только позавчера познакомились.       — Не с ним. С другим.       — И что за чудо тебе встретилось, что ты забыл про всё на свете?       — Попалась в руки... нэфэш адина, — ответил я, теребя в кармане пачку бумажных платочков.        — И что же ты?       — Не удержал — слишком горячо... Я так устал от самого себя, Фина. Других лечу, а себе помочь не могу.       — Ну же, елэд шэли... Не надо... Это годовщина Миши на тебя так влияет. Я... поминала его в пятницу.       — Всё готово, Серафима Иннокентьевна, — сказал Кали, подходя к нам и вытирая руки тряпкой. — Принимайте работу.       — Благодарю вас, Артем, что локализовали нашу аварию. Я уж думала, придется с перекрытой трубой до понедельника сидеть без воды.       — Ну что вы! На здоровье. Ко мне можно на “ты”.       — Ты бы видел, как тут хлестало. Я с трудом смогла отыскать за этим Ниагарским водопадом вентиль, который ты велел перекрыть.       — Да, залило вас порядочно. Если паркет вздыбится, надо будет его грузами придавить. Но сами вы тут тяжести не таскайте — напиши́те мне или позвоните, я приеду всё сделаю, пока я тут. Номер мой... — Он усмехнулся. — Номер мой пошел по рукам ваших воспитанниц.         — Вы популярны среди тинейджеров, — усмехнулась Фина.       — Это не я, это волосы. Они делают меня похожим на персонажа из одного аниме, — он снял свою заколку и выпустил на свободу черную гриву, а нас со всех сторон стали с видом голодных зомби брать в кольцо воспитанницы, выкрикивая “Лорд Эль-Меллой”.       Батюшки, его сейчас чего доброго разорвут тут от обожания, как зюскиндовского Гренуя.       Я подошел к новоявленному лорду, обнял его за плечи и повел по коридору в сторону Фининых апартаментов, а Фина у нас за спиной стала хлопать в ладоши, собирая девочек вокруг себя.       Войдя в покои управляющей, я повесил кожанку Кали и своё пальто на напольную вешалку у двери и подошел к темноволосому лорду, который смотрел в окно.       — Что, ваша светлость, поцеловать-то вас можно?       — Ну осмелься, — он откинул назад черную прядь, а его тонкие губы растянулись в лукавой улыбке.       Когда мои губы коснулись его, он принялся скользить рукой у меня пониже пояса, чем быстро добился стойкой бодрости, которую я, заслышав шаги Фины в коридоре, спешно прикрыл снятым с шеи шарфом. Вот так — третий день в делах-заботах и с недосыпом, а бодрость каждый раз как по команде. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.       — Ну что, мальчики, давайте пить чай. Девицы мои тоже пошли ужинать во второй раз после всех потрясений, — Фина поставила на большой накрытый плотной темно-синей скатертью круглый стол серебряный поднос и проворно освободила его от груза тарелок с пирогами, фарфорового чайника и трех чашек с блюдцами, украшенных знакомой кобальтовой сеткой.       — Вот, тут пирог с мясом и пирог со сливами. Благодетели наши, точно сговорились — все по очереди привезли свежие сливы — десять ведер. Уж не знаю, какую они там плодовую базу ограбили... Пришлось учить девиц печь сливовый пирог и варить варенье и повидло, чтоб добро не пропало, — сказала она, доставая из серванта у стены стеклянную сахарницу с торчащей вверх серебряной ручкой и почти полную банку с медом, который уже начал засахариваться. — Чай заварила с чабрецом, как ты любишь, Сережа... Артем, ты пьешь с чабрецом?       — Да, как раз вчера начал. Узнал, что сахар в него не кладут, чтобы не надругаться над вкусом благородного напитка, — улыбнулся Кали, глядя в мою сторону.       — Сережа знает толк... — Тоже с улыбкой отозвалась Фина, поправляя на плечах знакомый темно-синий платок с изображением уздечек.       — Отличная сбруя у вас, Серафима Иннокентьевна, — сказал Кали, повторяя рукой у себя на плечах очертания Фининого платка.       — Сережин подарок. Держит меня в узде, — снова улыбнулась Фина.       — Хороший подарок. Сотен шесть зеленых...       — Шесть с половиной, — отозвался я, а Фина кивнула с гордым видом. Я вспомнил про ещё один подарок, который лежал у меня дома в кабинете уже почти месяц.       — Финочка, я совсем забыл! Я же тебе купил ещё в прошлую поездку в Петроград лошадку из их новой коллекции. Больших ты запретила, так я тебе маленькую, жеребчика.       — Серебристого, как я хотела? — встрепенулась она.       — Да-да.       — Угодил. А у тебя будет лишний повод приехать ко мне без всяких аварий, — она с довольной почти детской улыбкой погладила меня по руке своей ухоженной длиннопалой рукой с перстнем, а потом потянулась к фарфоровой ручке чайника, но я опередил её и принялся наполнять чашки сам.       Ощущая приятную усталость, я расслабленно наблюдал, как мои сотрапезники пьют чай.       А ведь Фина почти не поседела, ее волосы остались такого же угольно-черного цвета, как у Кали. А в молодости они у нее были ещё и примерно такой же длины. Для кого же сама ты стала злодейкой Шломит, хамуда шэли?       Фина допила чай, переставила свою чашку с блюдцем со стола на широкий подоконник, где стоял поднос, затем села обратно на синюю обивку антикварного стула со спинкой из красного дерева и закинула ногу на ногу — драпировка ее пышной черной юбки напоминала театральный занавес. Из одного кармана пиджака она достала янтарный мундштук и самокрутку, а из другого — серебряную зажигалку в форме волка — Кали посмотрел на металлического зверя с нескрываемым интересом.       — Вам, мальчики, не предлагаю — в воспитательных целях, — она усмехнулась, вставила самокрутку в длинную желто-коричневую трубку, а затем зажала мундштук в зубах, щелкнула серебряной волчьей головой, опалила край и затянулась.       — Фина, мы же не твои благородные девицы, которых надо оберегать от вредных привычек, — с улыбкой возразил я.       — Я здесь управляющая, елэд шэли, мне и решать, — тоже с улыбкой ответила она. — А ты у нас в зоне риска.       — Так у тебя же тут не табак, Фина.       — Курильщик привыкает не к табаку, а к сигарете в руке. Я это знаю как никто другой — с шестнадцати лет курю.       — И ничего.       — Ничего хорошего, Сережа. Курить — вредно. А ты столько лет не мог бросить свою «Коибу»...        — Немудрено, — отозвался Кали, — Мужские сигареты — не для слабаков.       — Смотри-ка, Левицкий, у тебя появился защитник. Вдобавок к твоему Шиве, — усмехнулась Фина, снова затянулась, запрокинула голову и выдохнула дым к потолку.       — У этого в арсенале огненный меч, — улыбнулся я.       — Хочешь смутить меня своими откровениями и отомстить за то, что я не даю тебе курить?       — Нет, хамуда шэли. Я хочу сказать, что его Защитник — покровитель избранного народа.              Она сделала ещё одну затяжку и пристально посмотрела на Кали:       — Так вот почему источник воды так быстро подчинился тебе. Михаэль — повелитель вод, копты даже посвятили ему реку Нил. Значит, в моем детском доме орудовал гаечным ключом тот, кто имеет ключи от Царства Божия...       — Теперь главное мне не возгордиться, — рассмеялся Кали.       — Не волнуйся, Михаэль, это искушение Денницы... Который, наверное, уже упал с неба... Разбился? — она вопросительно подняла брови и посмотрела в мои глаза, а я ощутил, как меня ощупывают сотни проворных невидимых пальцев, — Нет, остался цел. Залез к Малки-Цадеку моему в душу и оставил его в пустыне с его хлебами... Елэд шэли, нэфэш адина...       — Серафима Иннокентьевна, что вы курите?       — Марихуану, Михаэль. Сережа мне как-то привез отличную неаптечную.       — Я так и подумал. Запах характерный. И у вас так зрачки расширились, что глаза из серых стали почти черными.       Фина снова затянулась.       — А знаете что, ребята... — Задумчиво добавила она, глядя куда-то в сторону окна. — У нас ведь уже был точно такой же потоп пять лет назад. Как раз в ноябре. Тоже трубу прорвало. Помните, что случилось тогда?       — Петроградских богатеев отправили в принудительное заграничное турне, из которого они так и не вернулись, — ответил Кали и откусил большой кусок сливового пирога.       Фина покивала головой:       — И был передел собственности. Вслед за ним началась либерализация, которая вылилась в разрешение конкубината для геев. Думается мне, кого-то сверху... — Она указала пальцем на потолок. — ...снова заливает чувствами и это пойдет нам всем на пользу.       Покончив с чаем и угощениями, мы с Артёмом засобирались домой.       Пока я вызывал такси, Фина взяла со стола серебряную зажигалку и протянула Кали:              — Артëм, деньги тебе за помощь не предлагаю — Сережа мне не простит. Но отблагодарить хочу.       — Изящная вещь. Спасибо, — отозвался Артём.       — Но ты Сережу мне не скуривай. Он только вроде бросил.       — Не буду.       Мы вышли из здания Детского дома и я достал телефон:       — Такси будет через две минуты.       — А мошенники наши вернули мне тридцатку. Значит, и впрямь напугались. Хорошо ты, конечно, придумал им обратку дать, — сказал Кали, глядя на экран своего смартфона. — Сейчас переведу тебе обратно. На ту же карту?       — Оставь себе, Кали — за работу.       — Штуку баксов за закручивание гаек?       — Хорошего водопроводчика сейчас поискать, а мне теткины нервы дóроги.       — Это я уже понял. Ты с ней так уважительно, как с матерью.       — Так она мне и есть мать — она ведь меня воспитала, хотя ей самой было всего шестнадцать, когда я родился. Люблю её.       — Похоже, она тебя тоже любит, Сережа... И я, похоже, тоже, — он взял меня за руку.       — Черт, Кали, лучше не надо — в близких отношениях я тот ещё мерзавец. Как мастер и как любовник я гораздо безопаснее, чем как возлюбленный.       — Я тоже не подарок, Сережа. Так что мы друг друга стоим.       — Ладно, Артем. Поехали домой спать. Утро вечера мудренее, — усмехнулся я и мы сели в подъехавшее такси.       В ту ночь мне снился Витя. Он сидел за столом и курил мои кубинские, выдыхая дым к потолку. Я стоял перед ним на коленях и хватал его за его ухоженную руку, на которой сверкал перстень с черным камнем, умоляя прекратить, а он отвечал, что ничего уже не исправить — от моих сигарет у него почернели глаза. Я проснулся среди ночи с мыслью, что перед ним-то, в отличие от Миши, я действительно виноват. И что же теперь? Бежать за ним извиняться? Он решит, что я старый идиот, который сам не знает, чего хочет. И разве мои извинения перечеркнут ту боль, которую я ему причинил?       Я взял телефон, разблокировал экран и включил следилку. «Мониторинг остановлен. Дата: 23.11.2019. Время: 15:03». Всë, птичка улетела. Черт, Кали-то не проснулся от света экрана? А он тоже улетел. Наверное, помудрел и передумал любить меня еще до наступления утра. А кого любил я? Фину. Потом Мишу. Потом снова Фину. В остальных я влюблялся — no love, just a crush... Может, я и Мишу не любил. Может, это тоже был краш. Но Фину любил всегда. Получается, я однолюб. Прямо как Витя... И этот однолюб любил как раз меня.       Я открыл знакомый чат, быстро набрал сообщение и нажал на самолетик в углу. Дверь в спальню открылась.       — Не спится? — спросил знакомый низкий голос.       — Неа. А ты где был?       — Так курить захотелось, хоть вой. Докурил пачку своих и у тебя две коричневые сигареты подрезал около зеркала в коридоре.       — Это «Кэптэн Блэк» с вишней — меня угостили на днях.       — Да я вкуса не почувствовал — понял только, что фильтр сладкий.       — А ты что куришь?       — «Яву Золотую».       — Классическую?       — Ага.       — Тоже крепкие сигареты, — отозвался я. — У меня есть пачка «Коибы» в заначке. Достать?       — Да уж завтра тогда, Сереж.       — Ты всегда так много куришь?       — Только когда нервничаю.       — И в чем же дело?       — Боюсь.       — Чего?       — Снова всë испортить.       — Иди ко мне, — я похлопал рукой по кровати рядом с собой.       Он лег рядом поверх одеяла, уткнувшись лбом мне в плечо, а я стал гладить его по волосам. В другой руке я всë ещё держал смартфон с открытым чатом — я выделил своё последнее сообщение и нажал на кнопку с изображением мусорного бака.