Дневники юностей

      Старые кружевные тюли беззвучно развивались у окна при малейшем дуновении ветра, пропуская внутрь комнаты лучи утреннего солнца. Они протягивались по всей комнате и достигли до самого лица, ослепляя безупречной яркостью глаза. Жарко. Выбравшись кое-как из кокона одеял и вещей, представляющего спальное место, оглядел комнату — мамы не было. Протерев заспанные глаза, встал и прошел к двери, на носочках дотянулся до ручки, открывая проход в узкий затхлый коридор, заставленный у стены разной обувью и одеждой на крючках.       На кухне сидела мама с дымящейся трубочкой, зажатой между пальцев. Она быстро выбросила ее в окно. Стерла слезы. И улыбнулась, раскрыв руки для объятий. Волосы мамы пахли чем-то горьким. Но рядом с ней было так тепло.       Мама сказала, что покатает на карусели. Собирала вещи, одевала, причесывала, завязывала шнурки на ботиночках — все молча. Она начинала плакать, когда спрашивал ее. При выходе из дома она не закрывала его на ключ, как обычно это делала.       Всю дорогу молчала, крепко держа за руку. Плохо поспевал за ней, перебирая ножками в неудобных сандаликах. В парке развлечений, красочном, шумном, было так много людей, что путался под ногами у взрослых. Мама была рядом, держала близко к себе и не отпускала.       Никакого страха. Только голод.       Мама поняла, что голоден, и купила в киоске шоколадный батончик. От сладости приятно сводило губы, которые хотелось облизывать от растаявшего шоколада, а обжаренные орешки аппетитно хрустели между молочными зубками. Мама есть не хотела.       Мама купила билет на карусель. Взяла на руки, встала в очередь, трясущимися руками гладя по голове. Когда же очередь подошла, она быстро прошла к карусели, посадила за мультяшного бельчонка и пристегнула ремень. Она обняла, крепко-крепко, мягким движением губ поцеловала в макушку и сказала, что любит. Сказал в ответ то же.       Карусель тронулась, заиграла музыка, загорелись разноцветные огоньки и животные поехали вперед. Мама стояла за оградой, махала и улыбалась. Махал и улыбался в ответ. Один круг. Второй.       Мама там больше не стояла.       Может, она отошла? Может, отвернулась? Затерялась среди других взрослых?       Третий. Четвертый круг. Мамы не было!       Под звонкий смех детей и радостную музыку отчаянно закричал: — Мама!       Я вскрикнул, вскочив на постели. Дыхание быстрое, сердце бешено стучало, голова беспощадно болела, а к телу неприятно прилипала сорочка. Последнее вызывало странное ощущение, ведь на вечеринке я точно был в своей одежде. Не мог же я напиться до такого состояния, чтобы по пути сюда потерять свою одежду? Тогда меня объял новый страх: я совершенно не понимал, где нахожусь. Но судя по белым стенам и хлористому запаху, витающему в воздухе, в больнице. И исходя из того, что я абсолютно ничего не помнил, то оказался здесь явно не по своей воле.       Не успел я отойти ото сна, как приходилось возвращаться в реальность и жить по ее правилам. И первое правило гласило, что энергия не возникает из ничего и не исчезает в никуда, она только переходит из одной формы в другую. Поэтому я не мог просто так исчезнуть с вечеринки, а потом оказаться в больнице, на это должна быть своя причина. И это второе правило — причинно-следственная связь. Событие не происходит из ниоткуда, должны быть выполнены предшествующие ему условия. В целом, если я возродился в больнице, и последнее, что я помнил, как я распивал на перилах лестницы второго этажа ром и пел «йо-хо-хо», то да, все условия соблюдены. Однако я все еще не мог воссоздать в голове утраченный и немаловажный кусок времени между тем, как я хлестал ром на лестнице, и моим нахождением в палате. Хоть и с натяжкой, но здесь можно было обойтись вторым законом термодинамики — это третье правило реальности, или как с помощью энтропии мое безумие нарастало с каждым градусом, что теперь я оказался в больнице.       Значит, я не спал. Я действительно лежал в больнице, исколот и брошен в одной сорочке в одинокой палате реанимации.        — Мамой меня еще не называли.       Элина сидела на соседней койке, задрав ногу на ногу, и смотрела на меня свысока так, что это не она меня потревожила, а я лежал в ее палате и на ее койке своей наглой жопой. — Но если тебе так больше нравится, то для тебя могу немного побыть мамкой. — Ты что здесь делаешь?       Не знаю, почему изначально не заметил ее при пробуждении. Элина всегда была такой маленькой и тихой, всегда умела напугать меня, когда подкрадывалась со спины. Быть может, она вновь притаилась, спрятавшись в моей слепой зоне. — Хотела проверить, не отбросил ли ты коньки. — Нет… Как… тебя впустили сюда? — мне было невероятно тяжело говорить, словно с каждым словом я выдыхал сразу весь воздух, скопившийся в моих легких. К тому же я сильно хотел пить. — Да мы полжизни вместе здесь пролежали. Неужели ты думаешь, что меня не пустили бы к моему брату по палате? — она улыбнулась, но натянуто, избито, как будто своей улыбкой старалась не выглядеть грустной от упоминания сего факта.       И ведь действительно, мы так часто лежали вместе в одном отделении, что медработники считали нас родственниками. В шутку, конечно. Кто-то дружит с детского сада, кто-то со школы, а мы с Элиной с одного детского психоневрологического отделения. Нас объединили моя нарколепсия и ее ПТСР — идеальная пара, чтобы коротать нудные будни в больнице. Быть может, это судьба или чистой воды совпадение, но я и Элина испытывали тяжелое душевное состояние практически в одно и то же время, вследствие чего наши родители ложили нас в больницу. А потом меня перевели в гимназию, с Элиной я стал видеться чаще, так мы и сблизились.       Я тяжело вздохнул, опустившись обратно на подушки и прикрыв глаза. — Ну что, проверила? — Почти.       Элина встала с койки и, сложив руки в замок на груди, вальяжной походкой прошла ко мне, отстукивая каблуками каждый свой шаг. Я открыл глаза и приготовился к пощечине, но Элина только строго смотрела на меня свысока. Она ругалась. — Какого хера с тобой случилось? — Ты о чем?       Элина поджала губы и наклонила голову так резво, что все ее волосы перекочевали с одной стороны на другую. Было видно, как она сдерживала себя, чтобы не начать меня душить или дубасить чем попадется под руку. — А ты уже не помнишь, как нахерачился в хлам и стал приставать к Яне Воскресной, за что получил по морде от Звездина? А потом пытался сигануть со второго этажа, смеясь, что хочешь сдохнуть?       Каждое следующее слово резало по сердцу. Я абсолютно не узнавал себя по рассказу Элины. Представляю, что за рожа у меня была, когда я, отвергнутый первой любовью, полез в окно с криками. Меня это даже рассмешило. — Чо, реально? — усмехнулся я.       Однако подруга моего веселья не оценила. — Это не смешно, Лех. Сдирать тебя с окна — совсем не смешно! — Ой… — А когда ты отрубился, мы отнесли тебя в комнату. И прикинь! — она хлопнула в ладоши. — Ты исчез!       Я надеялся, что на этом все. Но судя по тому, как я пошел после куда-то гулять, это еще часть истории того, что со мной произошло на самом деле. — Трындец, — сказал я. — Трындец? — повторила мои слова Элина, округлив от удивления глаза. Ее ноздри также раздувались от переполняющей ее злости. Она выдала трехэтажный мат, от которого даже я вздрогнул. Не то чтобы Элина совсем не ругалась… Однако она была куда сдержаннее меня или Крайнего — еще одного моего близкого друга с детства.       Элина бы и дальше продолжила меня отчитывать, но как кстати в палату зашел мужчина в белом халате. Он носил харизматичные усы, и оттого его улыбка казалась еще лучезарнее, чем могла бы быть без них. Весь он словно светился изнутри, чем, походу, сильно раздражал Элину. Мне было как-то все равно, что и как он говорит. — Ну здравствуйте, больной. Приятно вас видеть в сознании, — заявил он, проходя внутрь. — А вы? Тоже больная или навещаете? — в конце он задорно рассмеялся со своей шутки.       Ее не оценила, пожалуй, только Элина, которая вновь сложила руки на груди и отошла от койки, пропуская веселого доктора. — Я родственница, — соврала она. Хотя наши отношения действительно в какой-то степени стали родственными за все годы. — Пусть останется, — попросил я. — Ладно, может, еще передумает. Могу осмотреть двоих по цене одного, — и посмеялся он басисто. Элина закатила глаза, как только он отвернулся ко мне, а точнее к мониторам, к которым я был подключен. — Ну рассказывай. Как самочувствие? Что болит? Что не болит? — Я проснулся… — Понимаю, неприятно, но это лучше, чем не проснуться, — и снова засмеялся. Типичный доктор Ливси из любимого мультика детства. — Голова болит. Тошнит немного. И еще я ничего не помню. — Да, ненормально, конечно, но для интоксикации в 3,2 промилле вполне ожидаемо, — усмехнулся он негромко. — Если бы не твоя карта с историей болезни, то уже бы не я разговаривал с тобой это точно. — Что? — я удивился, но намек его так и не понял. — Пить надо меньше. Из-за лекарств, которые ты принимаешь по рецепту, анализ крови на наркотики был положительным. Опять же, история болезни спасла тебя. Если, конечно, ты и правда не употреблял, — он что-то отмечал у себя в планшете, а после, задумавшись, перевел взгляд на меня. — Не употреблял же?       Честно говоря, я не ожидал такого вопроса. Я застыл, и дыхание резко остановилось, словно я проходил тест на детекторе лжи. Врач смотрел на меня задумчивым, внимательным взглядом, Элина также сверлила меня своим прищуром.       Однако напряжение спало, когда врач резко и оглушительно засмеялся. — Да шучу я!       Я с облегчением выдохнул. Не то, чтобы у меня были проблемы с наркотиками… Проще говоря, я не видел проблемы. — Но с твоей болезнью вообще следует исключить алкоголь. Если бы тебя привезли минутой позже, ты бы уже того, — указал он пальцем наверх.       Мы с Элиной переглянулись. — Простите, «привезли»? — Да, парнишка твоего возраста буквально на руках тебя принес. Это ты ему обязан жизнью, я же так — возвратил с того света, — доктор пожал плечами и улыбнулся, а затем гортанно рассмеялся.       По всему телу пробежала дрожь. От мысли, что какой-то незнакомый человек, на руках! следовательно, сил у него немало, где-то подобрал меня и принес в больницу. Мне бы хотелось верить, что этот человек был с хорошими намерениями, раз уж я проснулся здесь, а не в чьем-то подвале, однако меня терзали сомнения. Осознание того, что во время отключки этот человек мог сделать все, что угодно, и я этого не помнил, пугало меня до жути. Я так и оцепенел на койке, застыв от шока. Старался выглядеть ненапуганным, чтобы Элина ничего лишнего не заподозрила.       Она не должна узнать, что произошло со мной. Никто не должен. — Что ж, мы тебя прокапаем, прочистим твою печень вдоль и поперек, и можешь потом идти куда?.. — он протянул гласную, надеясь, что мы продолжим за него. — Нахрен? — предположила Элина, явно не угадав.       Доктор рассмеялся и потряс рукой перед ней, выставив все тот же указательный палец. — Нет, это вы уже сами. А я отправляю на-сво-бо-ду! И желаю больше не встретиться, — отчеканил он и продолжил смеяться, все больше походя на харизматичного доктора из мультика. — Я скажу старшей, что ты уже очнулся, и к тебе подойдут, может, через минут тридцать, не раньше. И лучше будет, если все посетители уже разойдутся.       Элина развела руками, давая понять, что задерживаться не входило в ее планы. — Вопросы, пожелания, угрозы, предложения? — спросил он напоследок, и никто из нас ничего не возразил. — Тогда выздоравливайте!       Мужчина с улыбкой кивнул мне и бодрой походкой покинул палату, оставляя меня наедине с Элиной. — Слышала? Мне тут утку менять будут, так что вали, — помахал я ручкой, словно отмахивался от собачки. — Но если хочешь остаться и посмотреть, то я не против. Мне скрывать нечего. — Ты издеваешься? Кто это тебя привез в больницу? — Да я блин откуда знаю?! Если бы я помнил, то наверное не спрашивал бы сам, — психанул я, яростно жестикулируя. — Леша, блин! — Элина вломила мне по плечу, и то — легонько, опасаясь навредить мне. А я знал, как она может быть со всей силы. — Если бы ты меньше пил, то вообще бы тут не оказался! Он все правильно сказал, у тебя диагноз, тебе вообще противопоказано совмещать алкоголь с лекарствами. Хочешь выпить, ну выпей ты баночку пива, не знаю, стопку чего-нибудь там покрепче. Но не нахерачиваться же так! 3,2 промилле в крови, ты совсем сдурел?! Это почти кома! — И что?       У Элины вновь округлились глаза и, мне показалось, в них больше не было той былой злости. Нет, в ее удивительно глубоких карих глазах плескалось такое отчаяние, что мне в миг стало стыдно за свое безразличие. — «И что»? — повторила она почти слезным голосом.       Пусть мы оба понимали, что мои пьянки — это только моя проблема, и Элина не несла за меня ответственность. Не она вливала в меня литры водки на той вечеринке. Однако это было эгоистично и даже несправедливо с моей стороны, ведь только она одна решила меня навестить и лично узнать, все хорошо со мной или нет.       Она как настоящий друг волновалась за меня. А я поступил мерзко. — Я повторюсь, ты нажрался до такого состояния, что устраивал кардебалеты на лестнице, чудом оттуда не свалился. Потом полез к Воскресной. Тебя отмудохал Звездин. Мы вчетвером вас разнимали. И ты еще раз чуть не свалился с окна второго этажа, ты уже, мать твою, стоял на подоконнике в прыжке, опять я тебя снимала оттуда. А после ты куда-то пропадаешь, непонятно что там ты творишь, и я только от Данилы узнаю, что ты в реанимации.       Элину трясло, но уже не от злости, а от… страха? Могу представить, как Данила передал ей, что я в больнице. Наверняка сказал, что я умираю, а она вполне могла поверить. И Даниле, вероятно, мои родители сообщили. Честно говоря, я не представляю, как им объяснить все то, что произошло со мной. Они и так замучили меня распросами из-за угона моего автомобиля, а теперь еще и это. Я боялся, что они не поверят мне на этот раз. — Ты как будто всеми способами пытался убиться, но я не понимаю, зачем. Ты сам на себя не похож. Что с тобой происходит? Объясни же мне.       Я тяжело вздохнул, прикрывая глаза. Ее нравоучения соверешнно мне не помогали. Я знал, что перебрал, я прекрасно понимал, что перкстал контролировать себя и ситуцаию, и что, если я не остановлюсь, то такими темпами и правда доведу себя до комы. Но мне было так чертовски невыносимо. Никто из них даже не догадывался, какую адскую боль я испытывал, как меня разрывало изнутри, и что никто в этом гребаном мире не мог мне помочь.       Даже я не мог.       И каждый раз, когда я пил, я мог немного приглушить ту боль, с которой каждый день засыпал и просыпался. Время перед сном было мучительным, сон — настоящим испытанием на выносливость. Мне никогда не снились сны, и это смешно, ведь с моей непростой болезнью я могу отключиться в любое время дня и ночи. Но всякий раз, стоило мне впасть в сон, никаких красочных сновидений я не видел. Мой организм работал как рубильник — резко выключался и включался обратно, вот только с проводкой были явные проблемы.       Однако с недавних я пор стал видеть сны. А точнее, один проклятый сон, который я вижу всякий раз, стоит мне закрыть глаза. Каждую ночь я переживал травму из детства, раз за разом теряя самого близкого мне человека. Как будто одного раза мне не хватило. И лишь таблетки и алкоголь помогали мне избавиться от детского кошмара. Вероятно, это все из-за стресса, а будучи расслабленным, поддатым, мой мозг не хотел больше показывать детские кошмары.       Я понимал, что это не правильно. Проблема не в кошмарах, далеко не в них. И заглушать одну проблему другой — не вариант. Однако только так я мог справиться со всем тем, что я пережил. Всего на мгновение почувствовать маленький огонек в сердце, которое предательски еще билось. Каждый его стук побуждал к жизни, и это было невыносимо больно терпеть.       Так что Элина права: я не хотел жить. И я сильно расстроился, когда осознал, что проснулся в этом мире. — Так и будешь молчать? — нависая над койкой, спросила она уже с вызовом. От былого беспокойства и ее девичей нежности не осталось ни следа. Элина была довольно высокомерной, и она не потерпела, когда что-то шло не по ее плану. А я игнорировал все вопросы, задевая ее невероятное эго. — Эль, я…       Не могу тебе рассказать правду, которую сам предпочел бы забыть и никогда больше не вспоминать. — …Тяжело переживаю расставание со своей девушкой. Ты знаешь, я не люблю о таком говорить. Но так оно и есть. Мне было фигово, и я перебрал с алкоголем. Извини, что не смог сказать об этом раньше. — Прости, что, быть может, обесцениваю твои чувства, но… Из-за девушки? Серьезно? — Элина даже усмехнулась. Она не верила мне. И хуже всего не в том, что я соврал, а в том, что не смог быть честным с ней. — Она моя первая. Понимаешь? — не придумал я лучше аргумента, чем этот.       Я знал, что она не поверила мне. И я был готов принять поражение, даже был готов к тому, что она обидется на меня и перестанет общаться. Ведь это уже не первый случай, когда Элина спасает мою пьяную задницу, когда разнимала из всех потасовок, в которые я влазил, когда откачивала, когда тащила со всех тусовок к себе домой, лишь бы мои родители не узнали. Только в этот раз она не справилась, и я не винил ее в этом. Однако она чувствовала иначе. И в тот момент мне казалось, что лучше лишиться друга, чем бы она узнала страшную правду обо мне. Глупо решать за других людей, понимаю.       Я был молод и неопытен, и не знал, что мог попросить о помощи. Даже у самого близкого друга.       Элина покачала головой, плотно сжав губы. Она посмотрела на меня отрешенным уставшим взглядом и, о боже… сколько в них читалось боли. Она не заслуживала такого отношения после всего, что она сделала для меня. Честно, я бы мог не рассказывать всего, Элина не просила меня всех деталей. Она лишь хотела, чтобы я признался ей, что я не в порядке, что мне нужно время, нужно… Да я мог сказать все, что угодно, лишь бы не моя безвкусная, неправдивая, наглая ложь.       Мне было стыдно, и стыд этот пожирал меня изнутри. — Понятно.       Элина собиралась уходить. И честно сказать, все то время, что она была здесь, я хотел именно этого — чтобы она поскорее ушла и перестала меня донимать. Однако я не хотел, чтобы это происходило вот так. Я правда не хотел, чтобы она оставляла меня одного, потому что одиночество сжирало меня сильнее всякого стыда. — Постой, — я потянулся к ней, желая достать до нее и остановить, но я лишь смог поднять руку, не в силах встать с кровати. — Чего тебе? — спросила она равнодушным голосом, оборачиваясь ко мне.       Одно неверное слово, и я бы потерял ее навсегда. И это до странного знакомое чувство потери пугало меня. Это было похоже на аварийную сигнализацию, как страх потерять еще одного близкого человека бил тревогу, что я по неизвестным причинам должен сделать все, лишь бы не отпускать Элину.       Я не знал, что ей сказать. Что вообще нужно говорить в таком случае? Ее рассерженные черные глаза впились мне в душу. В мою израненную, растерзанную душу, которая нуждалась в исцелении. Казалось, она видела меня насквозь, и было бы глупо полагать, что очередная ложь сойдет за ответ. Я в шутку называл Элину рентгеном за ее способность читать людей. Умела она задать правильный вопрос, умела и делать правильные выводы о человеке. И, разумеется, я также нередко попадал под ее «сканирование». Непроизвольно, думаю, Элина сама не понимала, как она это делает, но она правда умела чувствовать людей.        Безусловно, она чувствовала, что со мной не все в порядке. Что ж, она была права.- — Эль, я… вижу сны.       Я пересилил себя. Эта мысль, это недавнее воспоминание отрезвили меня. Позже, когда Элина уже ушла, мои слова и мне показались бредовыми. На месте Элины я бы послал себя куда подальше. Однако именно в тот момент, когда я был в отчаянии, когда я не хотел ее отпускать, она дала мне прозрение. Будто неизвестное чувство подталкивало меня к этому признанию, придавая уверенности. — Ого, ничего себе, — с наигранным удивлением произнесла Элина и даже как-то разочарованно вздохнула в конце. — Ты уж извини, но даже ты мог бы придумать что поинтереснее, раз собрался снова врать. — Нет, прошу тебя, просто выслушай. А потом уже принимай решение, будешь мне верить или нет.       Элина снова вздохнула, но в этот раз долго и как-то протяжно, подняв глаза к потолку. Набравшись терпения, она присел на край моей койки, предположив, что это надолго. Я не хотел забирать у нее много времени, поэтому постарался говорить по делу и по существу. Хотя бы в этом я мог ей довериться, не боясь осуждения. — Послушай меня. Это все может показаться странным, и для меня это до сих пор все звучит дико, но я верю, что могу тебе это рассказать. — У тебя пять минут, — потребовала она, выглядя не особо обрадованной тем, что я все же согласился с ней чем-то поделиться. Ее можно было понять, она устала. — Хорошо, — я набрал в грудь побольше воздуха, прежде чем начать говорить. — Я начал видеть сны. Мне никогда раньше не снились сны, и это странно, с моей-то болезнью. Может, мне что и снилось, я никогда не запоминал их. Но недавно, может, две недели назад, три, я стал видеть их. И знаешь, что мне снится? Один и тот же кошмар, где моя мама бросает меня. И каждый раз он повторяется, точь-в-точь. А знаешь, что странно? Что до этого я не помнил тот роковой день, когда собственная мать меня бросила. Мозг ли защитил мою детскую психику, потеря ли памяти от испытанного шока или был я слишком маленьким, чтобы это запомнить — я не знаю, возможно, никогда уже не узнаю. Но самое жуткое в этом то, что этот кошмар слишком реалистичный. Я будто… будто взаправду переношусь в тот день. Я чувствую запахи, вкус еды, отчетливо слышу все звуки и голос мамы, и ощущаю тепло ее рук, словно, по-настоящему касаюсь ее. И мне очень жутко и страшно каждый раз засыпать, представляя, что снова увижу маму, а потом снова ее потеряю.       Элина смотрела на меня, внимательно слушая, не смея прерывать мой рассказ. Она внимала каждому моему слову, а я чувствовал, как мне одновременно становилось легче на душе, но и тяжелее говорить дальше. Мне стало стыдно и я опустил голову. — Моему пьянству нет оправданий, но одна из причин именно эта — я не могу заснуть на трезвую голову, зная, что ждет меня этой ночью. И чем больше я пью, тем меньше ощущаю этот сон на себе, — я, горько усмехнувшись, поднял на Элину свои глаза в ожидании, что она ответит. — То есть, причина не одна, — она не спрашивала, она сделала вывод, и снова правильный. — О других я… не готов говорить, — сказал я честно. Элина с пониманием кивнула. Она не требовала от меня излишней жертвенности. — И ты видишь один и тот же сон каждый день, который на самом деле не сон, а воспоминание из прошлого? — Ага, — ответил я не без усилий. — И когда ты вусмерть нажрался у Армана, ты его не видел?       Сердце предательски кольнуло. Я чувствовал себя ненормальным, но раз уж я сам начал эту тему, решив быть честным, то надо было довести все до конца. — Не совсем, — я отвернул голову, чувствуя, как не мог более испытывать на себе изучающий взгляд Элины. — А что было? — голос у нее был спокойный. — Почему-то в ту ночь кошмара с мамой не было, — я рассмеялся, а затем вновь посмотрел на Элину. — Мне приснилось, как мой Данилка целовался с твоей Танюхой. Бред же?       Реакция Элины была неоднозначной. Она молча смотрела на меня нечитаемым взглядом, прежде чем также насмешливо улыбнуться в ответ. До подозрительного долго она думала над тем, что я ей сказал, и улыбка ее показалась странной. Как будто в самом деле она могла принять на веру то, что Поднебесная целовалась с моим робким другом, который девушек боится как огня, а они его и вовсе — все стороной обходят. — Тебе бы к психологу обратиться, — сказала Элина только. — Знаю. — Ты сделаешь это? — Элина хотела бы сказать это с заботой, без навязчивости, но у нее это плохо получилось. Думаю, она и сама это прекрасно понимала. — Когда-нибудь, — ответил я, не давая никаких надежд. Меня не утешала мысль под конец выпускного года загреметь в психушку.       Элина поднялась с кровати. Она намеревалась уходить. — Поправляйся скорее. Ты мне еще нужен, — сказала она, улыбнувшись одним краем губ. Она не злилась на меня, но и поддержки не чувствовалось в ее словах. Мне стало несколько стыдно за то, что я рассказал ей о своих снах. Все же это лучше, чем я бы промолчал, и мы бы поссорились. — Ты же будешь завтра в школе? — В отличие от тебя, я еще планирую закончить школу.       Элина не была бы собой, если бы не ответила в таком духе. Все-таки мой рассказ несильно ответил на ее вопрос о том, что со мной происходит. — На днях Крайний должен был откинуться с колонии. Если встретишь его, передай, что со мной все в порядке. — Это твой друг-бандит? — поинтересовалась Элина с презрением. Хотя то это я, Элина ни в жизни не будет интересоваться такими отъехавшими, как Юра. — Ну да, — хмыкнул я. Трудно назвать Юру бандитом. Не таким бандитом, о котором имела ввиду Элина. — А сам ему сказать не можешь? — Этот черт скорее всего опять без мобилы. — Если спросит, скажу.       Она развернулась к выходу, взялась за ручку двери и перед уходом посмотрела на меня. Я не думал, что она что-то скажет мне на прощанье, да и она не требовала ничего взамен. Однако чувствовалось, что рассказ о моих снах не закончен. Я не ощущал положительного завершения нашего разговора. И я ее спросил: — Элин, ты же… веришь мне?       Снова этот нечитаемый взгляд, задержанный на мне больше, чем нужно. Она настолько усиленно думала над тем, что мне ответить, что даже не могла пошевелиться. Несколько секунд мучительно растягивались в невыносимом молчании.       И она улыбнулась все той же странной улыбкой. — Конечно, верю.       Она давно уже ушла, но я все еще продолжал чувствовать на себе озадаченный взгляд ее черных глаз.