Архитектор хаоса

      Киняев прибыл на открытие казино одним из первых. И не просто так. Он не хотел смешиваться с толпой, не хотел играть роль радушного гостя, пожимающего сотни рук. Ему необходимо было занять позицию. Оценить поле боя до того, как на него выйдут основные игроки.       Его встретили у входа с подобострастием, которое вызывало лишь глухое раздражение. Хозяин вечера, Адольф Кириллович Лакунов, суетился вокруг него, как пчела вокруг самого сладкого цветка. — Дмитрий Александрович, дорогой, как я рад тебя видеть! — Лакунов, невысокий и круглый, с блестящей от пота лысиной, схватил Киняева за руку обеими ладонями и энергично затряс. От него пахло дорогим, но удушливым парфюмом и чем-то ещё... нервозностью. — Взаимно, Адольф Кириллович. Для меня честь присутствовать на столь торжественном мероприятии, — Дмитрий, поджимая руку, не вкладывал в слова ни капли той теплоты, которую излучал хозяин. — Приятно слышать! Тогда прошу в зал! — Лакунов сделал широкий жест рукой, словно предлагая ему не просто вход в казино, а ключи от всего заведения. — Осваивайтесь! Чувствуйте себя как дома! Скоро начнут прибывать остальные гости!       Киняев молча кивнул и, мягко высвободив руку, прошёл мимо него в распахнутые двери.       Внутри «Золотой Амур» поражал воображение. Это была квинтэссенция пошлой роскоши. Тысячи хрустальных подвесок на гигантских люстрах дробили свет на миллионы бликов. Начищенный до зеркального блеска мраморный пол отражал всё это сияние.       Воздух же был пропитан тяжёлым ароматом дорогих духов, запахом денег и едва уловимым напряжением, которое всегда витает там, где собирается слишком много влиятельных людей.       Дмитрий прошёл в глубь зала, к панорамному окну с видом на Москву-реку. Отсюда открывался идеальный обзор. Он видел всех, кто входил и выходил. А его самого было почти невозможно застать врасплох.       Гости прибывали. Политики, медиамагнаты, звёзды шоу-бизнеса. Он вежливо кивал, обменивался парой фраз, однако его взгляд постоянно возвращался к главному входу. Её не было.       Киняев отпил глоток шампанского, холодного и кислого, из бокала, который взял с подноса у проходящего официанта. Он ждал. И это ожидание было хуже пытки. Потому как именно оно вытягивало нервы, заставляя его сохранять безупречную маску спокойствия, когда внутри всё кипело от напряжения.       Ларионова опаздывала. Специально. Классика, которая побуждала нервничать, заставляя ждать, превращая его из хозяина положения в просителя, который с надеждой всматривается в толпу.       Дмитрий видел, как Адольф Кириллович суетится, встречая всё новых и новых гостей, как сверкают бриллианты на шеях их спутниц, как официанты в идеально белых перчатках лавируют с подносами, на которых стоят бокалы с игристым.       Вся эта суета казалась ему декорацией, дешёвым театральным представлением, не имеющим никакого отношения к реальной игре, которая вот-вот должна была начаться. — Все прибыли? — перехватив за локоть одного из своих заместителей, нервно спросил Лакунов, ещё раз тщательно оглядывая зал, едва его лысина блестела от пота сильнее обычного. — Нет, Адольф Кириллович. Ларионова пока ещё не приехала. Должна быть с минуты на минуту, — доложил мужчина в таком же идеально выглаженном костюме. — Хорошо. Мы подождём, — кивнул Лакунов и тут же отвернулся, чтобы поприветствовать какую-то знаменитость.       Киняев, стоявший в тени одной из мраморных колонн, слышал этот разговор. Дмитрий медленно сжал бокал в руке, да так, что костяшки пальцев побелели.       Он чувствовал её приближение. Зоной, всем нутром. Это было почти физическое ощущение — будто воздух в зале начал сгущаться и остывать. Мужчина не видел её, но знал: Ларионова уже здесь. Наблюдает. Оценивает. Наслаждается.       Где-то в зале раздался звук разбитого стекла, вероятно, бокала, и в ту же секунду по залу пробежал едва уловимый шепоток. Музыка, игравшая фоном, не прервалась, но её перестали замечать, словно кто-то невидимый убавил громкость. Голоса стали тише, а звон бокалов и женский смех словно отдалились, стали частью другого, параллельного мира. Взгляды всех присутствующих, словно по команде, обратились к главному входу.       Киняев медленно повернул голову.       Владислава Ларионова не вошла — она вплыла в зал, и само пространство, казалось, раздалось в стороны, уступая ей дорогу. Тяжёлый бордовый шёлк облегал её фигуру, а асимметричный вырез на одно плечо открывал ключицу и линию шеи, делая её одновременно уязвимой и абсолютно неприступной. На шее холодно мерцала капля чёрного бриллианта.       Как ни странно, Ларионова была одна, не нуждалась в свите и сама по себе была силой. Так казалось Дмитрию со стороны. Но где-то в душе его рвал цинизм. — Владислава, дорогая, ты как всегда великолепна! Я так счастлив вновь тебя лицезреть! — Адольф Кириллович уже спешил к ней через весь зал. Его круглое лицо сияло от удовольствия, а лысина блестела ярче хрустальных люстр. — Как Европа?       Лакунов любезно скользнул к ней, перехватил руку и с театральной галантностью мягко поцеловал её. Затем, по-дружески скромно, коснулся губами и её щеки, оставив на коже влажный след. — Как всегда есть на что посмотреть, — Владислава сделала паузу, и её взгляд снова скользнул по залу, пока не нашёл того, кого искала. — Ну... Ты же летаешь туда не смотреть, а брать? Я ведь прав? — спросил Адольф, не выпуская её руки. — Бесспорно, — Владислава едва заметно улыбнулась, но её глаза остались ледяными. — Но сегодня сюда я пришла только исключительно смотреть, — улыбка её была вежливой, но в глазах не было и тени веселья. — О, брось! Отсюда я позволяю тебе взять всё, что твоей душе угодно! — Лакунов махнул свободной рукой.       Киняев наблюдал за этой сценой, не меняя позы, стоял, опираясь плечом о холодную мраморную колонну, и со стороны мог показаться скучающим гостем, который просто наслаждается видом. Но его взгляд был прикован к ним.       Они говорили о чём-то ещё несколько минут. Владислава, казалось, была полностью поглощена беседой: подняла голову, завороженно глядя на гигантские люстры, которые дробили свет на тысячи ослепительных осколков, после что-то показывала Лакунову — возможно, указывала на сложный узор из хрусталя или на игру света на потолке, и при этом мягко улыбалась.       Для любого другого наблюдателя это была картина абсолютной идиллии: бизнес-леди, очарованная роскошью, и радушный хозяин, счастливый угодить своей гостье. Но Киняев видел другое — хищницу, которая умело играет роль, заставляя свою жертву верить в собственную безопасность.       Наконец, Лакунов, видимо, наговорившись, с видимым сожалением отпустил её руку и растворился в толпе других гостей, жаждущих его внимания. Адольф, по мнению Киняева, в этот момент был похож на комету, оставляющую за собой хвост из подобострастных улыбок и угодливых поклонов.       Ларионова же, словно ледокол, медленно двинулась сквозь толпу. Её целью была делегация из Арабских Эмиратов — трое мужчин в белоснежных кандурах, окружённые плотным кольцом охраны и переводчиков.       И Владислава не шла — она всё также плыла, и перед ней, как по волшебству, расступалось людское море. Дмитрий наблюдал за её траекторией. Понял её манёвр. Она шла не к нему, а к ним.       Киняев едва заметно кивнул сам себе и двинулся в том же направлении, но с другой стороны зала. Не спешил, не желая выглядеть слишком заинтересованным. Ему просто нужно было оказаться в радиусе слышимости.       Дмитрий присоединился к небольшой группе инвесторов из Европы, делая вид, что увлечённо обсуждает с ними котировки на нефть. На самом же деле его слух был полностью сконцентрирован на диалоге, который разворачивался в нескольких метрах от него. — السيد علي-أويس, - на чистом арабском заговорила Ларионова.       В её речи едва слышался уловимый акцент, который, однако, не портил её, а лишь добавлял голосу экзотической хрипотцы. Она даже не взглянула на переводчиков, которые тут же напряглись, готовясь к работе. Её короткий, но властный взгляд, брошенный в их сторону, был куда красноречивее.       Это был мастерский ход... Ларионова вторгалась в их личное пространство, ломая протокол и заставляя их слушать её напрямую, без посредников, которые могли бы исказить или смягчить смысл её слов.       Шейх Али-Уюс медленно склонил голову в знак уважения и ответил ей на том же языке. Их диалог, тихий и плавный, потёк дальше, отсекая от себя всех остальных. Теперь это был разговор только для двоих.       Киняев не знал арабского. Для него их диалог был лишь потоком чуждых, гортанных звуков, лишённых всякого смысла, что было почти оскорбительно. Он стоял, окружённый шумом праздника, и чувствовал себя абсолютно беспомощным, словно иностранец в чужой стране, который не может прочесть даже вывеску. Всё, о чём разговаривали эти двое, было для него чуждо, закрыто непроницаемой звуковой стеной.       Однако закончили они очень быстро. Слишком быстро для светской беседы и слишком целеустремлённо для первого знакомства. — لا تقلق ، ونحن في طريقنا لاستئناف التسليم في أقرب وقت ممكن,— с большим уважением произнесла Ларионова и замолчала, одаривая шейха легкой улыбкой.       Шейх Али-Уюс едва заметно кивнул и в его глазах промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Владислава в ответ лишь слегка склонила голову, сохраняя идеальную осанку.       Ларионова развернулась, оставив делегацию из Эмиратов. Шейх Али-Уюс всё ещё смотрел ей вслед, и в его непроницаемом взгляде читался неприкрытый интерес. Для них разговор был окончен. Судя по всему, сделка, суть которой осталась для Киняева тайной за семью печатями, была заключена.       Её взгляд, холодный и острый, как скальпель, тут же безошибочно нашёл Киняева в толпе. На её губах играла едва заметная, триумфальная улыбка. Владислава не просто смотрела на него — она смотрела сквозь него, насквозь, словно он был сделан из стекла, после чего последовала к нему.       Толпа расступалась перед ней сама собой, образуя живой коридор. Мужчины провожали её восхищёнными взглядами, женщины — завистливыми и настороженными. Владислава шла, не замечая никого, и стук её каблуков по мраморному полу казался Киняеву ударами молота, забивающего гвозди в крышку его гроба.       Дмитрий не двинулся с места, остался стоять, прислонившись плечом к колонне, скрестив руки на груди. Он не собирался идти ей навстречу, а, наоборот, заставит её подойти. Киняев хотел видеть её лицо, когда она окажется в нескольких шагах от него, хотел прочитать в её глазах то, что она не сказала арабскому шейху.       Ларионова остановилась в паре метров от него. Воздух между ними, казалось, сгустился и наэлектризовался. Музыка и гул голосов вокруг превратились в далёкий, неразборчивый шум. Они остались одни посреди бального зала. — Владислава Витальевна, сердечно рад с вами познакомиться, — Киняев первым нарушил тишину, протянув руку и выражая тем самым жест вежливости. — Это взаимно, Дмитрий Александрович, — голос её был ровным и прохладным, как родниковая вода, что непременно показывало отстранение в кокетстве или излишней любезности, едва их руки сомкнулись в рукопожатии.       Они не спешили разрывать контакт, на мгновение замерев. Их взгляды скрестились. В его серых глазах читался холодный, проницательный ум, анализирующий каждый её жест. В её — непоколебимая уверенность и едва уловимый вызов.       Вокруг них продолжала бурлить жизнь: играла музыка, смеялись гости, официанты лавировали с подносами. Но для этих двоих весь мир сузился до нескольких квадратных метров мраморного пола, на котором они стояли друг напротив друга.       Дмитрий обратил внимание на её руки. Это было машинально, профессиональный рефлекс — замечать детали. Руки всегда выдают человека, его историю, некогда —слабости. У неё они были изящными, с тонкими, но сильными пальцами, без единого украшения, кроме двух колец на правой руке.       Первое, массивное, с выгравированной оскалившейся волчьей пастью — герб её корпорации, «Larion International». Больше похожее на заявление, нежели на простое украшение.       Второе, на безымянном пальце, больше схожее на обручальное, привлекало внимание ещё больше. Более аккуратное колечко из красного золота с глубокой гравировкой в виде стилизованной буквы «V».       Киняев не подал виду, что заметил что-то особенное. Его лицо оставалось бесстрастной маской вежливого интереса. Но внутри он сделал пометку. «V». Власть? Или фамильная ценность? Тогда причём здесь «V»? Всё это совпадение? В мире больших денег не бывает случайностей. Каждый символ — какой-то шифр.       Дмитрий медленно перевёл взгляд с её рук обратно к лицу, замечая, как Владислава всё это время наблюдала за ним. В её глазах он увидел не просто ответный интерес, а понимание. Ларионова знала, что он заметил, и была этим довольна.       Официант, словно материализовавшись из воздуха, плавно и бесшумно подошёл к ним, держа на ладони серебряный поднос, на котором стройными рядами стояли бокалы с игристым вином. Пузырьки в них поднимались к поверхности с тихим, едва слышным шипением, похожим на шёпот.       Это было идеальное, почти кинематографическое вторжение реальности в их молчаливый поединок. Момент был нарушен, и напряжение, достигшее своего пика, немного спало, уступив место светской суете. — А есть что-нибудь покрепче? — поинтересовалась Ларионова у молодого парня, поскольку шампанское было для неё слишком лёгким напитком. — Конечно. Коньяк? Виски? — официант на мгновение опешил, но тут же профессионально улыбнулся. — Принесите мне в лоджию бутылку виски, — отрезала она, даже не глядя на него, словно он был лишь функцией, а не человеком, после чего официант испарился так же быстро, как и появился. — Смелый выбор. Не боитесь обжечь горло? — Киняев проводил официанта взглядом и снова посмотрел на Владиславу, едва на его губах играла едва заметная усмешка. — Я предпочитаю напитки с характером, — парировала Ларионова, делая шаг в сторону от основной массы гостей. — И людей тоже. Да и тем более... завтра выходной, — добавила она, словно это был решающий аргумент в пользу её выбора. — Ну да... — Киняев усмехнулся, делая шаг ближе, но сохраняя дистанцию. — В таком случае, не хотите ли отужинать со мной? — предложение прозвучало легко, почти небрежно, но в глазах читался холодный расчёт, как будто это была не попытка ухаживания, а стратегический ход. — Время, место? Мне нужны подробности. Вы же не думаете, что если я вне офиса, значит у меня нет работы? — Владислава медленно повернула к нему голову, едва её губы тронула едва заметная улыбка. — Хорошо. Завтра, в восемь вечера. У меня в резиденции, — в голосе Киняева прозвучала непоколебимая уверенность, констатируя факт. — Прекрасно, — губы Владиславы тронула едва заметная улыбка. — Скоро начнётся церемония, не будем заставлять нашего многоуважаемого Адольфа Кирилловича ждать, — тон её снова стал светским, идеально вежливым.       Их места были самыми важными. Не в общем зале, а на широком, нависающем над главным игровым залом балкона, который больше походил на VIP-ложу в опере. Отсюда открывался идеальный обзор на всё происходящее внизу, превращая их в зрителей и судей одновременно.       Оба должны были присутствовать там, как главные участники открытия. Владислава — как первооткрыватель, та, кому выпала честь перерезать красную ленту. Дмитрий — как преданный спонсор, без чьих денег этот храм азарта никогда бы не был построен.       Лакунов, суетливый и счастливый, лично проводил их к местам, усадил Владиславу по центру, на почетное место, и тут же принялся что-то шептать ей на ухо, видимо, давая последние инструкции. Киняев сел по правую руку от неё. Их кресла стояли так близко, что она чувствовала аромат его парфюма — терпкий, древесный, с нотами сандала.       Владислава сидела абсолютно неподвижно, словно высеченная из мрамора статуя. Лицо её было безмятежным, идеальной маской светской львицы, но Киняев, наблюдавший за ней боковым зрением, видел, как едва заметно напряжена её спина.       Адольф Кириллович, сияя от счастья и потея под софитами, вышел вперёд, к микрофону. Его речь была набором банальностей о «вкладе в экономику», «новых рабочих местах» и «блестящем будущем индустрии развлечений». Он говорил долго, путано, постоянно сбиваясь и благодаря всех подряд — от мэра до уборщицы.       Владислава не слушала. Её взгляд был устремлён в пустоту поверх голов гостей. Она была где-то далеко, видимо, думая о чём-то. Киняев видел это, потому перевёл взгляд на толпу внизу. Тысячи лиц. Сотни пар глаз, устремлённых на балкон. Все они видели успех. Роскошь. Праздник. Никто из них не видел того огня, что, вот-вот вспыхнет.       Адольф наконец закончил свою бесконечную речь под жидкие, но громкие аплодисменты. — А теперь, — голос его дрожал от волнения. — Для перерезания символической ленты я хочу пригласить ту, без кого этот проект был бы невозможен... несравненную Владиславу Ларионову!       Владислава медленно, с грацией пантеры, поднялась со своего места. На её лице играла ослепительная, идеально отрепетированная улыбка. Она шагнула к краю балкона и на мгновение замерла, давая камерам запечатлеть себя во всей красе.       Ларионова протянула руку, и в ней, словно по волшебству, оказались огромные ножницы с позолоченными ручами. Адольф Кириллович тут же подскочил к ней, пытаясь пристроить свою ладонь рядом с её для символического жеста, но Владислава, не глядя на него, лишь слегка повернула корпус, и он оказался за её спиной, в тени её фигуры.       Ещё одна пауза. Тишина в зале стала абсолютной.       А затем плавным, отточенным движением сомкнулось лезвия. Щёлк. Красная лента, символ нового начала, упала к ногам.       В тот же миг зал взорвался. Грянула торжественная музыка, оглушая и сметая остатки торжественности. Гости хлынули в открывшиеся двери казино, словно вода, прорвавшая плотину. Началась настоящая вакханалия: звон бокалов, смех, суета.       Однако что-то пошло не так именно в этот момент. В тот самый миг, когда её пальцы сомкнулись на позолоченных ручках ножниц, а зал взорвался аплодисментами, Киняев ощутил какой-то странный, иррациональный всплеск. Чистая, концентрированная энергия. Тёмная. Вязкая. И, что самое страшное, своей собственной.       Перед глазами пробежала дымка, на долю секунды смазав реальность. Звуки стали глухими, как сквозь вату, и он увидел не зал казино, а что-то иное: клубящуюся тьму и в ней — два ярких, нечеловеческих огня. Это ощущение было мимолётным, как удар тока, но оставило после себя металлический привкус во рту и холодную испарину на висках. А затем всё пропало.       Дмитрий моргнул, возвращаясь в реальность. Музыка гремела, люди смеялись. Но мир уже не был прежним. Он ощутил новую искру — не ту, что бывает от предвкушения, а почти физический удар под дых, — и резко, почти невольно, перевёл взгляд на Ларионову. И понял, что это ощутила и она.       В её разноцветных глазах — он мог бы поклясться в этом — что-то изменилось. Азарт, холодный расчёт, хищный блеск — всё это исчезло в одно мгновение. Её радужки стали абсолютно тёмными, бездонными, как два осколка ночного неба. Они больше не отражали свет софитов. Те его поглощали. В них не было ничего человеческого...       Это длилось всего секунду. Затем же её глаза снова стали нормальными. Владислава моргнула, и наваждение спало. Но Киняев уже увидел то, что было под маской. И это напугало его до дрожи больше, чем любая угроза или взрыв.       Дмитрий ощутил её мощную энергию, почти физический импульс, который на пару секунд затопил всё вокруг, оказавшись куда сильнее и яростнее его собственной. Энергию Зоны.       Это было похоже на то, как если бы он стоял на берегу спокойного озера, которое в один миг превратилось в бушующий океан. А затем последовал резкий, осмысленный отступ.       Как стратегическое отступление, словно она, осознав что-то, мгновенно вернула себе полный контроль и захлопнула дверь, которую на мгновение приоткрыла.       В глазах Ларионовой он заметил новую, чуждую ей эмоцию — лёгкую панику и мимолётный, животный страх. Видимо, она сама испугалась того, что произошло.       Только сделать ничего он не успел. Всё случилось слишком быстро.       Владислава отступила назад, от ленты, от публики. Её ослепительная улыбка не дрогнула, но рука, сжимавшая ножницы, безвольно опустилась. Ларионова сделала шаг назад, словно пытаясь увеличить дистанцию не только от толпы, но и от самой себя.       И в этот момент из её идеального носа потекли тонкие струйки крови. Алая кровь на фоне безупречного макияжа казалась неестественно яркой, почти чёрной.       Ларионова мгновенно, ощутив тёплую вязкость под носом, подняла свободную руку и коснулась верхней губы, и, увидев кровь на пальцах, прерывисто выдохнула. После чего развернулась и быстро пошла прочь.       Киняев остался стоять на балконе, сжимая в руке когда-то вынутый из кармана пиджака фиолетовый платок, который он собирался передать Ларионовой, но почему-то так и сделал этого. Сейчас он только смотрел ей вслед, и в его голове билась только одна мысль: «Я только что заглянул за грань.»       И то, что там увидел, ему совершенно не понравилось...