Непокорные покои.

Двор перед временным павильоном принцессы Хварин плавился от полуденного зноя. Воздух казался густым и неподвижным, а тишину нарушал лишь монотонный, сухой треск цикад в раскидистых кронах диких вишен. Здесь, под бдительным взором вековых сосен, разворачивалось зрелище, больше похожее на изощрённую дрессировку дикого зверя, нежели на подготовку к королевской свадьбе. — Спину ниже, Ваше Высочество. Локти ближе к рёбрам. Взгляд — в землю, — в десятый раз за последний час монотонным, безжизненным голосом повторила госпожа Пак, верховная придворная дама сангун. Эта женщина, казалось, была соткана из сухих веток, серого шёлка и вековых чосонских предписаний. На её бледном, покрытом глубокими морщинами лице не отражалось ни единой эмоции. В её понимании принцесса Хварин была неотесанным куском южной глины, из которого ей, Пак-сангун, во что бы то ни стало нужно было вылепить покорную чосонскую супругу до захода солнца. Хварин стояла на деревянной террасе мару, едва сдерживая желание запустить изящной фарфоровой чашей прямо в идеальный пучок на затылке сангун. В руках принцесса держала тяжёлую пиалу из зелёного нефрита, до краёв наполненную холодным чаем. По правилам дворца, поднося напиток будущему супругу, она должна была держать чашу строго на уровне груди, согнув пальцы под определённым углом и опустив голову так низко, чтобы шея казалась покорно изогнутой. Но Хварин держала нефрит лениво, почти небрежно, двумя пальцами за самый край, словно это была не ритуальная чаша, а кубок с болотным ядом, который она брезгливо изучала. — Ваше Высочество, вы держите её неверно! — Пак-сангун недовольно поджала губы, её бамбуковая указка резко опустилась на каменную плитку пола со звонким стуком. — Чосонская принцесса должна демонстрировать трепет и почтение перед своим мужем. Ваш жест выглядит так, будто вы собираетесь выплеснуть этот чай ему в лицо! — О, верховная дама, вы поразительно проницательны, — Хварин сладко, обворожительно улыбнулась, даже не подумав исправить положение пальцев. В её янтарных глазах заплясали опасные, золотистые искры. — Именно это желание я и испытываю каждый раз, когда думаю о Наследном принце. Так зачем мне лгать своему телу? Соль-и, стоявшая у колонны, испуганно пискнула и прикрыла рот ладошкой, а Пак-сангун лишь глухо, набожно вздохнула, призывая в свидетели всех духов предков. — Теперь шаг, — сквозь зубы процедила придворная дама. — Семенящий шаг по-бок. Стопы не должны отрываться от земли больше чем на ширину пальца. Движение юбки должно быть плавным, как скольжение змеи по воде. Хварин сделала шаг. Но вместо мелкой, жалкой и робкой походки, предписанной чосонским этикетом для женщин, она пошла вперёд своей привычной, царственной и широкой поступью. Карминовый шёлк её подола не скользил, он взлетал и шумел при каждом движении, словно знамя на ветру. Она не шла — она шествовала, гордо расправив плечи, будто принимала парад у собственных гвардейцев. За тонкими деревянными ширмами террасы соседнего павильона, скрытый от прямых взглядов плотной бумагой ханжи и резной решёткой окон, стоял Бан Чан. Наследный принц наблюдал за этой сценой уже минут двадцать. Он пришёл сюда тайно, движимый глухим, раздражающим любопытством и желанием увидеть, как строгость чосонских законов наконец-то сломает эту невыносимую, упрямую девчонку. Он хотел увидеть её покорной. Хотел, чтобы Пак-сангун согнула её гордую спину и заставила опустить её дерзкие янтарные глаза. Но Хварин не гнулась. Она саботировала каждый урок с таким изяществом и артистизмом, что Чан ловил себя на странном, яростном восхищении её упрямством. Вдруг Хварин замерла посреди террасы. Её тонкий ноздри едва заметно дрогнули, улавливая лёгкий, едва заметный в зное дня шлейф горьковатого сандала и мускуса — запах, который она запомнила вчера в саду. Её взгляд скользнул по деревянной решётке соседнего павильона. За матовой бумагой окон отчётливо угадывался тёмный, статный силуэт мужчины. Он стоял неподвижно, но она физически чувствовала на себе его ледяной, давящий взгляд. «Следишь за мной, Дракон?» — мысленно усмехнулась Хварин, и на её губах расцвела коварная, торжествующая улыбка. — А теперь — поклон абсолютного подчинения, — скомандовала Пак-сангун, не заметив перемены в настроении принцессы. — Представьте, что перед вами стоит Наследный принц. Склонитесь перед его величием. — С удовольствием, госпожа Пак, — медово протянула Хварин. Она медленно повернулась всем телом прямо к той самой ширме, за которой скрывался Чан. Она смотрела не на сангун, не в пол, а прямо в деревянные ламели решётки — туда, где на уровне её глаз должны были находиться его холодные обсидиановые зрачки. Хварин плавно опустилась на колени. Её карминовые шёлковые юбки красивым веером рассыпались по дереву террасы. Она склонила голову, складывая ладони перед собой, но в самый последний момент, поднимаясь, она упрямо вскинула подбородок. Она посмотрела сквозь ширму прямо на него. Её поклон был безупречен по форме, но то, с какой издевательской, дразнящей грацией она это сделала, превратило ритуал подчинения в чистейший акт насмешки. «Я знаю, что ты там. И я никогда не буду твоей рабыней», — кричал её прямой, дерзкий взгляд сквозь бумагу окон. За ширмой Чан резко, шумно втянул носом воздух. Его челюсти сжались с такой силой, что в ушах зазвенело, а пальцы, покоящиеся на поясе, судорожно сжали нефритовый брелок. Эта невыносимая девчонка играла с ним. Нагло, открыто, прямо под носом у его придворных. Вся его холодная маска превосходства затрещала по швам от этой её безмолвной, обжигающей пощёчины. Чан резко развернулся, шурша тяжёлым синим шёлком своего халата, и с силой задвинул деревянную ширму с громким, раздражённым стуком, который эхом разнёсся по тихому двору. Он ушёл, сгорая от глухого, яростного бешенства, понимая, что укротить это пламя будет гораздо сложнее, чем он думал. А Хварин, поднявшись с колен, тихо и торжествующе рассмеялась под недоумевающим взглядом Пак-сангун. Сегодняшний день определённо начинался отлично. *** Вечерний банкетный зал тонул в тёплом, колышущемся сиянии сотен восковых свечей, установленных на высоких бронзовых подсвечниках. Воздух, тяжёлый и душный, был пропитан ароматами жареного на углях фазана, пряных кореньев, имбиря и сладковатого рисового вина якджу. Тихо, словно издалека, лилась убаюкивающая музыка придворного оркестра: струнные переборы цитры каягым переплетались с мягким вздохом бамбуковой флейты, создавая иллюзию абсолютного дворцового покоя. Но этот покой был лишь тонкой шёлковой ширмой, за которой скрывались обнажённые клинки. В центре зала, на небольшом возвышении, восседал Его Величество Король. Чуть ниже, по правую и левую стороны, располагались столы будущих супругов. Наследный принц Бан Чан выглядел безупречно в своём тёмно-пурпурном шёлковом халате, расшитом серебром. Его лицо, освещённое пламенем свечей, казалось высеченным из холодного нефрита. Напротив него сидела Хварин, чьё присутствие в зале действовало на присутствующих министров как открытый огонь на пороховой склад. Министры — пожилые, умудрёные интригами мужи в высоких шёлковых шапках само — бросали на чужестранку осторожные, оценивающие взгляды, перешёптываясь за своими низкими столиками. Для них она была лишь красивым залогом южных территорий. Послушной разменной монетой. Чан медленно поднял свою медную чашу с вином, делая аккуратный глоток. Его холодный взгляд скользнул по лицу Хварин. После полуденного инцидента на террасе его эго требовало реванша. Он хотел не просто уколоть её — он вознамерился публично указать этой дерзкой девчонке на её интеллектуальное бессилие перед лицом суровых государственных мужей Чосона. — Я слышал, — Чан заговорил негромко, но его глубокий, бархатный голос мгновенно заставил смолкнуть и министров, и тихую музыку оркестра, — что южные земли славятся своими прекрасными садами и искусными вышивальщицами. Принцесса Хварин, безусловно, услада для глаз нашего двора. Но мне, как будущему правителю, не даёт покоя один вопрос. Чан слегка наклонил голову, и на его губах заиграла тонкая, издевательская улыбка. — Учат ли принцесс на юге чему-то, кроме выбора оттенков шёлка для вышивания? Чосон переживает нелёгкие времена. Из-за засухи на севере наши амбары пустеют, а налоги с провинций едва покрывают расходы на армию. Как бы вы, Ваше Высочество, распределили скудные запасы зерна, если бы от этого зависела жизнь империи? Или женщины в ваших землях падают в обморок от одного упоминания о государственной казне? За столами министров пронёсся тихий, понимающий смешок. Чанбин, один из молодых советников, сочувственно покачал едва заметно головой, а старый левый министр довольно прищурился. Это был капкан. Чан завуалированно, но чертовски обидно назвал её глупой куклой, не способной мыслить шире собственных покоев. Соль-и, стоявшая позади Хварин, испуганно сжала пальцы на своём фартуке, молясь, чтобы принцесса не промолчала от обиды. Но Хварин даже не дрогнула. Она медленно, с царственным изяществом опустила палочки на край тарелки. Её янтарные глаза, отражавшие пламя свечей, встретились со взглядом Чана. На её лице не было ни тени смущения или гнева. Только кристально чистая, холодная уверенность. Она подняла свою чашу с чаем, сделала крошечный глоток и плавно опустила её обратно на столик. — Вопрос Наследного принца делает честь его заботе о подданных, — её голос, чистый и глубокий, прозвучал в замершем зале подобно удару серебряного колокола. — И он напоминает мне одну старую притчу, которую любят рассказывать в наших краях. Хварин обвела взглядом замерших министров, заставляя их невольно выпрямить спины под её величественным взором. — Один неопытный садовник получил в управление увядающий сад. Наступила засуха, и воды в колодце осталось совсем мало. Садовник, желая казаться сильным и решительным перед своими слугами, приказал вылить всю оставшуюся воду на корни старых, могучих дубов у ворот, чтобы те продолжали выглядеть величественно. А молодые плодовые деревья в глубине сада он оставил засыхать, сочтя их слабыми и бесполезными. Она сделала паузу, её взгляд снова впился в лицо Бан Чана. В её глазах плясала тонкая, издевательская усмешка. — К осени дубы выжили, но их сухие листья не могли накормить людей. А молодые деревья погибли, лишив сад плодов на многие годы вперёд. И садовник умер от голода прямо под сенью своих величественных, но бесполезных дубов. Хварин слегка наклонилась вперёд, опершись ладонями о край стола. — Если правитель Чосона стягивает последние крохи зерна из голодающих провинций, чтобы прокормить сытую армию у столичных ворот, он лишь поливает свои «дубы», Ваше Высочество. Без сытого крестьянина в провинции ваша армия осенью будет есть собственные щиты. Снизьте налоги на продовольственные земли на один сезон, позвольте южным провинциям открыть торговые пути без пошлин, и они сами наполнят ваши амбары. А шёлк, — она скользнула взглядом по серебряной вышивке на его груди, — шёлк мы действительно выбираем отлично. Но только для того, чтобы перевязать раны тех, кто пострадал от недальновидности своих правителей. В зале воцарилась оглушительная, звенящая тишина. Слышно было только, как трещит воск в свечах. Министры сидели с открытыми ртами, не смея переглянуться. Эта девчонка не просто ответила на сложнейший экономический вопрос — она изящно, на глазах у всего двора, выставила самого Наследного принца и его советников тем самым «неопытным садовником», чья военная политика ведёт страну к краху. Король Чосона медленно опустил свой кубок на стол. Его суровое лицо на секунду застыло, а затем зал содрогнулся от его громкого, раскатистого и искреннего хохота. — Ха-ха-ха! — Король ударил ладонью по колену, его глаза блестели от восторга. — Клянусь предками, Чан! Твоя невеста умыла половину моего государственного совета одной притчей! Отличный ум! Потрясающая проницательность! Чан сидел неподвижно. Его пальцы сжимали медную чашу с вином с такой неистовой силой, что шёлк на его рукаве натянулся до предела, готовый треснуть по швам. На его скулах ходили желваки, а в обсидиановых глазах бушевал настоящий ураган. Ревность к её уму, ярость от публичного поражения и дикое, обжигающее, почти удушающее притяжение к этой невыносимой женщине затопили его сознание. Она не просто приняла его вызов. Она растоптала его высокомерие, превратив его собственную ловушку в свой триумф. Чан сделал медленный вдох, пытаясь вернуть контроль над лицом, но его взгляд, прикованный к Хварин, обещал ей долгую, безжалостную расплату за этот вечер. Они объявили друг другу войну, и Чан уже знал, что пленных в этой войне не будет. *** Утро дня великого бракосочетания окрасило небо над Ханганом в цвета расплавленного золота и пурпура. Главный дворец Кёнбоккун преобразился до неузнаваемости: от величественных ворот Хыннемун до самого тронного зала тянулись бесконечные ряды штандартов из тяжёлого шёлка. Карминовый цвет королевской семьи невесты переплетался с глубоким синим цветом правящей династии Чосона, а золотые драконы и фениксы, вышитые на стягах, казалось, кружились в вечном, яростном танце под порывами прохладного утреннего ветра. На площади перед дворцом яблоку негде было упасть. Тысячи подданных, иностранные послы в диковинных одеждах, министры, генералы и знатные чиновники застыли в безмолвном, благоговейном ожидании. Под величественные, громогласные звуки королевского оркестра — рокот огромных барабанов бук и чистые, пронзительные переливы духовых тэпхёнсо — началась великая церемония. Для этого дня Хварин облачили в чогуи — церемониальное одеяние невероятной красоты и тяжести. Тёмно-синий шёлк, расшитый парами разноцветных фазанов, символизирующих супружескую верность, укутывал её тело до самых пят. На её голове возвышалась ритуальная корона тэсумори, украшенная десятками нефритовых подвесок, шпилек с драконами и золотыми цветами. Каждый шаг давался ей с трудом под весом этого великолепия, но Хварин шла по красной ковровой дорожке так, словно на её плечах лежала не тяжесть платья, а величие целой империи. Бан Чан ждал её у алтаря на вершине каменной платформы. В своём ритуальном девятиузорчатом одеянии мёнбок он выглядел пугающе величественно. На его голове красовалась корона мёнрюгван с двенадцатью рядами разноцветных нефритовых бусин, свисающих спереди и сзади, частично скрывая его лицо от толпы. Бусины плавно покачивались при каждом его движении, создавая иллюзию божественной недосягаемости. Он казался древним, грозным божеством, сошедшим с небес, чтобы забрать свою дань. Для тысяч зрителей, затаивших дыхание внизу, они представляли собой идеальный, благословенный богами союз. Дракон Чосона и Феникс юга. Символы абсолютной власти, гармонии и процветания. Их красота и величие ослепляли, заставляя толпу падать ниц в священном трепете. Но под шёлковыми масками безупречности продолжала бушевать война. Они медленно ступили на церемониальный настил друг напротив друга. Наступил момент обмена свадебными поклонами. Хварин и Чан опустились на колени, совершая глубокий, ритуальный поклон. Когда они синхронно поднялись, сокращая расстояние между собой до считанных сантиметров, бусины на короне Чана тихо звякнули, расступаясь. Теперь их лица разделяло лишь тонкое марево горячего воздуха. Под торжественные, громогласные звуки оркестра и восторженные крики толпы, невидимые и неслышимые для всего остального мира, они встретились взглядами. Огненный янтарь её глаз столкнулся с ледяным обсидианом его зрачков. Чан чуть заметно подался вперёд, и его губы тронула холодная, торжествующая улыбка. — С сегодняшнего дня ты заперта в моей клетке, принцесса, — его голос, тихий, хриплый и опасный, как рычание хищника, прозвучал прямо над её губами, скрытый от ушей придворных шумом барабанов. — Чосон поглотит твою гордость, и ты сама не заметишь, как склонишься передо мной. Хварин не отвела взгляда. Её глаза блеснули встречным, обжигающим вызовом. На её бледных губах, накрашенных алой помадой, расцвела изящная, острая, как лезвие кинжала, улыбка. — Посмотрим, Ваше Высочество, — прошептала она в ответ, и её горячее дыхание коснулось его шеи, заставив кожу принца мгновенно покрыться мурашками. — Посмотрим, кто из нас в итоге сгорит в этой клетке первым. Обещаю, я сделаю этот пожар незабываемым для вашего Чосона. Они синхронно выпрямились, обрывая эту секунду запретной, обжигающей близости, и повернулись лицами к площади. Тысячи подданных взлетели в едином, восторженном крике, приветствуя Наследную чету. Чан и Хварин стояли плечом к плечу — безупречные, божественные и пугающе красивые. Шёлковые оковы брака официально связали их судьбы. И хотя весь мир видел в этом союзе начало великого мира, эти двое знали: настоящая, самая жаркая и беспощадная битва между ними только что началась. *** Тяжёлые, резные двери Хапгёнгвана — павильона для новобрачных — закрылись с глухим, окончательным стуком. Послышался мягкий шорох, а затем — характерный щелчок деревянного засова, запертого снаружи старшей дворцовой дамой. По традиции Чосона, в эту ночь никто не смел нарушить уединение Наследной четы. Они были предоставлены сами себе, запертые в золотой клетке ритуала. В просторных покоях царил душный, укутывающий полумрак. Из окон, затянутых тончайшей шёлковой бумагой, не проникало ни единого луча лунного света. Единственным источником тепла были две массивные свадебные свечи из красного воска, украшенные золотыми узорами в виде переплетённых драконов. Пламя свечей лениво подрагивало, отбрасывая длинные, зловещие тени на стены, обитые парчой, и создавая интимную, почти осязаемую атмосферу. В воздухе витал густой, сладковатый аромат сушёных бутонов пиона и корицы. В самом центре комнаты возвышалась огромная королевская постель. Свадебное ложе, устланное слоями белоснежного и алого шёлка, манило своей мягкостью, но сейчас оно казалось обоим полем предстоящего сражения. Напряжение в покоях можно было резать ножом. Хварин стояла у низкого лакированного столика, чувствуя, как от тяжести ритуальной короны невыносимо ломит шею. В её янтарных глазах отражались красные огоньки свечей. Она дышала глубоко, медленно, готовясь к худшему. Хварин была не глупа и прекрасно знала, как мужчины её круга утверждают свою власть. Она ждала, что Чан попытается взять своё силой. Что он использует законное право мужа, чтобы сломать её гордость здесь, на этих шёлковых простынях, и заставить её покориться. Её тело было напряжено, как натянутая струна. Но Бан Чан не спешил приближаться. Он стоял у противоположной стены, небрежно прислонившись спиной к деревянной колонне. Его взгляд, холодный и абсолютно равнодушный, скользил по её фигуре. Чан медленно, с демонстративным изяществом потянулся к своему широкому золотому поясу. С тихим, металлическим звонком пряжка расстегнулась, и принц небрежно швырнул тяжёлый пояс на стол. Затем он медленно стянул с себя верхнее церемониальное одеяние, оставаясь лишь в тонком, белоснежном нижнем ханбоке из тончайшего шёлка. Без громоздких парадных одежд его фигура казалась ещё более статной и угрожающей: широкие, развитые плечи, крепкая грудь и рельефные руки воина, которые сейчас были расслаблены. Он был невероятно, дьявольски красив в этом мягком полумраке, но его красота оставалась ледяным изваянием. Чан сделал пару неторопливых шагов к столу, налил в фарфоровую пиалу свадебное вино, пригубил его и поставил обратно. На его лице застыла маска высочайшего, граничащего с брезгливостью высокомерия. — Я не прикоснусь к тебе, принцесса, — его голос прозвучал тихо, но в этой удушливой тишине он показался Хварин ледяным лезвием. Чан окинул её пренебрежительным взглядом с головы до ног. — Ты получила свой титул. Твоя семья получила свои гарантии мира. Но мою постель ты делить не будешь. Я не собираюсь ублажать гордость и тешить эго девчонки, которую мне навязали глупые законы моего отца. Для меня ты — пустое место. Шёлковая кукла на троне. Каждое его слово было выверено, как удар меча. Чан сознательно бил по самому больному — по её женскому самолюбию, по её королевской гордости. Он хотел заставить её почувствовать себя отвергнутой, ненужной и ничтожной в их первую брачную ночь. Это было его изысканное наказание за её вчерашний триумф. Чан подошёл к большой постели, резким движением сорвал с неё одно из тяжёлых парчовых одеял и, даже не взглянув на Хварин, направился к узкой, жёсткой деревянной кушетке, стоявшей у самого окна. Он демонстративно постелил одеяло на жёсткие доски, лёг на бок лицом к стене и закрыл глаза, демонстрируя абсолютное, непоколебимое безразличие к своей новоиспечённой жене. Хварин осталась стоять посреди красного полумрака. Её пальцы, спрятанные в широких рукавах, судорожно сжались. Но вместо ожидаемых Чаном тихих, унизительных всхлипов или шороха поспешно собираемых вещей, в полумраке Хапгёнгвана раздался совсем другой звук. Сначала это было тихое, гортанное похлопывание, словно Хварин пыталась сдержать рвущуюся наружу эмоцию, но уже через секунду комната наполнилась её бархатным, чистым и совершенно искренним смехом. Она смеялась непринуждённо и легко, будто Чан только что рассказал ей самую забавную придворную шутку. На кушетке у окна спина Бан Чана мгновенно окаменела. Его плечи напряглись под тонким шёлком, а челюсти сжались так, что заныли зубы. Этот смех бил по его самолюбию сильнее, чем любая пощёчина. Хварин тем временем не спеша подняла руки к голове. Медленным, почти ленивым движением она начала вынимать из причёски тяжёлые золотые шпильки. С тихим, глухим перезвоном драгоценные заколки одна за другой падали на лакированный столик. Наконец она сняла громоздкую свадебную корону, и её длинные, густые тёмные волосы тяжёлым, блестящим водопадом рассыпались по плечам и спине, доходя до самой талии. Она распустила завязки тяжёлого парадного халата. Расшитый фазанами синий шёлк скользнул с её плеч, грудой оседая у её ног. Хварин осталась лишь в соги — тончайшем нижнем ханбоке из белоснежного шёлка. В колеблющемся красном свете свечей полупрозрачная ткань мягко очерчивала соблазнительные изгибы её тела, изящную линию бёдер и тёплую, золотистую кожу ключиц. Она повернулась к огромной королевской постели, изящно приподняла подол нижнего платья и по-королевски забралась на гору алых шёлковых простыней. Устроившись в самом центре этого мягкого великолепия, Хварин сладко, с удовольствием потянулась, словно кошка, дорвавшаяся до тепла, и со вздохом блаженства откинулась на мягкие подушки. Повернув голову в сторону тёмного силуэта мужа на кушетке, она прищурилась, и в её янтарных глазах заплясали черти. — О, Ваше Высочество, — её медовый голос, сочный и пропитанный чистейшим, издевательским триумфом, разрезал тишину ночи. — Какое невероятное, поистине королевское благородство! Какая трогательная забота о моём личном пространстве и девичьем покое. Я тронута до глубины души. Она приподнялась на локте, глядя на его застывшую спину, и тихонько хмыкнула. — Спите крепко на вашей жёсткой кушетке, Чан. Искренне надеюсь, что утренний сквозняк из окна не заморозит ваше великое чосонское достоинство и королевское величие. А постель здесь… м-м-м, она просто восхитительна. Кажется, я не спала на шёлке мягче этого. Доброй ночи, мой суровый супруг. Она задула одну из свечей на прикроватном столике, погружая комнату в густой, интимный сумрак, укрылась с головой вторым парчовым одеялом и тихо затихла, засыпая. Чан лежал на жёстких досках кушетки, вцепившись пальцами в край своего одеяла с такой силой, что шёлк жалобно трещал. Его тело было натянуто, как тетива боевого лука. План «наказать её отвержением» с треском и грохотом провалился — Хварин не просто не расстроилась, она превратила его жест в свою победу, выставив его глупцом. Но самым страшным было другое. В удушливой тишине покоев Чан физически не мог уснуть. Твёрдое дерево кушетки безжалостно врезалось в его рёбра, но эта боль была ничем по сравнению с той пыткой, на которую он сам себя обрёк. Воздух в комнате двигался, и каждый вдох приносил ему тонкий, дразнящий аромат её волос — запах южных роз, корицы и тёплого девичьего тела. В паре метров от него, на мягких простынях, лежала женщина в одном лишь тонком нижнем платье. Чан слышал каждый её шорох, каждое мягкое шуршание шёлка и её ровное, спокойное дыхание. В его венах закипала дикая, яростная и совершенно неуправляемая смесь злости на самого себя и вспыхнувшего, запретного вожделения. Ледяной Дракон Чосона лежал в темноте с открытыми глазами, сгорая от собственного упрямства, и впервые в жизни понимал, что его великое наказание превратилось в самую изысканную, мучительную пытку для него самого.