Непокорные покои.

Время в павильоне Донгун словно замедлило свой ход, превратившись в вязкий, горячий янтарь. Оглушительный рёв метели за окнами отступил на задний план, растворившись в звенящей тишине покоев. В этой комнате больше не существовало ни Чосона, ни упрямых законов двора, ни заговоров министров. Остались только они двое. Когда Чан медленно, бесконечно неохотно отстранился от её губ, между ними сорвался тихий, прерывистый вздох. Их дыхание — горячее, рваное — смешивалось в морозном полумраке. Хварин приоткрыла глаза, её янтарный взгляд был затуманен сладкой, огненной негой, и она неотрывно смотрела на его губы, всё ещё влажные и покрасневшие от их первого безумного поцелуя. Бан Чан смотрел на неё так, словно перед ним сидело величайшее сокровище всей его империи. На его мужественном лице не осталось и следа прежнего высокомерия, ледяной гордости или царственной отстранённости. Его обсидиановые глаза, обычно такие непроницаемые, сейчас светились обнажённой, трепетной и безграничной нежностью. Он казался уязвимым, и эта уязвимость делала его ещё более притягательным. — Хварин, — хрипло, едва слышно прошептал он, и его голос дрогнул. Его широкая, шершавая от рукояти меча ладонь медленно поднялась к её лицу. С невероятной, щемящей бережностью, словно Хварин была сделана из самого хрупкого фарфора, он убрал с её лба влажные, растрёпанные пряди тёмных волос, заправляя их за ушко. Его пальцы едва заметно подрагивали, когда они касались её горячей кожи. Чан наклонился ниже. Он приник губами к её лбу, заставляя Хварин инстинктивно прикрыть глаза. Поцелуй был долгим, тёплым, за ним последовал ещё один — невесомый, в подрагивающие веки, а затем Чан бережно коснулся губами её щеки, спускаясь к самой челюсти. — Прости меня, — его шёпот, горячий и прерывистый, обжигал её кожу. Он целовал каждый сантиметр её лица, словно пытался залечить все те невидимые раны, что нанёс ей сам. — Прости за мою ледяную слепоту. За каждую холодную ночь, что заставил тебя провести в одиночестве на этой постели. За каждое ядовитое слово. За мою трусость. Хварин, прости меня. Хварин слушала его признания, и в её груди разливалось такое мощное, удушающее тепло, от которого перехватывало дыхание. Её хвалёная южная броня, её гордость и упрямство окончательно растаяли в его руках. Она больше не хотела воевать. Ей впервые в этом суровом, чужом дворце не нужно было защищаться. Она чувствовала себя в абсолютной, безграничной безопасности. Она тихонько вздохнула и доверчиво прижалась к нему всем телом, утыкаясь носом в изгиб его крепкой шеи. Хварин жадно вдохнула его запах — родной, успокаивающий аромат горьковатого сандала, зимнего ветра и горячей кожи. Её руки, скованные серебряными шрамами, мягко легли на его широкие плечи, и Чан в ответ собственнически, до хруста в рёбрах прижал её к своей груди. Он наклонился, обхватил Хварин под колени и под спину, и в её глаза на секунду ворвался тот самый панический страх, который был знаком ему самому: либо удержать, либо уронить. Но он держал крепко. Его руки были теплыми, пахли вином и сандалом, и в этом тепле Хварин ощутила странное, забытое доверие. Он перенес её на постель так же бережно, как укладывают драгоценный алый плащ. Шелк простыней тихо шелестнул, когда она устроилась в центре ложе, и Чан, стоя у края, позволил себе на мгновение посмотреть на неё — без приказа, без слов, просто смотреть. Затем он опустился на колени рядом и, не спеша, снял с себя верхний халат. Хварин с жадностью осматривала его обнаженное, мускулистое тело, покрытое рисунками тяжёлых сражений. Её взгляд остановился на свежем, ярко выраженном рубце, который он осознанно получил из-за неё. Внутри девушки вспыхнуло ненавистное чувство вины. Она не только появилась в его жизни внезапно, переворачивая дворец с ног на голову, но и оставила на его теле новый шрам, который останется с ним на всю жизнь, напоминая ему о том кровавом и страшном событии, которого могло и не быть. Она протянула свою израненную ладонь, проводя рукой по новому, незажившему рубцу, чувствуя, как отвратительное чувство внутри накрывает её с головой. Хварин не хотела, чтобы их знакомство произошло именно так. — Хварин, — хриплым голосом, вырывая её из мыслей, произнёс Чан. Он нежно взял её руку, целуя каждый миллиметр её израненной ладони. — Я знаю, о чем ты думаешь сейчас. Ты не виновата. Я осознанно пошел на это, как сделал бы любой настоящий мужчина, чтобы защитить свою женщину. Хварин с нескрываемым обожанием смотрела ему в глаза, в которых отражались честность и настоящее мужество. Её Дракон искрился желанием защитить своё, даже не заботясь о том, что может сам сгореть во время сражения. Рядом с ним можно даже не думать о том, какие невзгоды будут настигать их во время совместного правления. Она знала: этот мужчина будет рядом и не даст усомниться в своей силе воина. Он склонился и начал целовать её лоб, виски, бровь — места, где были следы боёв и бессонных ночей. Хварин слабо улыбнулась и коснулась его щёки: сначала пальцами — нежно, с любопытством, потом — крепче, словно убеждаясь, что он здесь и что этот мир, который их ломал, сейчас остановился ради них двоих. Белый шёлк нижнего платья скользнул с плеч Хварин, обнажая её нежную, золотистую кожу, которая в полумраке казалась светящейся изнутри. Её грудь прерывисто вздымалась, отвечая на поцелуи мужа, которые медленно и нежно опускались ниже, доходя до чувствительных сосков. Чан обхватил губами вставшую бусинку, голодно посасывая, усмехнулся, слыша первый, полный блаженства, стон супруги. Хварин изгибалась от ласк Дракона, сжимая волосы на его затылке. Сейчас ей было всё равно на левого министра и его правильную дочь, ведь когда этот мужчина, в постель к которому хотят попасть все служанки империи, ласкал её и держал в своих сильных руках как самое драгоценное сокровище, она думала лишь о том, что хочет его целиком и полностью. И она знала — это взаимно. Рука Чана переместилась к сокровенному, чувствую, как белье Хварин пропиталось её соками. Он усмехнулся, припадая к приоткрытым от наслаждения губам. — Для девушки, которая говорила, что ненавидит меня, ты сильно намокла, Принцесса, — выдохнул в губы Чан, ловя ещё один стон. — Хватит прелюдий, Принц, — сквозь затуманенный разум ответила Хварин, врываясь пальцами в мягкие волосы мужчины. — Я хочу, чтобы ты взял меня. И побыстрее. Чан громко выдохнул, будто долго ждал этих далеких слов. Он снял оставшуюся, такую ненужную сейчас, одежду, отбрасывая в сторону, рукой распределяя предэякулят по длинному члену. Хварин закусила губу, смотря на его длину, извиваясь от нетерпения. Возможно, она хотела увидеть это зрелище в реальности, но признается себе в этом чуть позже. Чан навис над Хварин, крадя её поцелуй, медленно вводя член, давая девушке привыкнуть к длине. Из Хварин вырывается громкий стон, её ладони сильно сжимают широкие плечи Дракона. Дыхание Принца становится прерывистым, когда тот начинает медленно двигаться, чувствуя дикое желание девушки продолжать греховный соблазн. Чан брал её властно, собственнически, фиксируя каждое её движение своими сильными руками, но в каждом его прикосновении, в каждом хриплом выдохе сквозило такое дикое, граничащее с безумием обожание, от которого у Хварин кружилась голова. Он целовал её шею, ключицы, спускаясь ниже к груди, оставляя на её коже невидимые, пылающие следы своего присутствия. Чан бережно переплёл свои длинные, мозолистые пальцы с её тонкими пальцами, прижимая её ладони к подушкам по обе стороны от её головы. Он приподнимался над ней, тяжело дыша, и один за другим покрывал нежными, благоговейными поцелуями её серебряные шрамы. Он целовал каждый рубец, оставленный острой сталью гвардейских мечей, словно пытался своими губами забрать, выжечь из её памяти всю ту боль, которую она перенесла ради него. — Моя, — хрипло, как в бреду, шептал он в её ладони, и его обсидиановые глаза горели голодным, тёмным пламенем. — Только моя, Хварин. — Только твоя. *** В павильоне левого министра Кима, царил удушливый, могильный холод. Окна здесь были наглухо закрыты, а жаровни давно остыли, но хозяин павильона словно не замечал этого. Он мерил комнату быстрыми, неровными шагами, шурша полами своего тёмного чиновничьего халата. На шёлковых подушках в углу, спрятав лицо в ладонях, тихо и горько плакала его дочь Ынби. Её изысканная причёска растрепалась, а дорогая пудра на щеках была размазана слезами. После состязания на плацу и леденящих угроз Хварин, Ынби наконец осознала: Наследный принц Бан Чан никогда не посмотрит на неё так, как смотрел на свою южную жену. Её покорность и правильность оказались бессильны перед диким пламенем чужестранки. Путь к сердцу принца и к трону Чосона для неё был закрыт навсегда. — Довольно лить слёзы, глупая девчонка! — рявкнул на неё министр Ким, и в его голосе прозвучала яростная, безумная смесь страха и бессильной злобы. Он остановился у стола, тяжело дыша. Воспоминания о визите Хварин в его кабинет до сих пор заставляли его старое сердце болезненно сжиматься от ужаса. Эта сумасшедшая южанка, готовая хвататься за мечи, не блефовала. Гвардия Со Чанбина действительно наступала ему на пятки. Его тайные счета проверялись, верные люди один за другим исчезали в застенках королевской тюрьмы. Король официально признал Хварин «Сердцем Восточного дворца». Ким понимал: он проиграл по всем фронтам. Он был загнанной в угол гадюкой, чьё время стремительно истекало. Скоро его голова действительно полетит с плеч, а его род будет стёрт с лица земли. Именно этот первобытный, парализующий страх заставил его решиться на самое страшное, последнее предательство. Внезапно в дальнюю дверь павильона, выходящую в глухой, заброшенный переулок, тихо и условно постучали три раза. Министр Ким вздрогнул, его лицо приняло мертвенно-бледный вид. Он сделал знак плачущей дочери замолчать и лично пошёл открывать дверь. В комнату, вместе со струёй ледяного зимнего воздуха, скользнула бесшумная тень. Это был гонец, укутанный в тяжёлый дорожный плащ, под которым угадывались доспехи враждебного северного клана — мятежных генералов, ненавидевших союз Чосона с югом и мечтавших свергнуть правящую династию Бан. Гонец молча опустился на одно колено и протянул министру длинный узкий свиток, скреплённый чёрной восковой печатью. Министр Ким дрожащими руками сломал печать и развернул пергамент. Это был секретный договор о союзе. В обмен на помощь мятежников в устранении Наследного принца и его южной жены, Ким обязывался открыть тайные подземные проходы в Кёнбоккун и нейтрализовать внутреннюю стражу дворца в назначенную ночь. Это была государственная измена. Смертный приговор для всей его семьи, если заговор раскроют. Но Ким знал, что у него больше нет выбора. Он медленно подошёл к столу, обмакнул личную нефритовую печать в багровую, похожую на свежую кровь тушь и с силой прижал её к свитку, скрепляя договор. Его судьба теперь была неразрывно связана с мятежниками. — Передай генералу Квану, — леденящим, сорванным шёпотом произнёс Ким, протягивая свиток обратно гонцу. — Мы нанесём удар в ночь великого зимнего солнцестояния. Когда дворец будет пьян и расслаблен. Пусть они подготовят своих лучших убийц. В этот раз Дракон и его Пламя должны быть уничтожены полностью. Гонец молча забрал свиток, низко поклонился и мгновенно растворился в белой круговерти вернувшейся метели, унося с собой смертный приговор для влюблённых.