Хороших девочек тоже портят

Соня чувствовала себя скованной в этом кожаном мирке с четырьмя дверцами. В районе груди всё ныло теплой обидой от слов Таньки и от посыла данных слов. Подруг и сестру она несомненно любила, но и это не значило, что их слова, поступки не могут причинять ей боль. А чёрный автомобиль стал временным укрытием, как и каторгой одновременно. Она прижала руки к себе, сложив ладони на бёдра, сжалась в плечах — ноги спрятать правда было некуда, вообще просто взять и засунуть голову в песок нельзя было. Старалась смотреть только в окно на проплывающие мимо деревья, дома, людей. Будто жизнь уплывала сквозь пальцы, а она делала всё подряд, только не жила по-настоящему. А по-настоящему — как? Никто не знал. Для всех было по-своему. Петя, вон, видел в деньгах. В достатке для семьи. В любви, может быть. — Не принимай близко к сердцу, — заявил кудрявый так легко, скрывая раздражение. Сжимая одной рукой руль, вторая оказалась на коробке передач, уж слишком близко к ней. Кровь закипала от выходки этой хабалки, но и не хотел, чтобы Соня рядом из-за этого сидела зверьком. Хотел говорить, узнавать, чтобы смеялась рядом. Че зря приехал и круги наворачивал вокруг дома? — Она хорошая, — прервав собственную молчанку, сказала Соня себе под нос. — Ну да, не заметил, — хмыкнул он. Следил одновременно за дорогой и за ней краем глаза. — По-другому просто не умеет, — оправдывалась блондинка, хотя было не за что конкретно ей. — Не научили. — Меня тоже не учили, как правильно, — возмутился Петя, пожимая плечами. — Некому было. Нечего — на людей не кидаюсь! Она резко повернулась к нему и на выдохе вырвалось: — Че? — брови сами поползли наверх. — Тихо базарю как-то? — голос сорвался. Петя гаркнул. Уже не та сладость в тоне, агрессия на Таню, а целый наезд на Софью. Девушка замолчала, сжав рукав куртки, горло сдавило. Не дворовая ж она собака, чтобы так с ней базарить? Но она сама сюда села, а выхода не находила. Парень повернулся к ней. Он вобрал в себя воздуха, губы склеились друг с другом, понял, что перегнул. — Ты к чему это вообще? — пальцы пробежались нервно по рулю. — Что Флора тебя не учила? — робко спросила она. — Ты за одну встречу мою мать лучше меня узнала? — скептически отреагировал он. А как тут иначе? Для других людей первое впечатление может быть обманчивым, либо они сами такое производят. Сейчас это происходило с Флорой. Любовь к матери была безусловной, она появляется одновременно с первым вздохом младенца. Всё что дальше — череда выборов матери, что породит, как к ней будет относиться её детёныш. — Ты тоже за одну ссору не можешь человека судить, — после всего этого пыталась защитить подругу. Потому что неважно — ругаетесь ли вы? Главное, сохранить эту нить между вами. Парень напрягся пуще прежнего. Сердце в грудине колотилось внутри всё быстрее, нагоняя нервозность на весь организм и сознание. Он открыл окно и губами вытащил из пачки «Camel» сигарету, следя за дорогой. Нога подёргивалась. Едкий дым заполнил салон, а затем уходил наружу. Соня закашляла от попавшего ей в нос запаха, прикрывая рот. Это явно были не та дешёвая «Прима», которую курила Таня, или болгарские сигареты Надежды Владимировны. Но для некурящего человека любые становились отравой в секунду. Петя заметил это, но ничего не сказал. Но тело продолжало колошматить и требовало секундную разрядку. Снятие стресса. Слова девушки о его матери не прошли мимо. Он хмыкнул от своих мыслей. Наверняка Флора была бы рада, будь у неё такая дочь, как Соня. А какая такая? Что по кабакам пляшет? Нет, та, что на вокал ходит, с подругами гуляет, не курит, судя по всему. Внимание, которое Соня так легко получила, добрые слова о рыжеволосой женщине о ней. Парню льстило, как блондинка всем в его семье невольно понравилась. А сейчас сидит, защищает подругу. Будет ли она так и имя его тоже защищать? Он и сам справляется с этим. Вот если окружению Пети блондинка понравилась, то с её окружением всё было наоборот. И с Петиным восприятием тоже. Таня слишком громкая, а громких тоже в лесополосе находят вместе с тихими. Саша Лебедь со своим блядушником может иметь влияние над Софой. Бабушка со своими закидонами — то, что работало на него. Он вышвырнул сигарету на улицу, включив кондиционер. Тот в свою очередь зашумел, выпуская холодный воздух прямо в салон. — Интересно ты сегодня выглядишь, — заметил он после удушающего молчания. Разговорить как-то. — Это… — Соня перевела на него взгляд и вздохнула тяжело. Как-то слишком схожи были их образы. И логично, ведь девочки сегодня бандитов изображали. Кожаные куртки, цепи, джинсы, только у него свитер вместо водолазки. — Случайность. Петя отвернулся к дороге, ухмыльнувшись. За случайно бьют отчаянно. А она ходит выряжается, а он замечает. Каждый раз. Вообще вчера полпачки по пути домой скурил. Спал мало. Нашедшиеся деньги спокойствия не принесли, думал, что будет за дверьми, куда её впускать не хотели. А сейчас она опять рядом с ним, а он с неё смеётся после того, как наорал. Блондинка заметила эту ухмылку, цокнула и отвернулась в своё окно. Скотина. Авто припарковалось у кафешки. Здание, конечно, захудалое, но само заведение приличнее будет местной пивнушки у рынка. Он вышел, дверца хлопнула, обогнув капот, открыл ей дверь. — Спасибо. На красной вывеске большими буквами с подсветкой, что загоралась в темноте, было выведено «Калининград». «Калининград» во Владимире. Соня улыбнулась по-доброму, опустив слегка голову. Наконец-то. Вот оно, светлое, радующее в моменте после всего этого. — Че? — спросил парень, пропуская её внутрь. В этой улыбке он разглядел какую-то насмешливую искру и не понял. Нервы, конечно, шалили знатно. — Я Калинина. А это Калинин-град, — разжевала блондинка тихо. — Тогда я рыба, — мурлыкнул Петя, подталкивая её внутрь. Его это позабавило. — И какая ты рыба? — Карась. Ей так хотелось сказать, что она не ест рыбу или не любит, но тогда бы он нашёл ответ: рано или поздно ей придётся. И от этого становилось щекотно внутри, но обида не отпустила. Кафе, сохранившее на себе налёт советского общепита как часть себя, адаптировалось к более европейскому стилю. Здесь и круглые лакированные белые столики, сочетающиеся с колоннами и лепниной на стенах и потолке. Рояль на сцене, переживший, судя по виду, царя, в паре с прожекторами. Массивные бархатные красные шторы на окнах, высокие двери с резным орнаментом. И не стыдно даму привести, и со вкусом. Официант проводил их за стол, подал меню. Глазки сами разбежались по списку блюд, заодно и по их цене. Она оглядела других посетительниц. Да, сейчас был день, никто не выглядел как на ужин, но с таким дневным вкусом все были разодеты, что ей стало даже не по себе. Потому что сама выглядела как бандит, — сказал бы раньше, она хоть платье бы какое-нибудь весеннее одела. Может, и старое, но лучше, чем это. Она вздохнула полной грудью и закрыла меню. — У меня денег нет, — признаться было самым сложным. Петя поднял на неё глаза. Сначала не понял, ему потребовалось время, чтобы осознать. Она вздёрнула подбородок, смотря на него. Он-то уж видел всё смущение и то, как кое-кто пытается казаться увереннее сейчас. Лоб разгладился от морщин, вызванных недоумением. Губы расползлись в довольной улыбке, обнажая зубы. Он и сам засмеялся, не стесняясь. — А тебе всё смешно, — стушевалась Софья. Она надулась, когда внешне сама в моменте пыталась сдержаться от этого всего. — А сама как думаешь, почему? — возразил он, отложил меню и откинулся на стуле. — Я тебя позвал. Я башляю. Она, смирившись с ситуацией, спрятала лицо в меню. Посмотрела бы на него — точно бы рассмеялась. Сидит ещё, цокает да пальцами по столу ритм отбивает, специально. — Выбрала? — спросил он так стараясь непринуждённо, и поманил к себе официанта. Соня заметила этот жест. Такой уверенный, быстрый. Знает, что делает, будто и как нужно. И что ему это дадут. — Да. Выбрала. Сегодня без рыбы, — специально сказала она назло ему. Победно улыбнувшись. Он наклонился к столу, лыбился как чёрт. Ямочки. У него ещё и ямочки были. Не могла не заметить, задержалась взглядом на них. И её как ошпарило. Нельзя. Вот просто нельзя. Потом пересуды пойдут, осуждения, крики дома. Не нужно это всё, не стоит, наверное… Официант отрезвил обстановку или внёс больший хаос. А на девичьих щеках так быстро сполз румянец, хотя в груди щемило. — А я буду, — так громко начал озвучивать Пётр. — Водки. Сразу бутылку неси. — Я не пью, — перебила его Софья. — В хорошей компании грех не выпить! — парировал он, подмигивая. Неважно, что за рулём. Кого это вообще волновало? Когда внутри не переставала биться та жилка. Быстро, ища разрядки, как до этого с сигаретами. — Кто сказал — в хорошей? — А ты в кабаке пляшешь. Слова прозвучали несколько грубо, даже возразить было нечем, потому что правда. Она заткнулась. — Я буду жюльен, — выбила из себя девушка, обращаясь к официанту. Она заметно напряглась. — Салат в-вот этот, — ткнула в список. Паренёк охотно записал. — И пирожное можно. Наполеон. — А вы? — Борщ со сметаной. Котлетки по-киевски, ну и водки. Официант ушёл со своим блокнотиком и ручкой. Вокруг шныряли люди. За соседним столиком сидел какой-то зажиточный мужик со своей дамой с красными губищами. Хихикали какие-то взрослые тётки за своим, парни молодые зашли, уселись у бара. Гул стоял, а они сидели как на похоронах, каждый о своём. Соня спустила с себя куртку, вешая её на спинку стула. Цепочка освободилась с шеи, звякнула об деревянную поверхность. Волосы она уложила по бокам, слегка расчесав их пальцами. Петя молча наблюдал. В этом молчании сознание вспомнило другие проблемы. Жигалина, например, тот психовал пол-утра. Мужик уже двигается не спеша, иногда еле-еле, а всё за власть хватается. Кудрявый его уважал. За то, что под крыло взял, дорогу дал. Уважение — вещица хрупкая, скорее со временем выползает страх. Потому что выбора не было, но за близость к Жигалину власть получал. Вот батя выйдет — всё по-другому будет. Сколько же так жить можно? Ожиданием. Надо щас уже делать. А не сидеть молчать в тряпку, что всё само по себе со временем по-другому станет. Жигалин вон, хрипеть не перестанет, батя из тюрьмы ещё не вышел. А она вон, напротив, прямо щас обижена в тишине. Парень-официантик вернулся уже с подносом, расставляя перед ними их блюда. Петя взял хрустальный графин с прозрачной горькой жидкостью, разливая по двум рюмкам. Соня возражать не стала. Понятно уже, что бессмысленно. Он же разломил котлету на две части и насаженный на вилку фарш подложил на краешек тарелки к салатику Софьи. — Пробуй. — Я котлет не ела? — Тут нет, — он поднёс рюмку ко рту и опрокинул голову, выпивая залпом. — Мг, голодаю каждый день. Тогда к ней была пододвинута тарелка со второй половиной и целой котлеткой. — М? — он вскинул бровями, предлагая, заулыбался. Она покачала головой, закрыв глаза, и начала есть, поглядывая на свою рюмку. Уплела она быстро, так как пиво на полуголодный желудок тоже было не очень идеей и требовало больше затрат организма, а сейчас заполнила их. Водку пробовала раньше на чьих-то похоронах, не более. Сигареты, водка, пацаны — естественно, под запретом в череде запретов дома. Опять же Петя уже выпил полграфина, закусывал, особо не окосел — выветрится. Софья, наблюдавшая за этим, тоже решила взять свою рюмку и выпила залпом, засовывая сразу вилку с зеленью и помидором в рот. Горло обожгло, заставляя зажмуриться. Ну, ничего, жить можно. — Тебе ничего не было за курево? — неожиданно для самой себя спросила она. Петя отвлёкся со своей улыбкой, с которой наблюдал, как она в себя водку заливает. Проморгался, вспоминая. Погоняла мать. Не особо его колышила реакция на те сигареты, когда в кармане кастет в крови. Главное — не его нашла. — Не помню, — соврал он так легко. — А меня заставили выкурить всю пачку. Каждую сразу за следующей, там потом врач ещё приезжал… — призналась Софья, оперевшись на стол локтями, но сжавшись в плечах. — Это давно уже было… Парень нахмурился. Она же хрупкая напротив него сидит — подуешь — улетит. А тут такое открытие, сама ещё созналась. Он подумал, что сейчас самое время. — У Саши Лебедь как оказалась? И тут она вспомнила, почему вообще к нему в машину села, аж замялась. — Сестра она моя двоюродная, — на выдохе произнесла Соня. — М, — Пётр поджал губы уточкой, так недоверчиво, усмехаясь про себя. — Прям петь позвала? Вдоль позвоночника пробежали мурашки, расползавшиеся вверх по плечам. Она поняла, к чему он клонит, в чём подозревает. Ещё один нашёлся… Да, куда уж там, судя по словам окружающих, все вокруг одни проститутки. — Просто музыка, — сердце застучало быстрее. Вот ещё, оправдываться перед ним. — Песня. Чужая. Я сейчас свою пишу. Кудрявый видел, как быстро старается она объясниться. Может, и правду говорила. Саша же не была дурой, чтобы кровь родную под мужиков подкладывать? Или он слишком много ждёт от сутенёрши? Неприязнь к Лебедю сочилась прямиком из глубин души чёрным чадом ещё с той встречи в кабаке. Показала свою сущность, выводя перед публикой из извращенцев молодых девок, — одно и то же, что повесить кусок мяса перед голодными собаками. Значит, могла использовать Софию как инструмент или готовила для богатенького клиента. Ни один из вариантов в бандитском черепе не соответствовал действительности. Потому что здесь просто так не помогают, за бесплатно не сделают — потребуют взамен. Всё что угодно. Тебя, деньги, вещи. Если откажешься, надумаешь сопротивляться — убьют с паяльником в жопе и без. С девушками сценарий несколько отличался — изнасилование, пуля — и прикопали тебя под деревцем! Даже если родственники. Родная кровь бывает коварней чужой. Пётр тоже не просто так помогал ей. Софья разломила наполеона на две сладкие части, подобно его финту с котлеткой. Руки тряслись едва ли, и пододвинула тарелку между ними. Ждала, что он поймёт без своих тупых вопросов, звучащих как угрозы. Чего же знать, зная, кто он? Вилкой Петя поддел кусочек, улыбнулся её жесту. — Спасиба. Не просто так… благодаря душевному порыву своему… только за душевные порывы бандитов расплачиваются своим существованием те, к кому они направлены. Либо любовь, либо могила с крестом.