Хороших девочек тоже портят

Процессия медленно шагала по сухой и пыльной жёлтой дороге из песка. По двое-трое человек в ряду, в руках пластиковые и бумажные венки, начинающие вонять дешёвой резиной и химией, что выцветут через пару дней на изнуряющем солнце. Как и многие тут. В строю слышно было тяжёлое дыхание мужиков, частые всхлипы и тихие шепотки о покойной или её близких. Солнце к обеду палило нещадно, не спасала даже тень, дождей в ближайшую неделю не обещалось, а всё стремительно подсыхало. Лето по-настоящему в этом году выдалось жарким. Будто хотело выжечь людей из города, оставляя пустые улицы для животных и растений. Лишь бы не для человечества. Даже высвобождение из траурного ПАЗика, превращённого за время дороги в целую духовку, ничем не помогло. Пыль с кладбищенской грунтовки медленно оседала на лицах, смешиваясь с жирным блеском скорбящих, прилипая к чёрным платкам. Мужики, несущие гроб, наспех вытирали потный лоб носовыми платками, стараясь не дышать. Потому что в жару, без нормального ветра, запах покойной разносился намного быстрее и вонял сильнее. Прикапывать надо было срочно. Мужской пол был в чёрных синтетических рубашках с завернутыми рукавами и расстёгнутыми первыми пуговицами. Будто бы их это должно было спасти. Девушки в чёрных платках. Кто в чём. Точнее, кто дома что чёрное нашёл, то и надел. Жалкие попытки соблюсти траурный дресс-код, когда в стране действует анархия и тотальный дефицит, выглядели по-сиротски: на ком-то были тяжёлые юбки не по сезону, на других чёрные капроновые колготки не по сезону. К чёрному то и дело налипали солнечные горячие лучи, разогревая кожу. Самые старые же были в длинных платьях, которые надевались уже явно не на первые похороны. Одними из первых шли самые близкие к покойной Надежде Владимировне: Валерия Михайловна, Александра Лебедь и Софья Калинина. Живая дочка и двое внучек. Валерия Михайловна вызвала волну аханья и оханья своей персоной, когда заявилась открыто на похороны, делая вид, что этих четырнадцати лет не существовало! Какая наглость. Да, Надежда Владимировна там, в гробу, уже должна вертеться. А ведь ей совести хватило. Она задирала подбородок, не смотря никому в глаза. Пересохшие ладони, лишённые даже дешёвого лака на ногтях, лицо в морщинах. Своими же ногтями дербанила себе кутикулу до крови и мелких ран. Волосы скрыты под синтетический кусок ткани, по краям торчали нитки и необработанный край. Видимо, вырезала из старой вещи. Тело укутано в чёрную олимпийку с белыми вставками, чёрную майку под низом, синюю джинсовую юбку и колготки с лодочками. Лицо разгорячённое от жары, слёзы она быстро растирала под глазами по коже. На дочь и племянницу смотрела краем глаза. Между двух крайностей шла Саша. Как ребёнок, потерявший родителей в подростковом возрасте, в самый пик бушевания гормонов, она переживала новую потерю сильнее. Бабушка с дедушкой были последними островками в этом мире и напоминанием о своих родителях. С ними можно было поговорить и вспомнить близких. А теперь воспоминания канули вниз, под землю, окончательно. Она, естественно, помнила хорошо родителей, но уже не осталось тех людей, которые помнили их тоже. Кроме Валерии, но с этой женщиной она общаться тоже не была намерена. Лебедь, как обычно, плыла, сжимая в руках гвоздики. Живые, в отличие от Надежды Владимировны. На глазах были солнцезащитные очки с широкой оправой и золотым иероглифом бренда, скрывающие за собой раскрасневшиеся от солёных слёз глаза. Не по статусу ей свою боль показывать. На ногах были ботфорты, в которых все ноги перепотели, джинсы чёрные обтягивали бёдра, и чёрный топ с глубоким вырезом, открывающий декольте. А поверх чёрная расстёгнутая шёлковая рубашка, перевязанная на талии. Волосы распущены, переливались золотыми частичками на свету. Соня шла сбоку, держа дистанцию от обоих родственниц. Не смотрела на гроб впереди, а лишь себе под кожаные чёрные балетки. Считала камни. И чувствовала, как дыру в спине прожигают взглядами. Сердце не стучало, но и не ныло, сжимаясь от боли. Только кружевной платок удерживал последнюю оборону, его узел был натуго завязан под подбородком, надавливая на шею. Светлые волосы же нашли выход, как пробиться сквозь него, как знак, что жизнь побеждает над смертью. Длинная юбка в пол собирала на себе снизу пыль, внутренние стороны бёдер шаркались друг об друга. Ещё помнили шершавые губы Карасева, целующие утром меж ними во время сборов. И сверху образ к платку дополняла такая же кружевная блузка в облипку, где рукава расходились и свисали тканью. Калинина не чувствовала ничего к гробу и его внутренностям. Вплоть от новости до смерти пустота. Будто вода появилась в ушах, заглушая всё. Может, сначала не верила себе, что это произошло, или не до конца поняла. Бабушка же столько раз притворялась. Сейчас выйдет из-за угла и наорёт на них. Позади шли многочисленные соседи с подъезда, бабки с лавок во дворе, знакомые с работы, мужики, помнившие ещё деда Сони и Саши, Таня с Алей. И замыкали эту вереницу Петя, Казак с Димкой. В конце втроём они шли в тишине, каждый выглядывал свою любимую макушку в толпе, поворачивая друг к другу лица. Все трое по привычке оглядывались, готовые чуть что встрять. Саша с Казаком иногда чёт говорили Пете об их деятельности, упуская определяющие моменты от ушей Димки. Карась слушал этот мужской шёпот, кивая и отвечая. А Димка чувствовал себя лишним рядом с братками. Здесь включилась целая иерархия, где гопники были внизу и не лезли к бандитам, стоящим высоко над ними, а бандиты не лезли к гопникам. И если у Димки был кастет или бита для разборок, то у этих пистолет и автомат. Карасев шёл в чёрных брюках с ремнём, на котором была громоздкая бляшка, в туфлях и чёрной однотонной рубашке с короткими рукавами, по качеству отличающейся от синтетических с рынка у мужиков. Он сорвал какой-то листик с дерева и шёл, жевал, прикрыв глаза солнцезащитными очками. Софья не ревела, не уходила глубоко в себя, как он думал, поэтому это создавало диссонанс. Тот же, что и с образами, зацепившими его. То юбка длинная и блузка голубенькая, примерная девчонка, то на сцене борделя, в коротком красном платье с этими драными проститутскими колготками. И вот она двигает бёдрами, а он знает, что на этих самых бёдрах не колготки, а чулки с кружевной каёмкой. Морально и физически готовый к любым нападениям её родни, параллельно следя за матерью Сони и её хахалем. Кобура у всех на виду висела, прикреплённая к брюкам. По-наглому, бессовестно. Кому что не понравится, мог в принципе лечь в совместную могилку с усопшей. Казак зацепился глазами за макушку Али и шагал так, потом смотрел на Петю. Молча взглядом спросио: я правильно себя веду? Нормально? А Петя ему так же молча отвечал, сдвигая очки на лоб: ты индюк. И Казак отворачивался, закатывая глаза, поправляя заправленные рукава на тёмно-серой рубашке в полоску. Димка же недовольно пытался почесать шею, потому что рубашку, которую он не привык носить, натёрла нахуй ему всё. Хотелось снять. Накинул бы сверху олимпийку, но нет же, жарко, бля. Процессия наконец-то свернула к свежевырытому участку среди деревянных крестов и редких каменных могильных плит. Рядом с вырытой ямой было ещё три высоких креста с кругленькими фотографиями, табличками и один маленький, окосевший, детский: Кадников Михайл Иозович 20.08.1922г. — 04.01.1992г. Лебедь Анна Михайловна 09.07.1942г. — 16.12.1981г. Лебедь Антон Витальевич 10.11.1940г. — 16.12.1981г. Кадникова Софья Михайловна 13.12.1946г. — 14.12.1946г. Отец. Две дочери. Зять. К ним спустя годы присоединялась мать. Которую они так ждали. Валерия смотрела на кресты своих родственников, мысленно прикидывая, куда в эту семейную могилку положат её. Да, это она восемнадцать лет назад назвала дочку в честь умершей в младенчестве сестрёнки. Хотела выделиться перед матерью, выслужиться. За то, что Леху выбрала, не сына сослуживца отца. Влюбилась, как дура последняя, в парня с глубокими карими глазами и волевым подбородком, с правильными мягкими чертами и русыми волосами. Залетела, замуж выскочила, думала навсегда. А он не по той дороге пошёл, оступился. Только оступился раз, потом два и три. И видела она, как дочка пытается отрицать зов природы и схожесть с ней, выбрала подобную версию молодого Алексея. Что аж челюсть сводило. Встречаясь взглядом с Карасевым, видевшим в ней угрозу, Валерия видела лишь память о бывшем муже. И это вызывало всплеск зависти к молодости дочери. Круговорот женских травм и сценариев одной семьи сомкнулся в шар. Этот шар трещал и собирался лопнуть. Потому что будущие поколения не должны были нести ответственность за дела прошлых. Тем более их боль и ненависть. Валерия помнила и Сашу. Она считала, что Аня всю жизнь жила счастливо. Даже очень хорошо. Ну, не могло быть всё так отлично у одной и так плохо у другой сестры. И всему виной была Надежда Владимировна, сломанная сама и делящая детей, а затем и внуков. Сегодня с её похоронами хоронили и эту ненависть с делением. Уходило поколение, видевшее Великую Отечественную войну, Афганскую, распад СССР. Пережившие страшные времена. На их смену приходило новое. Чьи дети и внуки будут расти в новом мире и веке. Может быть, дети Софьи и Александры вообще не придут сюда никогда, потому что никто из матерей не посчитает это нужным. Здесь будто нарочно зной казался ещё агрессивнее. Ни единого куста, раскалённая густая глина и треск кузнечиков в сухой траве. Кому-то из соседок стало плохо от горя и жары, и она осела на корточки, когда её подхватили под локоть, усаживая на скамейку от чужой покосившейся могилки, брызнули в лицо тёплой минералкой и начали размахивать сложенной вдвое газетой, создавая ветерок. Гроб с глухим стуком опустили на две деревянные табуретки, поставленные у края ямы. Лицо Надежды Владимировны было словно восковым, навсегда спящим, без каких-либо эмоций. Чужим. Будто не она. Жаре было всё равно, она поторапливала живых, а кладбище высасывало энергию, наедаясь. Отпевание провели на быструю руку. Валерия, как дочь, кашляя от поднявшейся пыли и глотая слёзы, достала завязанный носовой платок, где была земля. Освящённая церковная земля. И рассыпала её крест-накрест, чуть кривовато из-за тряски в руках, поверх белого савана. — Святый боже, Святый Крепкий… — зашептались старые бабки сзади, крестясь. — Прощайтесь быстрее, закапывать надо! — охрипшим от попойки голосом скомандовал один из кладбищенских рабочих в майке-алкоголичке и рабочих перчатках. Соня обернулась на Петю. Руки её были скрещены на груди, а у него одна лежала на её талии. Никого не стесняясь, стояли впритык друг к другу. Они переглянулись. И Петька вытащил руку из кармана, смахнул волосинку, выбившуюся из основной части, зацепившуюся за носик Софьи. Мышцы на лице расслабились в грустном выражении, а уголки губ опустились. Соня больно сглотнула. Карасев коснулся губами её лба, и она одной из первых подошла к гробу, опередив родную мать. Тошнота подкатила к горлу, когда она увидела лицо бабушки вблизи. До рвотных позывов было переносить всё это в удушливом, пахнущем тлением воздухе. Она сморщилась в лице, забыв, что вокруг есть люди, и наклонилась к гробу. Тогда масса поднялась выше по горлу, и девушка сжала зубы, втянув живот. Заставила себя коснуться чуть-чуть губами её лба и сразу быстро разогнулась, отступая назад. Она пошла на своё место, когда в последний момент передумала и шагнула вперёд мимо Пети. Он уже хотел пойти за ней, когда она выставила ладонь, мол, не стоит. Калинина удалялась от толпы, целующей мертвеца, по дорожкам мимо могил, вытирая губы краем блузки. До боли и пересохших частиц. Рот сам открывался, готовый выплеснуть всё наружу. Она уже не могла сдержаться. Добежала до края сектора с могилами и выплеснула желчь из желудка прямо в траву, держась за чужую оградку. — Простите, — прошептала она, откашливаясь, между выходом желчи. Когда блондинка поднялась, вдыхая в себя воздух, вытерла вновь рот от слюней и взглянула на могилку. Сухорукова Снежана Олеговна 01.03.1975г. — 02.03.1995г. Висельница. Вот она и обрела имя. Калинина глазам не поверила, проморгалась. Глаза зажмурила. Открыла. А с чёрно-белой фотки смотрела ещё живая висельница. Не с удавкой на шее. Абсолютно живая, молодая девушка. Ничто не выдавало её за проститутку или призрака… Сердце забилось сильнее. Слабый тёплый ветер подул ей на лицо, когда перед глазами заморгали разноцветные квадратики. Её потянуло назад, а голова заболела сильнее. Когда среди могил она увидела три очертания. Абсолютно прозрачные, только слабая очерка вокруг. Они не касались земли, парили в воздухе. Бегали и прыгали. Словно их ещё не существовало, но души пришли по зову крови посмотреть, что происходит. Три души человечков, не понимающих, кто они и что. Можно было их спутать с призраками детей, захороненных здесь, но это было бы легко. Эти были тёплыми. И мерещились они только Соне. Мужские ладони обхватили её за талию сзади, заставляя податься назад, ударившись прямо об грудь спиной. — Ты живая? — послышался голос Пети прямо за ушком. И это, пожалуй, сейчас был самый успокаивающий звук. И девушка сдалась. Ноги подкосились. — Пошли в машину! — Напекло её! — заявил Танин голос где-то сзади. И Софья закрыла глаза, проваливаясь в эту пучину из темноты. Чувствовала руки Пети, несущие её, каждый камень, об который он запинался, и как от его голоса идёт волна под кожей. Потом слышит, как распахивается дверь немца, ощущает кожаный салон и как кондиционер шумно срабатывает в автомобиле. Наступает прохлада. Ко рту подносят тёплую бутылку, и Соня, словно кукла, повинуется, принимая в себя тёплую воду. Ноги свисали с машины, не доставая до земли, сама она сидела боком, положив голову на подголовник. Медленно открыла глаза. — Живая? — спросил Карась, облокотившись на дверь. Она слабо кивнула ему, протирая лицо ладонями. Таня стояла напротив распахнутой двери, рядом с Алей. Она посмотрела на блондинку, потом на брюнетку. Перевела взгляд на Казака, а следом на Петю. — Пацаны не хотят съебать, мы поболтаем? — в своей манере спросила Татьяна, открыто намекая бандитам отойти. — Схуяли это? — ответил ей Карасев. — Не орите, умоляю… — простонала Софья. — Буквально метров на пять… — Мы тут между собой хотим… — добавила осторожно Аля, подходя к машине ближе. Посмотрела на Казака, опуская сразу взгляд. Будто это было чем-то страшным. — Пять минут, — скомандовал Карасев, отталкиваясь от двери, обошёл машину к Казаку. — Пошли покурим! Казак кивнул Пете, бросил последний взгляд на девочек и развернулся. — Пять минут! — передразнила Петьку Таня, скривив лицо. — Пять минут в постели у тебя, видимо. — Тридцать пять, — исправила её Соня. — Не преувеличивай его заслуги! Софья цокнула, слабо улыбнувшись. Аля поправила волосы, будто слипшиеся от жары. В последнее время она распускала косы, стараясь выглядеть чуть старше и более женственной. А не как ребёнок. Восемнадцатилетний. В груди появилось такое ощущение, будто струна натянулась внутри, будоража всё тело волнением. — Нечего не хочешь сказать? — спросила Таня, смотря на подругу. — Я же ничего не спрашивала у Сони, когда она ходила молчала… После того как поделилась, что Пётр ей встречаться предложил… — постаралась оправдаться брюнетка. — Это уже прошедшее… — протянула Соня. — Я не говорила, потому что вы не спрашивали. — Ахуеть! — гневно усмехнулась Татьяна, хлопнув себя по бёдрам, затем руки поставила по бокам. — Хуёво, не думаешь? — Не думаю! — ответила ей Соня и с уколом произнесла: — Зато как Саша спросила, так ты рассказала. — А что должна была делать? — растерялась Аля. — Твоя сестра позвонила ночью моим родителям. Я думала, он тебя изнасиловал и в лесу выкинул. Как Таня говорила… — Боже… — выдохнула Соня. — Зачем ты вообще придала значения её словам? — Потому что так и есть! — вспыхнула шатенка. — Харя у него такая! Свинья бандитская! — Хватит, пожалуйста! — ударила ладонью по салону Соня, повысив голос. — Две свиньи, — обиженно произнесла Таня. Про Казака и Петю. — И мне ничего не говорили! Шатенка резко развернулась, уходя к деревьям через дорогу, быстрым шагом. — Да блять! — выругалась Соня, выкарабкиваясь из машины. Аля поддержала её за локоть. Ноги были ватными, а голова слегка кружилась. — Довели… — слабо пробормотала брюнетка, вздохнув. — Ничего нового. Пошли за ней. — Я же не говорила ничего, потому что ты не говорила… — затараторила девушка. — А этот всё хвостом катался за мной, я всё по подъездам от него… Вроде да сказала, угомонился… — А как по-вашему я должна была сказать? Слушай, помнишь морду бандитскую, я с ним. Он со мной. Так? — Ну, а когда ты про дачу сказала, я сразу всё-всё поняла… Тебя прикрыть… Из Калининой вырвался кашель, перерастающий в мелкие слёзы. Что-то внутри неё это задело. И она потянулась к подруге, обнимая её, всем весом наваливаясь на Алю. Брюнетка обняла её в ответ. Вцепившись. — Таня в лес ушла, — шмыгнула носом Аля, напоминая. И Соня кивнула, взяв под руку подругу, они пошли через дорогу от кладбища. Забавно, что кладбище разместили практически на пустой части, лишённой деревьев, а напротив был целый лес. Девушки пробирались через ветки, что били по лицу, ногам и телу. Царапались. Цеплялись одеждой. У Сони в глазах темнело, но она тащилась. Два дебила — это сила, только третьего забыли. Точнее, шли за ним. Они ведь таким составом хуй убегут, если что. — Таня! — старалась звать её Соня. Голос разносился эхом. Они всё шли и шли, пока фигура Тани не вышла им навстречу. С раскрасневшимся от слёз обиженным лицом, сцепив руки на груди и пытаясь сделать вид, что всё нормально. — Ну, ты чего? — спросила блондинка, пытаясь удержаться на ослабевших ногах. — А че? — отвернулась лицом шатенка, обкусывая губы. — Вы там скрываете от меня! Какие-то общие секреты! А я? — ревниво заявила она. — Мы не скрывали… Ты чего? Мы тут от каждой по скрывали что-то… — более тихим тоном пыталась объясниться Софья. — Ага! А хули ты ей первой рассказала о морде бандитской? — Ты б кричала, а я просто испугалась, — подала голос Аля, сжавшись вся. — Я просто эмоциональная. — Ну, Таня, — протянула Софья, надувая губы. — Прости… пожалуйста… так всё навалилось, ещё эти мужики… Я же не обижаюсь, что узнала о Казаке вообще не от Али… Да, сначала обижалась на неё за Сашу. Но будь я на месте Али, я б потерялась вообще… — Ты бы не сказала всё равно, — заметила брюнетка, поддерживая Соню всё так же под руку. — Это я трусиха… — Я б убила сразу! — сказала Таня. — Ну вот видишь! Мы по-разному реагируем и делаем! — выдохнула блондинка из последних сил, обняв Алю за плечи. Таня подалась вперёд, к девочкам, обнимая обеих. Второй рукой Софья вцепилась уже в Таню. Они втроём обняли друг друга в кругу. В тени веток от солнца, на зелёной траве. Касаясь головами и телами. Так близко. Как в детстве. В кружочек. А потом из своего бытия женской дружбы их вырвал хруст веток. Каждая вздрогнула. И одна за другой обернулись на шум. Три. Три пушистых, бурых, косолапых медвежонка с большими шоколадными круглыми глазками смотрели на них. А говорили, что популяция медведей во Владимирской области на грани полного исчезновения… Наврали, походу… Трое девушек оцепенели. Мишки тоже. — Детки, где ваша мама? — спросила Соня. — Щас придёт, — сглотнула нервно Таня. — Не волнуйся, ещё и папа подтянется… — Медведицы рядом с помётом агрессивные и не принимают самцов. Даже в драку с ними вступают, дабы защитить помёт, — рассказывала Аля. — Ещё лучше… — проморгалась Калинина. Вдруг воздух разрезал глухой сухой звук. Выстрел, ушедший вверх. Он заставил маленьких косолапых взреветь и побежать назад, сверкая пятками. Девушки и сами взвизгнули. Карась и Казак стояли сзади в метрах пятнадцати. — Блядские пять минут! — изогнул бровь Петя, убирая пистолет в кобуру. — Ты мишек спугнул! — крикнула в ответ обиженно Соня. — Харош! В машину пошли, на ногах еле стоишь, красавица! Петя подошёл к Соне, отцепляя её от подруг, и она почти упала в его объятия. Тогда-то по дороге в машину он ей и шепнул, ухмыляясь: — Медведя потом сам покажу. — Реально? — раскрыла рот Калинина, делая вид, что удивлена. — Реально. Похороны Надежды Владимировны продолжались, так будто весь мир скорбел по ангелу небесному, а не по этой женщине. И ревели будто все, кроме Софьи и её компании, вокруг. Уже будучи на квартире, в большой комнате, где ещё рано утром стоял гроб с усопшей, место занял стол. Все зеркала в комнате были закрыты полотенцами, окна нараспашку, выветривая тяжёлый запах свечей и корвалола. Петя и Казак с данного мероприятия уехали по делам, только руки после кладбища вымыли. Бандиты всё-таки люди суеверные. Калинина, смотря на то, как все наедаются, будто всю жизнь не жрали, да водку в себя льют, чувствовала, как коробка комнаты становится всё меньше, а пьяных людей, изнурённых жарой, всё больше. Она не могла забыть, выкинуть из головы и воспоминаний, как совершенно недавно прямо напротив входа из комнаты гремела ссора родственников. Как верещала бабушка… Смотрела в этот угол, так даже в рот ничего не закинув. Калинина не выдержала, встала из-за стола и вышла в коридор, не обратив даже внимания на чёрно-белое фото Надежды Владимировны с перевязанной чёрной лентой во главе дорожки из блюд и бутылок. — А че, куда пошла-то? — спросил кто-то из мужиков, растерянно провожая Соню взглядом и машинально потянулся за своей рюмкой с тёплой водкой. — Да, совести нет у неё, — шепнула в ответ одна из бабок ему, поджимая губы и демонстративно качая головой. — А че случилось? Может, горе у девки! — недоумевал мужик, проводя пальцами по своим усам. Он вообще не вникал в эти бабские шушуканья, просто спокойно хотел помянуть усопшую. — Какое горе? Из неё ж Надька в больнице оказалась! Поцапались они! Вот сердечко-то и не выдержало! — заворчала по-злому старушка, выплёвывая слова, так что слышал её весь стол. — Сжила бабку со свету, теперь нос воротит! — Вот вы тоже не начинайте! — вмешалась подвыпившая Валерия Михайловна, икая от алкоголя. Лицо её уже было красным не от жары, а от выпивки. Пальцы все были в рассоле от солёных огурцов, которыми она закусывала. — Вы мою мать знали! Она сама кого угодно доведёт да со свету сживёт! — Ты б лучше молчала, бесстыдница! Ты и дочь твоя! — озвучила бабка, ударяя сухой морщинистой рукой по столу. — Свели мать в могилу! Две шалавы! И понеслось. — Ты че пиздишь вообще, карга старая? — крикнула на бабку Танька. Аля под столом сплела свои пальцы с пальцами шатенки, пытаясь успокоить, но та вырвала руку, подаваясь вперёд корпусом. На кухне было жарче из-за только что отключенных газовых конфорок, поэтому зашла в свою комнату. Тут было необычно спокойно и пусто. Кровать заправлена, стол пуст от тетрадей и ручек, шкаф лишён мягкого тигра. Будто время остановилось. Если не обращать внимание на возгласы из большой комнаты. Цветы чуть подсохли. Похоже, их вообще никто не поливал. Соня вздохнула. И прошла к балкону, дёрнув деревянную дверь на себя пару раз, дабы открыть. Аккуратно переступила по деревянному полу, заставленному банками, к окнам, открыв одно из них нараспашку. Оперлась локтями на подоконник, выглядывая из него. Смотрела, как внизу текла жизнь. Кто куда бежал, спокойно шёл, болтал. — Соня. Она вздрогнула от неожиданности, хотя и слышала, что кто-то зашёл в комнату под крики ругани в зале. Это была Саша. Калинина повернулась к ней лицом, а затем снова посмотрела на улицу. — Что там? — спросила устало блондинка. — Как слышишь. Матерятся и орут, — вытянула губы, аккуратно проходя за сестрой. — Наш разговор коротким будет, — сказала она более чем серьёзно. — Ну, давай… — Соня старалась не смотреть на неё. Чувствовала себя виноватой, будто от неё одни проблемы. Будто сиди она дома и выполняй всё, что говорила двоюродная сестра, вообще б ничего не было. — Я понимаю, ты мечтала уехать. Вырваться. Денег заработать. Поверь, я тоже этого хотела. И для себя, и для тебя. — вздохнула Саша. — Ты, видимо, сильно была расстроена из-за Бориса. — Есть немного. — Квартира теперь наша с тобой, в равных долях. Можешь тут жить. Потом Лебедь тянется в задний карман джинс, доставая бумажный конверт из плотной крафт-бумаги. Он был надутым от содержимого. Соня поворачивается, наблюдая за её движениями. — Это на первое время, — объясняет Саша, заправляя волосы за ухо, протягивая конверт Соне. — Тут хватит на всё. Блондинка сначала недоумевает, брови слегка сходятся к переносице. Зачем? А потом старшая продолжает. — И не надо спать с Карасем. Тишина. Софья застыла. Её обдало горячим потом. Агрессивное возбуждение прокатилось изнутри от солнечного сплетения вверх и вниз. Что? Она не сразу поняла. А потом уловила, к чему всё это клонила сестра. Это разгорячило сильнее. Глаза сами открылись шире, а дыхание остановилось. — Бабушка доводила, Борис слился, денег нет. У меня просить, думаю, было стыдно. Ты молодая, красивая. Карась — самый доступный вариант для денег. Все мы через это проходили. Теперь не нужно больше к этому возвращаться. Калинина хотела что-то сказать, да только слова не шли. Ни нормальные, ни матерные. Абсолютно никакие. Бабушка со своей «шалавой» даже рядом не стояло с такими словами. Губы приоткрылись, а нижняя так вообще затряслась от нервов. Соня ничего не сказала, перелезла через Сашу и пошла быстро в коридор, не слушая сестру. Движения её были резкими, руки подрагивали, а ноги запинались друг об друга. — Таня, Аля, пошлите, — пробормотала она через нос, начиная обуваться в прихожей. Не обращая внимания на ругань и тем более Сашу. Аля потянула орущую Таню на выход из комнаты. Когда шатенка запустила лоточек с грибочками в злую бабку с визгом: — Карга старая! И грибочки в собственном соку оказались на бабке, вызывая волну ещё сильнее. Все закипятились сильнее, забыв про похороны. — Таня, пожалуйста… — просила её Аля. — Да, пошли! Пошли! — шатенка вытолкнула брюнетку в коридор, где открывала дверь Соня. — Нас подожди! — Давайте уже! — гаркнула Соня и резко обернулась к Саше. — А то меня тут проституткой натуральной считают! За деньги с мужиками трахаюсь! Таня, Соня и Аля наконец выпорхнули из злосчастной квартиры, в которой, видимо, был котёл с чертями. Иначе как всё это объяснить?