Хороших девочек тоже портят

Но прошлое настигло быстрее, чем ожидалось. Остатки от крови и плоти Надежды Владимировны разделились, казалось, навечно. Одна властвовала в клубе, как в своём малом королевстве. Вторая, самая старшая, спивалась дальше, а третья только начинала жить. И смысл новой жизни третьей раздражал вторую. Валерия никогда не уходила в никуда. Она просто четырнадцать лет жила в одном городе с дочерью, гуляла по мужикам, разводилась, пыталась родить вновь, но все беременности кончались выкидышами. К алкоголю прикладывалась чаще. Все четырнадцать годков она слышала от знакомых о Соне: как учится, с кем общается, где видели. Эти слова никогда не уходили вглубь матери. Софья отработала своё — связала Валерию с Алексеем навсегда. И была не нужна более, потому что связь Леры и Леши сгинула в небытие. И вот несколько месяцев назад Валерия узнала от подруг: «Соньку катают на чёрной иномарке». То, о чём всю жизнь Валеря даже и не думала. Пока лично не увидела эту картину вместе со своей подругой, как Соня с каким-то кудряшом в парке гуляет. Не страдает, не запустилась, а смеет водить романы и цвести. Всё накапливалось, потом поджёг двери и вышибалы лысые. На тот момент она уже знала, чем занимается кудряш, ходила к дочери и была избита полотенчиком. И бандос мужик дочери. И бандос её собственный бывший. Всё смешалось. Но после похорон что-то стукнуло по башке, расплылось, не справляясь с горем. Алкоголь уже не брал, новый мужик свинтил. А перед глазами стоял образ дочери. Жгучая зависть начала мешаться со злобой, подкреплённой высокоградусным палёным пойлом. Соня была молодой, красивой, с парнем явно при деньгах, с жизнью, где нету места для собственной матери. Даже, сука, на похоронах и слезинки не пустила, а этот за ней пошёл как песик. Добивающим стал серебристый мерседес. Подарок Пети. Такое авто не скрыть, а у восемнадцатилетней студентки откуда такие бабки? Естественно, значит, бандос этот подарил. Все шестерёнки скрутились. И Валерия нашла корень зла своей жизни! Софья Алексеевна! Вот из-за неё бабка сдохла, мужик новый ушёл, и из-за неё Леха сел! И других детей тоже не получается родить из-за неё! Она проклятие, упавшее на бошку! Надо было утопить после родов как котёнка. Утопить. Валерия слышала шум в башке, когда лежала на полу среди домашнего бардака, будто голос Надежды Владимировны: утопить. Убей. Ко мне положи. Утопи. А Софья Алексеевна даже не подозревала. Блондинка жила свою жизнь, не зная, как её желают убить за эту самую жизнь. Был уже вечер, когда она набирала себе ванную. Причём достаточно поздний вечер, часовая стрелка шла к одиннадцати часам, на улице стемнело и чуть похолодало. С открытого окна в комнату проходил свежий воздух, постель была расстелена, а через открытую дверь из коридора внутрь падала полоска света. На кухне на столе стояла кружка, с которой шёл горячий пар, рядом мешочек с конфетами и ужин на плите. Петра дома не было. Вместо белых стен в ванной комнате были оранжевые с висящим высоко на стене круглым светильником, сбоку под потолком было привычное окно в ванную. Плитка с незамысловатым оранжевым узором на стенах, хаотичная мозаика из коричнево-бежевых ромбов. Сама же чугунная ванна с её боковой стенкой, обделанной плиткой, умывальник и сам унитаз были более персикового оттенка. Круглое зеркало с полочкой висело прямо над умывальником, напротив двери. По всюду какие-то вещи: от гелей и мыла до порошка с ватными дисками. Девушка расчесала свои волосы и откинула назад. Светлые волосы распались по спине. На талии был завязан атласный чёрный халатик с павлином, едва прикрывающий сзади. Вода лилась с шумом в ванную, взбивая и поднимая невесомую пену. И было так тихо, спокойно. Соседи наверняка уже спали. А серебристый мерседес «Бэби-бенц» стоял во дворе, дожидаясь хозяйку. Соня уже знала что-то. Петя учил её водить. Правда, обучение вождению заканчивалось где-то в лесополосе на заднем сиденье, что окна запотевали, а машина кончалась. А Карась понял, насколько мало места сзади, и матерился местами сквозь зубы. Вдруг звонок в дверь. Калинина уж подумала, что Петька домой вернулся, пошла быстро к двери, подпрыгивая, улыбалась. Будто изнутри её щекотали. Не подумала в глазок посмотреть, сразу дверь открыла. И улыбка сползла. На пороге стояла Валерия Михайловна. Переминалась с ноги на ногу, как-то странно, дёргано. Она подняла на дочь глаза, и Соне стало не по себе. — Ты чего тут? — спросила Соня, сглатывая. Но от вида матери и этого странного ощущения, исходящего от неё, сердце заколотилось сильнее. Тем более в такой час, ещё и Пети дома нет. Валерия не ответила сразу. Покачала отрицательно головой. И втянула в себя воздух. Софья почуяла носом и поморщилась от запаха тяжёлого, кислого запаха перегара и дешёвых сигарет. Глаза у матери были дикими, блестящими от жидкости в них, зрачки огромные. Подбородок у неё мелко, по-нервному дрожал. — А где этот? — она заглянула за плечо дочери, не дожидаясь ответа, шагнула вперёд, переступая порог. Соня неосознанно шагнула назад, в груди всё сильнее начало расползаться это холодное острое чувство. — Петя? Куда ты? — широко раскрыла глаза блондинка, когда мать ступила дальше в квартиру. Ей это, мягко сказать, не понравилось, и она быстро метнулась к ней. — Ты так и не ответила, что тебе нужно? — Где она? — гаркнула Валерия в пустоту, стоя спиной к дочери, и резко обернулась. Глаза устремились прямо на дочь, но она не видела в ней никого. Чужую взрослую девку, ходящую прямо в одном халате. — Кто она? — Сонины глаза пробежались по отекшему, какому-то серовато-землистому лицу матери. Непонимающе. — Дочь моя! У Калининой аж во рту пересохло, тело будто подалось назад с такой лёгкостью, лишаясь сил. А Валерия сорвалась на крик, метаясь как зверь в клетке по квартире с безумным воплем. — Где моя дочь?! Че вы с ней сделали?! Мама! Соня! Соня встала в ступор, боясь пошевелиться, вжалась спиной в стену. Вода лилась, намереваясь скоро заполнить ванну до предела и перелиться за борт. И когда это произошло и струя упала с борта на пол, девушка вздрогнула и, боясь сделать лишнее движение, двинулась в сторону ванной. Дверь в квартиру так и оставалась открытой. Валерия даже не дышала тяжело, просто орала с бешеными глазами, искала кого-то, а когда заметила движение, резко обернулась, замолчала. Утопи. Утопи. Утопи. Как-то странно она встала. И пошла. Тихо ступая. Не отдавая себе никакого отчёта. Соня потянулась к крану, находящемуся по середине над ванной, выключить воду, в голове стоял шум, когда её просто толкнули в эту воду. Пенная вода приняла блондинку с глухим, тяжёлым всплеском. Она с шумом переплеснулась за борт сильнее на пол, к грязной обуви Валерии Михайловны. Халат первым делом намок, облип вокруг тела, сковывая движения, мыло попало в глаза и начало щипать, так же в рот и уши, заглушая звуки. Валерия Михайловна наваливалась с особой, непонятно откуда взявшейся тяжестью, вцепившись в волосы дочери мёртвой хваткой, царапая кожу головы ногтями. Она морщилась от всплесков воды, происходивших от ног Сони, что вылезали, бились об воду, молчала. Софья скользила спиной по дну ванной, пытаясь уйти, цепляясь руками за руки матери, царапаясь, со всей силы барахтаясь ногами, пока не прилетело по стене, а затем с грохотом сшибая гель для душа и мыльницу на пол. Пластик с треском разлетался, но был далёким, будто из-за стены. —М-М-М!!! — отчаянно мычала блондинка, пытаясь поднять голову, но едва получилось, как отекшая ладонь матери легла ей на лицо, закрывая нос и глаза. С силой толкнула вниз. Взгляд Валерии был пуст. Он не горел, не потух. Она свято была уверена, что избавляется от проклятия, забравшего у неё её дочь. Что её жизнь к ней вернётся. Вода затекала в уши, глуша звуки. Перед глазами, зажатой материнской ладонью, поплыли багровые и золотые круги. Лёгкие начинали гореть от нехватки кислорода, пока сердце билось, совершая болезненные толчки. Панически в голове билась мысль: Петя! Петя, где ты? Пожалуйста, приди! Дом, в котором они жили, был особо заселён парами с детьми и старыми бабушками с дедушками, следящими за порядком. Поэтому крик и шум в одиннадцатом часу привлекли внимание. Особенно тех, кто недавно родил и не знал спокойного сна. Соседка Кристина, у которой ребёнок закричал от шума, жившая сверху, хлопнула своей дверью, спускаясь вниз, вся взлохмаченная и злая. Остановилась на лестнице, увидев распахнутую дверь, когда дверь напротив от Сониной открылась. Из неё выглянула Ангелина Ярославовна, женщина в возрасте, бывшая директор школы, и её невестка Яна, недавно вышедшая из декрета. Все трое женщин даже переглянуться не успели между собой, когда самая старшая, Ангелина Ярославовна, ринулась внутрь, а Яна и Кристина за ней. — Господи! — ахнула женщина, крепко хватая за плечо Валерию, отшвыривая назад. — Володя! Володя! — закричала Кристина так, что горло обожгло, своего мужа. Калинина вынырнула, едва руки матери отпустили её, жадно хватая воздух ртом, кашляя. Волосы прилипли к лицу и плечам, потеряв объём, лёгкие продолжали гореть, а перед глазами — пелена. Этот же день... Когда ты маленький, думаешь, как круто быть взрослым, а когда вырастаешь, понимаешь, что лучше вернуться в детство. На улицах властвовали понятия. И город Владимир жил по ним, чем по законам. Стал серой озлобленной провинцией, наглухо застрявшей между бандитской Москвой и Нижним. Каждый клочок земли был расписан между местными бригадами. Где будущего не было ни у одного. Годы пройдут, бандиты уйдут, а девяностые из ума не выйдут. Такое не забывается, не прощается, но у детей ещё есть шанс прожить своё. И они проживут, беря от жизни всё. А старики, помнившие девяностые, будут смотреть на них и пытаться огородить от криминала. Чёрная «Тридцатьчетвёрка» с включёнными фарами мчалась по пустой трассе Владимира прямо в город, разрезая перед собой наступающую темноту. Когда за ней в паре сзади бампером к бамперу шёл тяжёлой тенью чёрный Гранд Чероки. Что-то не нравилось Пете. Напряжение вибрировало в воздухе. Но он не понимал, что же именно. Зверь внутри него крался, притаился, будто избавляя свой силуэт от лишних глаз, нутром чуял, что не так. Нога на педали подёргивалась. Днём он распевался у Инги Валерьевны, творил искусство, а уже за стенами её квартиры вёл за собой ребят со стволами. Вдоль дороги тянулись небольшие холмы, плавно перетекающие в лес и голые зазоры между ним, старые деревья, огромные кусты и придорожные валуны. Рядом на соседнем сиденье застыл Авдей, смотря вперёд, почти не моргая, сзади — Костян и Казак. Они не говорили, молчали. И когда глаза Пети упали на зеркало заднего вида, он встретился через него со взглядом Казака. Тот сидел в напряге, смотрел на Петю. А перекрёсток дорог стремительно приближался. В салоне бэхи царил полумрак, нарушаемый горящим светом приборной панели и кнопок. Как вдруг, переведя взгляд на трассу, где начинался перекрёсток, вынырнула фигура. В белом платье, прямо по середине неровного асфальта, подсвечиваемая странным белым светом, волосы распущены. В фигуре Петя распознал Соню. Та стояла, преграждая им путь, нежно обхватывая свой живот руками. Она плавно повернулась боком. Живот был округлым, заметным, а она своими ладонями защищала его от чего-то страшного. Карасев похолодел. Времени думать не было, на глухих инстинктах, ведомый только диким страхом за Соню и то, что было у неё под сердцем, дернул резко руль, уходя в бок, дабы не сбить любимую. Даже если это была его галлюцинация. Нос бэхи дернулся резко. Идеальный, ухоженный кузов «Тридцатьчетвёрки» на полной скорости вылетел с асфальта прямо в кусты, парни в салоне схватились за ручки, громко заматерясь. Затрещал, ломаясь, передний бампер, с корнем вырывая подкрылки. Баварский моторный завод швыряло по кочкам, легендарная немецкая подвеска принимала страшные удары, пока колёса со скрежетом не завязли в сырой земле кювета. Мотор зачихал и заглох. Глубокие ветки уродливо расцарапали машину вокруг. А шедший следом чёрный Гранд Чероки затормозить не успел. Жора, шедший вслепую за задницей Бэхи, даже не понял, почему Петя резко сошёл с дороги. Хищный джип пролетел вперёд прямо на перекрёсток, и колёса с глухим, страшным хлопком наткнулись на брошенную ленту с шипами. Послышался скрежет разлетающейся в лохмотья резины, тяжёлые литые диски с диким металлическим визгом и светящимися искрами заскользили по дороге, намертво убивая ходовую. Ловушка захлопнулась на тех. Потом визг тормозов третьей машины прямо из неизвестности, из которой вылазят левые ребята с автоматами, и хлестнули первые вспышки по беспомощному, заблокированному американскому кузову. А затем обрушился целый шквал оглушительных очередей. Тяжёлые автоматные пули Калашникова с гулким, страшным грохотом начали бить по толстым многослойным стёклам чёрного джипа братков. На бронестёклах моментально расплывались огромные белые выемки, шёл паутинный треск, но свинец не мог пробить защиту салона. Пули рикошетили от усиленных дверей, со звоном улетая в темноту и сдирая дорогую краску, превращая породистого квадратного американца в искусанное стальное чудовище. Капсула держала удар. Чудовище защищало. Как защищает самка своё потомство. Малыш, сидевший на соседнем от водительского, рванул ручку, вылезая прямо с пистолетом, и попал под прицел стрелявших. Стальное чудовище душою своей заныло. Малыша погубило то, что он покинул защищённый бронёй салон, оказался открытым. Автоматная очередь вспорола его грудь дырами. Оборвала человеческую жизнь. Браток осел, сползая вниз, кровь то сочилась сквозь чёрную шёлковую рубашку с цветами. — Твари! — дико заорал Жора. Браток вылез с другой стороны, с водительского, используя массивный корпус американца для защиты своего массивного тела. Вслепую выставил ствол, отстреливаясь, высаживая обойму за обоймой в сторону вспышек. Из пробитого радиатора джипа свистя повалил густой белый дым, заливая дорогу антифризом. Квадратный американец терял свою жизнь, умирал на глазах, но его стальное сердце-капсула продолжала защищать. А вот съехавшая в кювет БМВ Е34 выиграла время. Нападавшие, будущие мертвецы, полностью переключились на расстрел джипа, посчитав улетевшего в кювет немца лёгкой добычей. Не зная, что броня спасла всех как могла. — Сука! — заорал громко Петя. — Целы? Стволы! Пошли! — скомандовал жёстко он, толкая тяжёлую водительскую дверь. Перед глазами всё ещё стоял образ Сони. Такой хрупкой и уязвимой. Беременной. Но думать было некогда. Четверо братков вылезли из машины со стволами, готовые ко всему, когда к ним только подошли левые с автоматами, не ожидая, что кто-то вообще там целый и живой. Любая легковушка после такого превратилась бы в гору металлолома с трупаками внутри. Братки, прикрываясь измятым, надёжным корпусом немецкого седана, покрытым глубокими царапинами, стреляли первыми. Казак и Костян дали плотные выстрелы по подходящим фигурам. Первые же пули срезали идущего впереди автоматчика, он упал в придорожную грязь как свинья. Второй успел вскинуть ствол, но Петя хладнокровно нажал на спуск дважды. Две вспышки озарили его лицо. Пули вошли нападавшему точно в корпус, отбрасывая назад. Ночную тишину владимирской трассы окончательно разорвал грохот криминальной бойни. Прошло всего два часа, когда колесо криминального правосудия завертелось сильнее до упора, принося братков с автоматами за душами тех, кто забрал Малыша. Те, кто исполнял грязный приказ, даже до базы не успели доехать, когда в тупике их зажали две БМВ е28 «Акулы», пришедшие на запах крови. Их нашли в старой промзоне за городом. Из двух немецких «Акул» повылетали братки с автоматами на перевес, открыв стрельбу не глядя прямо по машинам врагов, расправляясь совершенно бесчувственно. Без криков, без предупреждения. Как их, так и они. Стрелявших на трассе парней просто раскатывали в упор прямо в салоне их собственной машины. Тяжёлые свинцовые пули дырявили дешёвую обшивку, не оставив нападавшим ни единого шанса на спасение, только свет в конце тоннеля. Только кровь, растёкшаяся по разбитому лобовому стеклу, и брошенные автоматы. Город Владимир не прощал беспредела. За покушение на авторитетных лиц платили единственной валютой собственными никчёмными жизнями. И эта плата была внесена как платёж в будущее. Пока Карасев и Жорик с Авдеем расправлялись с верхушкой тех, кто отдал приказ. В квартире... Карасева до дома закинул другой браток Антоха, на другом Гранд Чероки, потерявшем сегодня своего стального брата-близнеца. Оба молчали внутри. Сама же «Тридцатьчетвёрка» завелась обрывисто, ворча мотором, довезла на честном слове до коттеджа Жигалина со страшным стуком в подвеске и прямо там встала памятником. Окончательно умирая. Выполняя свою последнюю задачу — защитить и уберечь хозяина. Немец, служивший верой и правдой, отдал последние силы. Умер в один день с американцем. Для Пети эта машина была им самим. Его душой, отдушиной в стальной коробке. А её убили. Теперь она принадлежит только утилю вместе с Чироки, ибо оба были засвечены после такого. Восстанавливать такие тачки, как бы на душе не было паршиво, подгон для ментов, чтобы копали под них. Телефон он не брал, только улыбался с оскалом, когда шмалял по тем придуркам, что заказали их. В квартире он увидел другую картину. Он ожидал тепло дома, запах Сониной кожи и что она уже спит сладко в их постели. Но нет. Внутри — мент, в котором он разглядел одного из прикормленных Жигалинскими братками, врач в белом халате, выходящий из квартиры. Соседки и сосед, пришедшие на помочь Соне, прошли как свидетели. И были выведены из квартиры, а Валерию Михайловну уже упаковали врачи, заломав ей руки ещё до приезда Пети. Дверь в ванную комнату нараспашку, а там сама ванная, переполненная водой, жидкость на полу вместе с банками и полотенцами. И, оценив обстановку быстрым взглядом, до него начала доходить картинка. — Какого хуя? — рыкнул он. Голос сел, сорванный. Прямо в грязной обуви он прошёл из коридора в спальню. На паркете оставались чёрные следы от пыли и грязи владимирских дорог, перемешанные с водой. Подкормленный мент сразу встал со стула, пытаясь подойти к Петру, когда Карасев, увидев состояние Сони, оттолкнул мента плечом как пустую коробку с говном. Кудрявый сжал челюсть, на миг застыв, и резко обернулся к менту. Кровь, разгорячённая сегодняшними событиями, вскипела вновь, ударив виски огненным пульсом. В голове страшной вспышкой пронеслось видение на трассе: Соня в белом платье, защищающая руками свой округлый живот. Она знала или предупреждала. Они спасались от безумия той, что ждала их дома. Или спасали жизнь самого Карасева. А потом в их доме она вся мокрая, никакая, и мужик вокруг разрухи. — Ты че с ней сделал, сука!? — повысил голос парень. Зрачки его расширились, сами глаза были краснючими. Тело его подёргивалось. Он неожиданно схватил легавого за шею и прямо коленом со всей злости ударил его в живот. — Сука, отвечай! — Петь... не надо... — тихо затараторила Софья. Мент захрипел, складываясь пополам, не в силах опуститься, пока ладонь Карасева держала его за шею. Весок почувствовал холодный металл боевого ТТ. — Карасев, не глупи! — пробормотал мент, закрывая глаза. — Бытовуха! Мать её пыталась утопить! Соседи наряд вызвали! После этого в котелке у Карасева что-то щёлкнуло, и, перевернув пистолет, прямо рукоятью заехал менту со всей дури в челюсть. — Вали отсюда! — оттолкнул Петя от себя легавого, хватая обратно за грудки как тряпичную куклу туда-сюда. И выволок из хаты. Блондинка сидела, обёрнутая в одеяло, прижимая к себе свои колени, опустив на них голову, с сохнущими волосами. И даже в тёплой обстановке её трясло, а сердце не унималось. Каждый вздох давался как первый, самый лучший. Воздух, которого чуть не лишила её родная мать. Карасев рванул к постели, коленом в джинсах вставая на чистое бельё. Он сгрёб к себе Калинину вместе с одеялом, чувствуя, как дрожит хрупкое тело. Пересушенными, потрескавшимися губами вдавливаясь в волосы на макушке. Сейчас они пахли не её привычным шампунем, а мылом и химически резким. Его передёрнуло от этого запаха сильнее, чем вид крови на асфальте. Он начал целовать её чаще. Выцеловывая этот проклятый день. — Соф! — шёпот не удался, слова вырвались из горла громко. — Софочка! — Петь... — тихонечко заговорила Софа, ища спасительное тепло Карася. — Как она здесь оказалась?! — прошипел он сквозь зубы, положив одну ладонь Соне на щёку, большим пальцем поглаживая по коже. — Это я дверь открыла, думала ты, — всхлипнула Соня. Она цеплялась за локти Пети, подняв к нему голову. — А она зашла! Кричать стала! — Че ты творишь, а?! — он схватил её за плечи, встряхивая. — В глазок разучилась смотреть?! Кто так двери открывает?! Нам нахуя глазок?! А если бы соседи не припёрлись?! Соня, блять! — Я тебя так ждала! Так надеялась, что придёшь! — разрыдалась сильнее Соня. Лицо покраснело, заплывая ручьями слёз. Он замолк. Смотрел на неё мокрую, зареванную. Сколько уже можно было терпеть всю эту ебетень от её родни? Сколько его ангел будет страдать? Его могло не стать, её могло уже не быть. Каждый остался бы думать, что второй их оставил. Скорее всего их даже вместе не положили, но даты смерти были бы одни. А он жить хотел. С ней жить. Пусть эти твари все передохнут, а они будут жить вопреки. Петя опустился на постель и притянул её к своей груди, прижимая к себе сквозь одеяло. — Блять... — выдохнул он. Она тряслась, ревела и задыхалась иногда от своих же слёз. Вцепилась в него цепной хваткой, боясь, что он сейчас сам исчезнет. Пока укачивал её как ребёнка. Неловко и грубовато. Ему это нужно было не меньше, чем ей. — Котёнок мой, посмотри на меня... — просил так судорожно. Она подняла на него голову, поджимая свой подбородок, чувствуя, как от него пахнет порохом, маслом и чем-то металлическим в перемешку с потом. Затем оглянула его, рассматривая. На коленях джинс — грязь, майка вся потрёпанная, со странными зацепками, костяшки красные, сбитые, а лицо вообще помятое, только жевалки гуляют, кудри спутаны. — Что случилось? — спросила Софья с испугом. — Это мои дела, не думай о них, — уверял Карасев, стянув майку через голову, наклонился и разулся, придвигаясь к ней. — Как так? — истерично возразила она. — Ты весь грязный, черти что! Тебя убить пытались? — Хотя бы не родная мать! — отрезал Карасев. — Ты не обо мне думай, а о себе! Петя дотянулся до подушки, подкладывая под свою голову, и надавил на девичье тело, чтобы легла на него. Соня раскрыла одеяло, под низом вместо мокрого халата была просто сухая футболка, но когда она накрыла себя и него этим одеялом, ложась щекой к груди, он ощутил, какой липкой была её кожа. И как долго оба не могли прийти в себя ночью, болезненно в своей стихии цепляясь друг за друга как за последние оплоты жизни. Осторожно разбирал пряди спутанных волос, заправляя за ухо. Она играла пальцами по его груди, чувствуя, как грохочет сердце парня. Постепенно её дыхание выравнилось, иногда только неожиданно всхлипывала. — Я так боялась, что больше тебя не увижу... — Тогда тебе придётся каждый день меня лицезреть. Вот только Валерия Михайловна вряд ли долго проживёт в психушке и не будет «случайно» найдена повешенной насильно кем-то из персонала.