Кошка в подвале инквизиции

      Меня зовут Рена. Мне девятнадцать. Я ведьма, но не та, что варит зелья и поёт при луне. А та, что сидит в подвале у инквизиции. Я читаю память через касание. Мои пальцы видят всё. Дрожь руки убийцы на рукоятке ножа, холодок лжи на чашке, липкий страх на детской туфельке. Я не колдую. Я просто знаю. И этого довольно, чтобы меня боялись.       Инквизиция взяла меня три года назад. Мать только что сожгли, она была настоящей ведьмой, сильной. Думаю, она бы не попалась, если бы не хотела подарить мне нормальное детство, а не в бегах. Меня должны были сжечь следом, но вмешался он. Этьен. Высокий, тёмноволосый, с рубцом через левую бровь. Он сказал комиссии: «Девчонка не колдует. Она чувствует. Это не магия, это уродство. Уродство можно использовать». Меня не сожгли. Меня заперли в подвале. Я перебираю вещи, касаюсь запястий и говорю правду. Только правду. Но никогда всю.       Он приходит часто, но никогда не говорит без дела. Я тоже. Сначала из страха, что он передумает и всё же сожжёт меня, а после по привычке. Приводит подследственных, приносит вещдоки. Иногда просто сидит у двери, пока я работаю. Молчит. Смотрит в стену. Однажды он забыл на столе перчатку. Я коснулась её, пока он выходил. Увидела его мать, её сожгли, когда ему было одиннадцать. Увидела отца, который не бил, но перестал разговаривать с сыном навсегда. Увидела первый костёр, который Этьен развёл сам, в пятнадцать. Я никогда не говорила ему, что знаю. Боялась. Или жалела. Или не хотела, чтобы он перестал приходить.

***

      В апреле привели мальчишку. Лет пятнадцати, с рассечённой губой. Сгорел дом, погибла женщина с тремя детьми. Подозревали колдовство, пламя было синим, горело слишком быстро.       — Признания нет, — сказал Этьен. — Прочитай.       Я коснулась запястья. Никакой магии. Масло. Факел. Злоба. Отец мальчишки повесился, когда его мать ушла к другому. Женщина в доме была новой женой отца. Дети сводными братьями и сёстрами. Мальчишка не мстил, он наказывал.       — Поджог, — сказала я. — Не колдовство. Мотив месть за отца.       Этьен выслушал. Кивнул. Увёл мальчишку. Вечером я узнала, что его сожгли за колдовство. В протоколе синее пламя, противоестественная скорость горения. Про масло ни слова. Ночью я не спала. Я знала, что он сгорел по ложному обвинению в колдовстве, но был виновным. А ещё я знала и другое, что если бы я сказала правду в полный голос, меня бы сожгли вместе с ним. Не за ведьмовство, за то, что мешаю системе работать.

***

      Этьен пришёл на следующее утро. Без бумаг. Сел у двери и долго молчал. Потом сказал:       — Ты знаешь, почему его сожгли.       — Знаю. Потому что правда неудобная.       — Если бы мы признали, что искали не того, начальство спросило бы почему не нашли настоящего? А настоящего нет. Есть только мальчишка с факелом. Но мальчишка с факелом не враг Церкви. Инквизиция не ловит преступников. Инквизиция ловит врагов Церкви. Понимаешь? Я понимала. Системе нужны ведьмы. Если ведьм нет система теряет смысл. А люди, которые в ней работают, теряют всё.       — Ты мог бы подделать протокол иначе, — сказала я. — Спасти его от ложного обвинения.       — Мог. Но тогда я потерял бы должность. А на моё место пришёл бы кто-то другой. Кто-то, кто сжёг бы тебя в первый же день.       — То есть ты держишь меня в клетке ради моего же блага?       Он поднял глаза. В них не было холода. Была бесконечная, как море, усталость.       — Я держу тебя в клетке, потому что не могу иначе. И да, это единственное, что пока сохраняет тебе жизнь.

***

      Через месяц он пришёл ночью. Без стука. Я сидела на подоконнике, грела руки над свечой. Не магия, просто холодно было. Он встал у двери и сказал:       — Меня переводят в столицу. Повышение. Через три дня я уезжаю.       Я смотрела на огонь. Он дрожал.       — Кто займёт твоё место?       — Маркус. Ты его знаешь. Он голосовал за костёр на твоём первом допросе.       Я знала Маркуса. Маленький, лысый, с мокрыми губами и глазами. Он не был жестоким, он был равнодушным. Ведьмы для него были топливом. Костры грели ему руки, он всегда стоял ближе всех к огню.       — Три дня, — сказала я. — Потом что?       Этьен молчал. Я поняла без касания. Маркус не станет держать ведьму в подвале. Сожжёт в первый же день. Просто чтобы начать с чистого листа. Просто чтобы костры горели.       — Ты можешь уйти, — сказал он тихо. — Я знаю про кошку. Я всегда знал.       Я замерла. Свеча дрогнула. Никто не знал про кошку. Это был мой последний секрет, единственное, что осталось от матери. Она научила меня перекидываться, когда мне было десять. Без заклинаний, без ритуалов просто закрыть глаза и вспомнить, как пахнет ночь. Я перекидывалась только в камере, когда никто не видел. Я была уверена, что никто не знает.       — Откуда?       — Я видел. Однажды ночью, два года назад. Я пришёл проверить, спишь ли ты. А на полу сидела кошка. Я сразу понял.       — И ты не сдал меня?       — Я сдал бы тебя, если бы хотел сжечь. Я не хотел.       — Почему?       Он долго смотрел на меня. Потом сказал:       — Потому что ты была полезнее живой.       Я не знала, что ответить. Свеча потрескивала. За окном кричала ночная птица.       — Уходи завтра, — сказал он. — Днём. Когда меня не будет. Перекинешься в камере, выскользнешь в окно. Форточка закрыта, но снаружи простая щеколда. Я открою её утром. Через сад, к реке. Дальше лес. Я оставлю одежду на старом дубе за оградой. Там тёплый плащ и деньги. Утром я приду и обнаружу пустую камеру. Ведьма сбежала, что ещё ожидать от ведьмы. Меня накажут, но не сожгут. Я слишком ценный. Я справлюсь.       — Зачем тебе это? — спросила я. — Ты же сам говорил, что я полезна только в клетке. Это твоя работа. Твоя жизнь.       Он помолчал.       — Моя жизнь кончилась в одиннадцать лет. Всё, что потом, это ожидание. Я устал ждать. Может, если ты выживешь, я хоть что-то сделал правильно.       Я смотрела на него. Высокий. Красивый. Пахнет свободой. Он предлагал мне жизнь. Не потому что любил, может, и любил, но не в этом дело. А потому что устал быть винтиком. Потому что мальчишка, сгоревший заживо, что-то сломал в нём окончательно.       — Хорошо, — сказала я. — Завтра.       Он кивнул. Вышел.       Я не спала. Сидела на подоконнике и смотрела на звёзды. Думала о матери. О том, как она учила меня перекидываться. О том, как пахнет ночь мокрой землёй и мышами. О том, что завтра я буду свободна. Впервые за три года.

***

      На следующий день Этьен уехал по делам в соседний город. Я осталась одна. В полдень перекинулась привычно, легко, как будто сбросила старую кожу. Кошкой всё иначе, мир сужается до звуков и запахов, страх уходит, остаётся только холодное любопытство и точное знание каждого движения. Я прыгнула на подоконник. Форточка была приоткрыта, он сдержал слово. Я потянула её лапой. Щеколда снаружи была отодвинута. Никто не докажет, что это сделал он. Я выскользнула наружу. Через сад, мимо спящего стражника, к ограде. Выбралась наружу. Старый дуб стоял у реки. На ветке висел узел, в нем плащ, тёплый, шерстяной, и кошелёк с серебром. Плащ пах Этьеном. Я постояла минуту. Потом пошла к лесу.       Я углублялась в лес. Ветки цеплялись за плащ, пахло прелой листвой и рекой. Я не оглядывалась. Я знала, что он стоит у восточных ворот, не потому что ждал меня, а потому что так совпало. Он смотрел в сторону леса. Может быть, увидел край моего плаща между стволами. Может быть, нет. Какая разница.       Дым от городских труб остался позади. Лес принимал меня, как принимает всё живое, что не хочет умирать. Я шла и думала, он дал мне выбор. Не плохой, не кривой, самый настоящий. Он знал про кошку два года и молчал. Он открыл форточку, хотя за такое сжигают. Он оставил плащ и деньги, хотя мог просто уйти и забыть. Он дал мне шанс. И я им воспользовалась.       Где-то позади остался подвал. Запах гари. Скрип пера по протоколам. Мальчишка, который наказывал, а его сожгли за колдовство. Моя мать, чей голос я помнила только в запахе ночи. И человек с рубцом через бровь, который однажды сказал: «Может, если ты выживешь, я хоть что-то сделал правильно».       Я выжила.       Я думала, что никогда не узнаю, что стало с Этьеном.