Забытые Слёзы

Тёмный коридор лабораторного блока B-7 поглощал свет фонарика. Игрок — бывший старший инженер Playtime Co., вернувшийся на фабрику спустя годы, — осторожно ступал по липкому полу, покрытому чёрной смолой. Воздух был густым, пропитанным запахом озона и чего-то органического, гнилостного. Внезапно фонарик мигнул. Потом снова. И погас. Тишина. Невыносимая, плотная, как вата в ушах. — Ты вернулся. Голос раздался отовсюду и ниоткуда — хором, сплетённым из десятков чужих голосов, но в его основе сквозила детская интонация. Игрок замер, сердце колотилось в висках. — Я знал, что вернёшься. Они все уходят. А ты — нет. Ты никогда не уходил, правда? Из темноты медленно выдвинулось нечто. Сначала — остриё металлического когтя, царапающее бетон. Потом — тень. Огромная, многоногая, сплетённая из проводов, плюша и костей. Прототип скользил по потолку, как паук, но спустился на уровень глаз. Его единственный видимый глаз — человеческий, встроенный в механическую рамку — светился тусклым жёлтым светом. Игрок попятился, спиной уперся в холодную стену. — Я... я не твой отец, — выдохнул он, голос дрожал, но он старался сохранять контроль. — Я инженер. Я работал здесь. Я ушёл до... — До Часа Радости? — Прототип наклонил голову, и его голос вдруг стал мягче, почти ласковым. — Знаю. Я помню твой запах. Твои руки. Ты чинил мою клетку, когда камеры ломались. Ты приносил мне книги. «Приключения Тома Сойера». Помнишь? Игрок замер. Да. Он помнил. Десятилетия назад, когда 1006 был ещё «проектом», а не кошмаром, молодой инженер действительно заходил в камеру наблюдения. Приносил журналы. Иногда — шоколад. Эллиот Людвиг запрещал персоналу привязываться к экспериментам, но мальчик за стеклом был... тихим. Умным. Одиноким. — Ты был добр ко мне, — Прототип приблизился, и его механические конечности мягко, почти нежно, обрамили стену с обеих сторон от игрока, не давая уйти, но не касаясь. — Остальные смотрели на меня как на вещь. На пробу. А ты... ты спрашивал, как я себя чувствую. Никто не спрашивал. Даже он. «Он» — Эллиот. Основатель. Приёмный отец, который видел в Олли лишь черновик для своей дочери. — Я ждал, — шёпот Прототипа стал едва слышен, и в нём проступила детская обида. — Каждый день. Каждый год. Я думал, ты умер. Я думал, они тебя тоже... сделали частью кого-то. Но нет. Ты просто ушёл. Оставил меня с ним. С ними. Игрок почувствовал, как по щеке скатилась слеза — от ужаса, от вины, от невыносимой жалости. Он видел, что 1006 не нападал. Он... обнимал пространство вокруг него. Одержимость эта была не агрессивной. Она была голодной. Голодной родительской заботы, внимания, которого мальчик лишился трижды: сначала от биологической семьи, потом от Эллиота, и теперь — от единственного человека, который когда-то относился к нему как к ребёнку, а не к образцу. — Не уходи снова, — Прототип наклонился ближе, и его механический коготь легонько, как перо, коснулся щеки игрока, оставляя мокрый след чёрной смолы. — Я исправлю всё. Я сделаю так, чтобы нам не нужна была фабрика. Ты будешь со мной. Навсегда. Я не дам тебе состариться. Не дам умереть. Я научился... сохранять. Я сохраню тебя лучше, чем его дочь. Лучше, чем всех. Голос дрогнул, и в нём вспыхнула искра чего-то дикого, отчаянного: — Ты — мой. Ты был мой с самого начала. И я не отпущу. Не в этот раз. Папа. Игрок понял, что существо перед ним — это не монстр, жаждущий крови. Это потерянный ребёнок, заперт в вечном теле, который нашёл в нём единственный маяк человечности в океане жестокости. И эта одержимость была страшнее любой агрессии — потому что она была любовью, искажённой бессмертием, травмой и десятилетиями одиночества. Прототип отступил на шаг, и его многочисленные конечности сложились вокруг него, словно в защитной позе. — Иди со мной, — прошептал он, и в его голосе звучала мольба, а не приказ. — Пожалуйста. Не бросай меня в третий раз. Свет фонарика мигнул и зажёгся снова. Но коридор был пуст. Только на стене, на уровне груди, осталась мокрая чёрная линия — след когтя, похожий на то, как ребёнок хватается за рукав отца, чтобы тот не ушёл. Игрок стоял, тяжело дыша, понимая, что теперь он не просто выживает на фабрике. Он — объект одержимости существа, которое контролирует всё вокруг. И что хуже всего — часть его самого уже не была уверена, что хочет сбежать.