я горжусь собой

      Щелкает таймер, довольно возвещая о готовности, — Майк неуютно ведет плечом, сутулится, пытаясь казаться меньше. Кухня Уилла, на которой он был уже с десяток раз за последние полгода, до сих пор ощущается холодной и чужой, как и начало декабря за окном.       Его квартира — почти Манхэттен. Уилл нечасто ночует здесь, много разъезжая по выставкам. Его карьера идет в гору, и Майк почти с завистью наблюдает за этим из-за своей хрустально-стеклянной ширмы — Нью-Йорк ощущается чужим и диким, хотя о своем решении он до сих пор ни капли не жалеет.       Ни о старшей школе Бишопа, куда его устроила Нэнс, ни о Центре и его первых пробных лекциях, ни о терапии с Фионой, ни о Парк-Слоуп, ни о возобновлении общения с Уиллом.       …ни о чем, в общем-то. Кроме того, что никак не может набраться смелости и прояснить, что именно, черт возьми, между ними происходит.       Это ощущается примерно так, как его взросление в пятнадцать. Уилл казался непонятной напряженной фигурой, а не тем мальчишкой, которого Майк знал, оберегал и любил.       Любил. Что ж, спустя годы терапии он может позволить себе это слово.       Майк усмехается, пялясь на звякнувшую духовку в ответ. Да-да, я идиот, думаешь, не знаю?       Духовка, может, и не знает — ждет появления Уилла, что снова нескончаемо висит на проводе. Грядет новая выставка — на этот раз в Сиэтле. Совсем маленькая и скромная, но для него, как для художника, еще один важный и смелый шаг, Майк знает.       Сколько бы афиши не срывали и не закрашивали черным.       Он ежится от скользкого сквозняка, оправляет рукава свитера, натягивая на пальцы.       Келли вечно подкалывает его за эти свитера, говоря о том, что Майк напоминает ей законсервированного деда из шестидесятых.       Ну и пусть! Если даже в этих свитерах Уилл смотрит на него так… так. Неопределенно и напряженно.       Майку кажется, он додумывает, жалко и наивно грезя о том, что не случилось в его шестнадцать, о том, что он пропустил, боясь даже представить себе такую смелость, какой Уилл тогда, в отличие от него, обладал.       Но сейчас-то ему не шестнадцать.       Он дергает торчащую нитку, нервно прикусывая губу. Как вам кажется, Майк, не повторяете ли вы уже знакомый путь?       Это вопрос Фионы с последней сессии.       Загвоздка в том, что каким бы якобы Храбрым ни был Майк, двигателем их отношений всегда был Уилл. Или то, что случалось с Уиллом.       Майк наскреб в себе смелости ровно на один полный неловких пауз и сумбурных фраз звонок, и этого, казалось, было достаточно.       Но не теперь.       За окном пляшет метель, искрясь в ржавом свете фонарей. Майк тяжело вздыхает — без машины добираться до Сансет-Парк по такой погоде то еще удовольствие.       — Ужас! — разбивает его напряженные страдания возмущенный возглас. Свет на кухне — теплый электрический, вдруг перестает казаться липким и дрожащим, он мягко стелется по холодной темной плитке, согревая и раскрашивая. Уилл — встрепанный и уже переодевшийся после постановки в домашние спортивные штаны и футболку с Человеком-Пауком — тут же заполняет собой все чужое и неловкое пространство.       Его улыбка точно что-то творит с легкими Майка — вдруг он забывает, как дышать, и начинает на счет, по привычке. Квадратное дыхание — четыре на вдох, четыре на выдох. А ведь это всего-то Уилл, знакомый с детства Уилл — с рваной челкой, мягкой карамельной улыбкой и чарующим взглядом из-под ресниц.       Внутри вьются легкие электрические искорки — почти такие, какими становятся снежинки за окном, подлетая к фонарным столбам.       — Что такое? — хмурится Майк, пока Уилл суетливо оглядывается, словно стараясь вернуться в нужное время и пространство. За время телефонных переговоров могло произойти что угодно — вплоть до отмены выставки.       — Да мама никак не угомонится, — вредно фыркает Уилл, цепляясь взглядом за духовку. — О, уже готово? Если ты помнишь, утка у меня не очень удается, но с вином…       — Я не пью, — резко дергает головой Майк. Слова звучат инородно — хочется их выхаркнуть и тут же от них откреститься. Незнакомое со времен университета, пожалуй, а то и раньше, — во время апокалипсиса в шестнадцать лет тебя мало беспокоит законопослушность. Даже если отчим твоей девушки — чертов коп.       — Да-а? — Уилл с интересом на него оглядывается, слепо натягивая прихватки. Челка падает на глаза, и он, фыркая, ее сдувает. — Ты пил пиво на матче, — задумчиво протягивает он. Три недели назад у студенческой команды Лукаса был товарищеский матч с Нью-Йорскими Нэтс, и Уилл захватил Майка с собой, чтобы в четыре руки вытряхивать из подающего надежды баскетболиста подробности о том, как там Макс и трехмесячная малышка Элизабет.       И да, Майк действительно тогда пил пиво. Темное, если быть точным. Он не фанат светлого.       — Это… — Майк неловко морщится, подгибая под стул ноги — все еще старательно стремясь занять поменьше места, пусть и с появлением Уилла его квартира перестает ощущаться такой некомфортной. — С прошлой недели. Фиона выписала рецепт.       — Разве она не?..       — У нее есть лицензия, — отсекает Майк. Никто не настаивает — Уилл только участливо смотрит — но он все равно дает объяснение: — У меня… у меня снова проблемы со сном. Как в старшей школе и универе. Таблетки должны снизить тревогу.       Уилл хмурится на упоминании Хоукинс-Хай — это все еще слепое пятно их дружбы, наспех прикрытое пестрой разноцветной ширмой.       Но Майк еще не готов… не готов говорить о Бетти, о зиме без Уилла, когда рядом — но не рядом, о больнице.       Даже о Блумингтоне проще — тогда-то он уже принял решение перестать врать. Хотя бы себе.       А потом, в последствии, и другим.       Почти полтора года, как Майк не врет, следуя старым заветам из детства. Но… не всегда находит смелость говорить — быть рассказчиком в чужих судьбах неизменно проще.       — Так что там Джойс? — переводит он удобно тему, пока Уилл вытаскивает противень с обещанной уткой. Аромат такой, что Майк заведомо сомневается в заверениях о ее сухости.       Все эти полгода возобновившегося общения Уилл готовит для него — и у себя дома, и у Майка в Сансет-Парк, хотя вообще-то долгие годы было ровным счетом наоборот. У Майка был многолетний опыт помощи маме, вечно изобретавшей съедобные шедевры, Уилл же привык перебиваться чем-то простым и быстрым, не имея перед глазами подобного примера.       И это одно из тех слепых пятен, что Майк открыл для себя за время общения здесь, в Нью-Йорке. Пока он рыдал, дрочил на мужчин в откровенных журналах и писал пошлые от слова дурновкусие стихи, Уилл узнавал Нью-Йорк и себя. Учился и по-настоящему жил.       Знать это сейчас — и тепло, и горько. Как и с завистью смотреть из-за хрустально-стеклянной ширмы на того, кем стал его Уилл, мальчишка, с которым они сочиняли целые миры в его подвале и были вдвоем против целого мира.       Иногда Майку кажется, что только он помнит то далекое наивное прошлое, — неизбежная участь рассказчика. Но Уилл из раза в раз умеет его удивлять.       И все же Майк боится, панически боится нарушить это устоявшееся хрупкое равновесие, шаткую дружбу, даже если видит очевидные сигналы — сколько бы Келли не шутила про его слепоту и очки, Майк их видит.       Может, Уилл тоже боится?       Потому что тоже помнит их — двух маленьких мальчиков, вдвоем против целого мира?       — О, мама, — Уилл хмурится, опуская противень на деревянную доску на столе. — Ничего нового, — он взмахивает рукой в прихватке, недовольно фыркая. — Ей обязательно надо знать все. Иногда я думаю, что она бы и сколько раз в день я дрочу спрашивала, но пока что рамки приличия не позволяют, — не то, чтобы весело хмыкает Уилл и со вздохом опускается на соседний стул. Тот взволнованно скрипит — это не рухлядь, это винтаж!       — И сколько же раз в день ты дрочишь? — неловко пытается пошутить Майк. И продолжает прежде, чем дожидается ответа от Уилла — тот теперь за словом в карман совсем не лезет, действительно ведь ответит, и он не уснет, думая о том, как и где, примерно всю ночь. Все выходные. Может быть, всю жизнь. — А вообще… она же просто волнуется, наверное? Моя тоже довольно часто звонила, ну, раньше.       — До того, как ты?.. — теперь уже Уилл пугливо мнется.       — До моего каминг-аута, — не дает долго цвести этой заминке Майк. Да, теперь он говорит об этом. Прямо так, вслух. — Но… дело не в нем, — он выплевывает неловкий смешок. — У нас… мы будто потеряли контакт. А в Блумингтоне мы болтали каждую неделю. Я просто не хочу… не хочу, наверное, чтобы вы с Джойс тоже… потеряли друг друга.       — О, Майк, — Уилл выдыхает его имя так, что внутренности враз поджимаются, и закатывает глаза. Со вздохом откидывается на спинку стула. — Если бы это происходило каждую неделю! Мы говорили вчера, понимаешь? Всего-лишь вчера! — он тяжело вздыхает. — И я учусь говорить ей «нет».       Уилл дергает локтем, возмущенно звенят столовые приборы.       Утка, запеченная с овощами, так и манит взгляд, живот едва не урчит — Майк не успел пообедать в школе, а ведь уже десятый час! Но он временно отмахивается — любая еда меркнет, если напротив него сидит Уилл, опаляя своим мягким, чуть зеленоватым взглядом.       Напоминает Лихолесье в Хоукинсе, такое же буйное и чарующее.       Уилл неотвратимо манит, как магнит. Может быть, всю его осознанную и неосознанную жизнь манит, просто долгое время Майк не задумывался.       А когда задумался, стало слишком поздно.       Случилась старшая школа, случился Блумингтон — и теперь, наконец, случился Нью-Йорк, когда у них примерно равные условия, примерно пополам разделенная честность.       Майк просто старается быть хорошим другом. Тем, кем должен был быть все эти годы.       Но, честно говоря, этот сумасшедший взгляд Уилла — плещется Лихолесье — откровенно портит его планы. Потому что говори тот о Джойс, о Хоппере, да хоть о внешней политике Америки!.. Майк не сможет оторвать взгляда от его изгибающихся в короткой улыбке губ. Мозолит глаза родинка над верхней — хочется коснуться пальцем.       Но приходится — вилки. И вспомнить все же о гребанной утке. Ну, и Джойс.       — Паршиво, — только и выдыхает неловко Майк, отводя взгляд куда-то в сторону духовки, у которой все еще нет ни единого ответа. — Кажется, первое, чему я научился, — это посылать родителей.       — Завидую, — искренне вздыхает Уилл, следуя его примеру с уткой. Режет ее на мелкие кусочки, скребя ножом по желтой «икеевской» тарелке. Майк бы хотел себе набор таких, но ехать ради такого в Калифорнию… нет уж. — Я просто понимаю, почему она это делает, и поэтому… не могу так просто, — Уилл морщится.       — И почему она это делает? — старается звучать мягко Майк. Уилл и в детстве неохотно делился проблемами в семье, предпочитая делать вид, что все нормально — лишь бы никто не беспокоился.       И все же неизменно шел именно к Майку, если искал спокойствия и безопасности. Долгое время ему, Майку, удавалось их давать.       Вдвоем против целого мира.       — Она… искупляет вину, — Уилл пожимает плечами, словно это довольно очевидно. — За отца, за невнимательность, за Изнанку… хрен ее знает, за что еще. Вот только… поздновато, правда? Мне уже третий десяток!..       — Говоришь так, будто ты престарелый дед, — весело фыркает Майк и наконец опускает на язык кусочек индейки с бататом, едва не закатывая глаза от удовольствия. И ничего не сухая! И даже без вина вполне возможно обойтись!       Фиона была права, алкоголь не делает его жизнь красочнее.       Как, в общем-то, и не делал никогда жизнь матери. Просто это был ее способ справиться. Ну, какое-то время.       У Майка свои способы.       И теперь в них даже не входят самоедство и депривация сна!       — У Уилла Мудрого была борода, — задумчиво протягивает Уилл, усмехаясь. Смотрит-смотрит-смотрит из-под ресниц так, словно седая борода Уилла Мудрого — как у Гэндальфа! — положенное им начало флирта. Кожа Майка идет мурашками от того, как пляшут искры внутри от одного только этого взгляда.       — И проблемы с потенцией? — Майк вздергивает бровь.       — Ты все-таки хочешь узнать, сколько раз в день я дрочу? — хмыкает Уилл, и явно несерьезно, но все-таки скользит в его голосе что-то теплое, мягкое, почти обжигающее. Та самая грань, по которой они бродят последние месяцы, едва не оступаясь. Майк с видом жаждущей добычи акулы внимательно отслеживает каждый Уиллов шаг и, конечно, мечтает об этом — о том, чтобы тот наконец ступил мимо.       И этот гребанный снежный ком хлынул на них лавиной.       — Может быть, — растягивает губы в тонкой улыбке Майк. — Имитирую Джойс.       — Вот уж спасибо, — с наигранным восторгом фыркает Уилл и недовольно надкусывает кусочек утки. — Мне хватит и одной мамочки за глаза, — еще дожевывая, бубнит он.       И выглядит до того милым, что Майку хочется его расцеловать. Всюду, куда он смог бы дотянуться, усеять короткими чмоками все лицо, такое знакомое, такое прекрасное, что сердце щемит.       А в глазах Уилла плещется Лихолесье.       — Ты, — Майк откашливается. — Если честно, молодец. Что, ну… учишься говорить ей «нет». Отстаиваешь себя.       — Иначе она не научится, — кивает согласно Уилл. — Ей нужно самой справляться со своим чувством вины, а не за мой счет. И все-таки каким куском дерьма я себя чувствую всякий раз!..       — Ты потрясающий, — вырывается почти против воли. Взгляд Уилла мгновенно прикипает к его лицу, и Майк физически ощущает, как жар расползается по щекам. — Правда, Уилл, потрясающий, — не отступает он. Хотя бы крупица честности, хотя бы один кривой шаг мимо. — Ты… столько всего пережил! И все еще продолжаешь справляться! Ты даже границы очерчиваешь мягко! Я всегда тобой восхищался, — Майк дергает головой, опускает взгляд в тарелку.       Утка с овощами предательски не дают никаких ответов.       — На самом деле, — Майк делает глубокий шумный вдох. — Когда я говорил с родителями о себе, я думал о твоем каминг-ауте. Каким ты был смелым — и это придало смелости мне.       — Черт, — Уилл рвано вздыхает. Майк поднимает взгляд — и Лихолесье грозит пролиться слезами. Взгляд Уилла такой влажный и робкий, что его немедленно хочется стиснуть в объятиях. — Мне было так страшно тогда.       — Мне все еще жаль, что ты проходил через это в одиночку, — тихо бормочет Майк. — Я не… я даже не догадывался, представляешь? Все мысли были заняты только собственным кризисом.       — Ты про Арианду? — мгновенно мрачнеет Уилл. Майк морщится. При упоминании Эл-Джейн-Ариадны теперь это его непроизвольная искренняя реакция. Он вздыхает, смотрит — плещется Лихолесье, хмурятся брови.       И — хотя бы один кривой шаг мимо.       — Про тебя, вообще-то, — неловко улыбается Майк.       Выходит, что собственный.       Нога под столом начинает непроизвольно нервно дергаться.       — Что?.. — Уилл давится воздухом.       — Ты был моим «прозрением», — хмыкает Майк. — Ну и… порно-журналы в Блумингтоне. Просто… знаешь, мне было слишком страшно даже допустить такую мысль. И о себе, и о… тебе.       — Черт возьми, — растерянно выдыхает Уилл, качая головой. Его голос резко повышается на пару тонов. — Ты точно не пьешь? Думаю, мне не помешал бы бокал.       — Уилл, — нервно выдыхает Майк — какого черта он натворил? как можно так легко и ненавязчиво испортить едва-едва выстроенную заново дружбу? вдруг именно это его признание будет фатальным? блядь, не надо было слушать Фиону, пошла на хрен эта искренность! — Это ничего не меняет, правда? Ты… я рад снова быть твоим другом, — скороговоркой выпаливает он, продолжая нервно потряхивать ногой — так, что вилки на столе начинают тревожно позвякивать.       — Да, — бесцветно произносит Уилл, опуская взгляд в свою тарелку. — Спасибо. Черт… я тоже рад, Майк. Просто это… надо уложить в голове, — растерянно выдыхает он.       черт возьми, черт возьми, черт возьми.              Нужно срочно спасать ситуацию!       — Могу помочь отвлечься, — хмыкает Майк, опуская подбородок на сложенные ладони. Уилл переводит на него недоверчивый взгляд с легким прищуром. — Я, кстати, дрочу три раза в день, — после короткой паузы выпаливает он с нервной улыбкой. И — кажется, работает!       — Майкл Уилер! — Уилл на секунду округляет глаза, возмущенно вздыхая, но тут же с интересом подается вперед. — Строго по расписанию, на завтрак, обед и ужин? Так живут современные учителя?       — Фу, — Майк морщит нос и показательно кривится. — Ты делаешь это двусмысленным. И… нет, обедаю я в школе. Два раза перед сном.       — Черт возьми, Майк! — Уилл рассыпается неловким смехом, качая головой. Но в его взгляде снова плещется Лихолесье. Кажется, ситуация спасена, они снова осторожно переваливаются строго на острую грань, не заходя за.       И все же Майк понемногу раскрашивает еще одно слепое пятно их дружбы.       Может, однажды он найдет в себе смелость на… на все? Расскажет Уиллу. О себе, о своих сумбурных чувствах, что, кажется, были с ним всегда, но сейчас достигли особой яркости в этой безумной палитре.       И будет тем, кто проводит на этой кухне каждый вечер. Иногда берет на себя разговоры с Джойс. Ездит с Уиллом на выставки.       И, в конце концов, доподлинно знает, сколько раз в день тот дрочит.       Может — Майк едва не задыхается от одной только безумной мысли — будет тем, кто этому способствует. Тем, кто дрочит Уиллу. Тем, из-за кого тот будет задыхаться на смятых простынях.       Майк ерзает, дергается — позвоночник пронзает дрожью.       Ему бы еще немного смелости.       За окном пляшет декабрьская метель. Снежинки окрашиваются жизнерадостной ржавчиной, подлетая к фонарным столбам. Когда он столкнулся с Уиллом в «Центре», было удушливое жаркое лето. Майк стоял у стойки на входе, набирая бесплатные презервативы из мисочки. В школе Бишопа платили так себе, а аренда жилья казалась почти неподъемной, но он уже отыскал в себе смелость, чтобы посещать встречи здесь и исследовать свою ориентацию на практике. Да и кто бы отказался от бесплатных презервативов?       Но не в тот момент, когда к той же стойке подошел Уилл. Правда, Майку повезло, и тот всего лишь неловко улыбнулся и посоветовал потерпеть до следующей недели, когда завезут другие — тоньше и прочнее. И — оставил свой номер. Первым проявил смелость, но не давил и не требовал объяснений — какого это черта Майк забыл в кризисном ЛГБТ-центре?       Не требовал — но он все равно объяснил. Позже, когда набрался смелости на звонок.       И Уилл ответил.       Уилл отвечал на каждое его действие, каждый сигнал все эти полгода, благосклонно принимая весь этот сумбурный ворох смятения, каким все еще был Майк.       Он все еще разбирался. И разбирается.       Но понимает себя все лучше.       Все лучше понимает, что хочет этого — метель, дурацкую утку, разговоры о родителях, неловкий флирт о бороде Уилла Мудрого и мастурбации. Все, что только Уилл готов ему дать.       Майк думает — он скажет. В Рождество, вполне символично и романтично? Пора желаний, подарков и счастья, пестрые гирлянды, елочные украшения, звон колокольчиков. Даже если Уилл не сделает шаг навстречу до этого момента, он скажет. Наскребет в себе еще немного смелости и честности.       Потому что во взгляде напротив плещется Лихолесье, а у него самого искры тлеют внутри от каждой нечаянной улыбки.       Как вам кажется, Майк, не повторяете ли вы уже знакомый путь?       Не повторяет.       Уже почти полтора года Майкл Уилер не врет.       И в этот раз он тоже найдет в себе честность.